Ожидание

      Десятки пар ног спешно шагали по узкой улочке Зборова, поднимая кубы пыли. Леви с трудом поспевал за мамой, которая до боли сжимала его руку.              — Schneller! Быстро! — то и дело доносилось до Леви.              И он шёл быстрей. Задыхался от пыли, спотыкался о камни и чьи-то утерянные башмаки, но шёл. Остановиться — смерть. Упасть — смерть.              Десятки пар ног продолжали шагать по узкой улочке, некогда утопавшей в зелени деревьев. Теперь их нет — срублены, повалены, вывезены — но даже если бы и были… Кому сейчас есть дело до деревьев.              — Judishen Schwein!              Раздался звук выстрела.              На мгновенье все замерли, но тут же зашагали вперёд.              — Не смотри, солнышко, — тихо сказала мама.              Но было поздно. Леви успел краем глаза заметить простреленную голову и гримасу боли на лице Акима — доброго толстого пекаря, раздававшего детишкам сладости на каждый праздник.              Леви крепче схватился за мамину руку, закрыл глаза, но тут же открыл, чтобы мёртвое лицо не возникло перед ним ещё раз.              Смерть Леви видел и раньше. Много смертей — целых пять или даже шесть. Но они были далеко: в конце улицы, через два дома, на пороге старой церквушки, на большом дубе, что рядом с рынком, на рынке — Леви помнил каждую из них. Но так близко он увидел смерть впервые. И она показалась Леви самой страшной. Потому что впервые смотрела на Леви взглядом мёртвых глаз.              — Stopp! Stopp!       Они остановились у покосившегося забора рядом с Домом культуры.              — Frau und Kinder, zuerst! Frau und Kinder, zuerst!              Леви почувствовал, как мама крепче сжала его руку.              Мужчин заталкивали в здание Дома культуры, подгоняя пинками и криками. Женщины и дети двигались дальше.              Вопросы никто не задавал. Больше никто.              — Леви, — тихий голос матери вырвал его из размышлений, — держись за мою юбку.              Он послушно кивнул и крепко схватился за грубую выцветшую ткань со странным узором. Узор Леви мало заинтересовал, и он продолжил смотреть по сторонам, разглядывая полуразрушенные и заброшенные дома, поросшие бурьянами, пни, оставшиеся от деревьев, и покосившиеся заборы. Увидев поломанные качели, Леви грустно вздохнул. Когда-то они приходили сюда с мамой и дядей Кенни. Мама тогда часто надевала цветастые юбки, ткань для которых покупала у тётушки Рады — голосистой цыганки из ансамбля, что часто выступал в Доме культуры, а выкройки — у бабы Теклы, проработавшей всю жизнь в местном ТЮЗе костюмершей.              Теперь цветастых юбок не стало. Как не стало тётушки Рады. И бабы Теклы. И дяди Кенни.              Мама ничего не рассказывала Леви, но Леви всё и сам понимал.              Ноченькой тёмною, ноченькой лунною       Спи, моя звёздочка яркая.       Ноченькой тёмною, ноченькой лунною       Спи же, моя ненаглядная.              Леви поднял голову и улыбнулся — проснулась сестрёнка. Сестрёнку Леви любил, ласково называл то зiронькой, то зоренькой, мог подолгу играть с ней, а когда мама уходила на работу на весь день, то Леви кормил малышку и даже менял подгузники.              Когда девочка родилась, война уже пришла в город. Поэтому на свет она появилась в погребе их дома — среди закруток и мешков картошки, под звук снарядов, разрывавшихся где-то вдалеке.              Но Леви помнил, как мама была счастлива. И знал, что мама верила в скорый конец войны — не может быть такого, чтобы ребёнок, ниспосланный ей свыше, при войне жил.              — Stopp!              Школа. Когда-то была ею. Сейчас здесь расположилось руководство СС и полиции.              В дверях показался бородатый мужчина. Увидев форму, Леви сразу понял, что это офицер.              — Приветствую вас! — Офицер улыбнулся.              Леви смотрел на странного офицера, прижавшись к ноге мамы. Никогда прежде люди, одетые в чёрную форму, не улыбались и не говорили с ними на знакомом языке.              — По приказу группенфюрера вы отправитесь в безопасное место. — Офицер спустился по разваливающимся ступеням. — Мы пришли освободить вас.              Где-то вдалеке раздался выстрел.              — Бездетные и молодые женщины сейчас проследуют за этими солдатами. — Офицер всё с той же улыбкой показал на конвоиров, которые привели людей сюда.              Никто не осмелился спросить, куда их ведут и зачем снова разделяют. Толпа женщин молча двинулась дальше.              Когда школьная дверь закрылась, Леви решился осмотреться. Их осталось десять человек — кроме мамы из взрослых были две женщины, которых Леви часто видел на рынке.              Офицер подошёл ближе, обвёл всех взглядом и направился к тёте Лиде. Леви повернул голову и увидел, как десятилетний Федька, который часто брал его с собой в лес, крепко прижал к себе младшего брата; — офицер протянул руку к его кучерявой голове.              Поступок Федьки отчего-то развеселил офицера и тот засмеялся.              — Ты храбрый. — Он наклонился к мальчику, продолжая посмеиваться.              Федька молчал. Только крепче обнимал брата.              — Ваш сын, пани, останется со мной. — Офицер выпрямился и улыбнулся тёте Лиде. Его ждёт хорошее будущее.              Послышался скрип. Все как по команде посмотрели на школу: в оконных проёмах стояли мужчины в форме и женщины, ранее вошедшие в здание.              — Отойди от меня! — Леви услышал злой шёпот. — Отойди!              Улыбчивый офицер поправил очки и, пройдя мимо Леви, подошёл к источнику звука.              — Добрый день, пани. — Офицер вновь улыбнулся.              Черноволосая женщина с длинной косой, чьё имя Леви забыл, не моргая смотрела на офицера, покачивая маленького ребёнка на руках.              — Это не моя дочь, пусть отойдёт… Не моя дочь, пусть отойдёт… — повторяла она дрожащим голосом, отталкивая от себя девочку лет пятнадцати.              Офицер сделал шаг в сторону девочки и окинул с ног до головы взглядом.              — Молодая пани на вас очень похожа. — Офицер перевёл взгляд на женщину. — Но вам, пани, я поверю.              Кончиками пальцев он приподнял голову девочки за подбородок.              — Молодая пани будет жить и трудиться во благо светлого будущего великой Германии под моим руководством.              Леви внимательно наблюдал за офицером, крепко схватившись за мамину юбку. Офицер ему не нравился.              — Braun, Komm zu mir! — крикнул офицер.              Через открытое окно на первом этаже выпрыгнул солдат.              — Hier? Herr Orbest!              Леви не расслышал шёпот офицера, обращённого к солдату. Зато услышал смех солдата. Тот кивнул и, посмеиваясь, жестами указал всем, кроме Леви с мамой и сестрой, последовать в здание.              Подул резкий ветер, поднимая клубы пыли. Леви закашлялся.              Офицер медленно шёл в их сторону.              Леви почувствовал прикосновение тёплой маминой руки к своей щеке.              — У вас красивые дети, пани.              Леви поднял глаза на офицера — тот улыбался, словно сегодня наступил праздник.              — Какого они возраста?              Вдалеке снова раздался выстрел.              — Сыну шесть лет и дочери один год, пан офицер, — Леви слышал, как дрожал мамин голос.              Офицер подошёл совсем близко.              — Покормите дитя, пани.              Леви рассматривал начищенные до блеска пуговицы.              — Нет-нет, мальчика, пани. Покормите и сына.              Леви отвлёкся от разглядывания пуговиц,              — Садитесь на землю, пани, так будет удобней.              Леви посмотрел на маму: вздрагивая всем телом, она опустилась вниз и села прямо на пыльную дорогу.              — Что же вы медлите, пани. — Офицер всё так же улыбался.              Леви обнял маму и прижался к ней.              — Вам следует поторопиться, пани. — Офицер слегка наклонился вперёд.              Леви почувствовал, как мама дрожащей рукой потянула его вниз. Он послушно сел рядом.              — Я пока подержу вашу дочь, пани. — Офицер наклонился ещё ниже. — Не упрямьтесь, пани.              Леви непонимающе смотрел, как странный офицер теперь баюкает его сестрёнку, которая доверчиво протянула к нему свои руки и принялась теребить бороду.              — Не смотри, солнышко, — прошептала мама, притягивая Леви к себе. — Закрой глаза и не смотри…              На лицо Леви упали капли. Он посмотрел наверх — мама плакала. Он хотел вытереть мамины слёзы, успокоить её, как делал это всегда, но она резко схватила его за руки и покачала головой.              — Не смотри.              Леви послушно закрыл глаза.              Он не открывал их, когда очередной порыв ветра швырнул ему в лицо горсть пыли. Когда слышал треск ткани. Не открыл он их, когда прочувствовал прикосновение дрожащей и непривычно холодной материнской руки, и грязных кончиков пальцев, приоткрывших ему рот. Открыть глаза он захотел, когда ощутил сладковатый привкус молока на губах, но мама крепко прижала его к себе.              Леви ничего не понимал в происходящем, но он был так голоден… Поэтому жадно глотал тёплое молоко, пока мама покачивала его, продолжая прижимать к себе, и уже начал дремать, проваливаясь в сон, где они с мамой снова гуляют в парке, но голос офицера вернул его обратно: на пыльную дорогу у школы, в которой ученикам и учителям теперь нет места.              — Поднимайтесь, пани.              Леви почувствовал, как тут же ослабели материнские объятия. Он открыл глаза и успел увидеть, как мама спешно прячет грудь под одеждой. Леви тут же стыдливо отвёл взгляд.              — Мальчик выглядел очень голодным, и мне стало его жаль.              Офицер прохаживался из стороны в сторону на пару шагов, покачивая на руках уже уснувшую сестру Леви.              — Как я уже сказал, пани, — офицер остановился, — вы должны отправиться в безопасное место, но у вас всех здесь слишком много детей.              Офицер вновь улыбнулся.              — Поэтому существует правило, — он слегка наклонился, — одна мать — одно дитя.              Ветер усилился и вокруг опять поднялась пыль.              — Вам придётся выбрать одного ребёнка, который отправится с вами, пани.              Леви почувствовал, как мама до боли стиснула его плечи руками и медленно осела на землю. По щекам ручьями лились слёзы.              В этот раз офицер поторапливать не стал, лишь молча стоял, покачивая девочку, и улыбался.              — Что станет с моей дочерью?              Леви закашлялся от пыли, которую подняла мама, когда на коленях поползла к офицеру.              — Значит, вы решили выбрать сына?              Офицер сделал несколько шагов назад.              — Это был ваш выбор, пани, помните об этом.              Леви смотрел на офицера. Тот поднял его спящую сестру у себя над головой. И, резко опустив руки, с силой швырнул её прямо в пыль к себе под ноги.              Крик, раздавшийся, казалось, со всех сторон, оглушил Леви. В глазах потемнело.

***

      — Мама, — тихонько позвал он.              Мама вздрогнула и почему-то ответила голосом тёти Лиды.              — Спи, золотко, мама твоя тоже спит, — прошептала она, поглаживая Леви по голове. — Тебе отдохнуть нужно.              Леви хотел было поспорить, но сил не нашлось. И он тут же провалился в глубокий сон.              Проснулся Леви, когда солнце светило, пробиваясь лучами сквозь грязные стёкла. На куче тряпок, служивших ему постелью, рядом с ним, обнявшись, сидели Федька и девочка, от которой вчера отказалась мама. Они раскачивались взад-вперёд, едва слышно поскуливая. Леви стало страшно. Ещё страшней ему стало, когда он понял, что никого больше рядом нет.              — А где моя мама? — всхлипнул Леви.              Федька и девочка тут же повернулись в его сторону.              — Только не плачь! Не смей плакать, — наперебой зашептали они. — Нельзя плакать, а то убьют.              Леви закивал головой и закрыл рот руками. По щекам продолжали течь слёзы.              — Увели всех, — тихо сказала девочка. — Только мы втроём остались.              Леви он показалась очень-очень взрослой.              — Мы когда проснулись, то никого тут уже и не было, — добавил Федька. — Я, дурак, заверещал, как свинья резаная, в дверь колотить принялся, так фриц появился и живо меня прикладом приложил — аж юшка из носа потекла.              Леви посмотрел на распухший нос друга и вновь всхлипнул.              — А я к Федьке кинулась, дак фриц меня схватил и поганым ртом своим сказал «нэ плакат, нето капут», — передразнила фашиста девочка.              Леви обхватил ноги руками и положил на колени подбородок. Девочка села к Леви ближе и обняла его. Федька последовал её примеру.              — Ты главное не плачь, друг. Наша армия им за всё отомстит: и за батьку моего, и за братьев Лизкиных, и за… — мальчик запнулся и крепко-крепко обнял Леви, с силой сжимая его волосы и утыкая лицом в своё плечо. — И за мамку твою с сестрёнкой отомстит.              — Не плачь, не плачь, не плачь… — звучало у Леви в голове.              Но слёзы всё лились. Тихие. Горькие.              Свою маму Леви больше никогда не видел.

***

             — На два года, которые я провёл рядом с тобой, вместо мамы у меня была Лиза. Она же мне и рассказала, как сильно кричала моя мама в ту ночь, подонок!              — Леви, нет!              Но кулак Леви успел столкнуться с лицом уже-не-офицера.              — Да что ты заладил, Смит! — взорвался Леви, переводя взгляд от бородатого человека, стоящего посреди пустого погреба на коленях, на светловолосого мужчину, до этого момента, молча наблюдавшего за происходящим.              Леви сплюнул себе под ноги.              — Двадцать лет… Я ждал этого долгих двадцать лет…              Леви отвернулся, чувствуя, как ком подступает к горлу. Показывать свою слабость перед фашистским отродьем он не хотел.              — Но Лиза не знала, что вы делали с мамой, пока она кричала и звала дочь. — Он до боли стиснул зубы. — А я хочу знать. Знать, что пережила мама перед смертью.              Леви резко повернулся и схватил уже-не-офицера за некогда светлые волосы, которые теперь были покрыты плотным слоем грязи и засохшей крови.              — И не смей говорить, что не помнишь, — прошипел Леви. — Ты всех помнишь. Они у тебя все до единого были записаны, герр Йегер.              Уже-не-офицер улыбнулся окровавленным ртом.              — Ты всё такой же никчёмный щенок, мальчишка Аккерман, — посмеиваясь, произнёс он. — Жаль, я не размозжил тебе голову сапогом, как сделал это с мелким жидовским отродьем, из-за которого твоя драгоценная матушка лишилась рассудка. А ведь могла быть такой хорошей шлюхой.              Леви было кинулся к Йегеру, но Смит, очутившийся в одно мгновенье рядом, крепко схватил его за плечи.              — Уходи, Леви, — спокойно произнёс он.              Леви не шелохнулся.              — Это приказ, капитан Аккерман, — всё тем же тоном проговорил Смит.              «Это приказ», — слова, записанные у каждого военного на подкорке, подействовали на Леви словно ледяной душ.              — Слушаюсь, — вытянувшись по струнке, ответил он, после чего развернулся и поднялся по ступенькам наверх.

***

      — … она, Кушель Аккерман, всё кричала и звала дочь. Тогда я понял, что женщина сошла с ума. Поэтому я принял решение…              Леви слушал голос переводчика, сидя в зале немецкого суда.              Переводчик всё говорил, а Леви слушал, боясь пропустить хоть слово. Слушал, не отрывая взгляда от уже-не-офицера, который больше никогда не будет улыбаться. Слушал, впервые слыша подробности смерти своей мамы.              Когда наступала тишина, мысли роем начинали витать в голове, сменяя друг друга, но Леви отгонял их. Он хотел другого, но знал, что поступил правильно.              Мимолётное прикосновение к руке вывело Леви из оцепенения. И вновь заговорил переводчик: массовые казни, этнические чистки, одиночные убийства мирных жителей, пытки военнопленных и гражданских лиц, изнасилования и грабежи… Казалось, нет ни одного преступления, которым бы не запятнал себя штандартенфюрер Зик Йегер.              За долгие годы — Леви было шестнадцать, когда он присоединился к одной группе добровольцев, что занималась поиском нацистов, — Леви навидался всякого. Но к таким, как Йегер, Леви испытывал особую ненависть. Такие не раскаивались, не чувствовали вины и не мучились угрызениями совести, — в наличии последней у Йегера Леви сомневался. Дай им возможность, и они без малейших колебаний снова отдадут приказ отправить тысячи людей в лагеря смерти, собственными руками убьют младенца на глазах у матери, затравят псами раненного военного… — эта страшная участь постигла лучшего друга Смита — капитана Майка Захариуса. И когда Смит рассказал об этом Леви — как стоял последи лесной поляны, окружённый фашистами, не смея, будучи разведчиком, себя выдать; как видел Майка, который пытался отбиваться от голодных псов палкой, громко крича от боли из-за укусов и перебитых ног, — он был уверен, что Смит поможет убить Йегера. Но Смит упрямо стоял на своём: избирать меру пресечения должен суд, а вершить возмездие своими руками — верный путь к новым войнам.

***

      — Его всё равно казнят, — с мрачной улыбкой произнёс Леви, сидя на лавочке в сквере неподалёку от суда, когда Смит подошёл к нему ближе.              Он посмотрел на Леви и устало покачал головой.              — Дело не только в наказании, Леви, — спокойно сказал Смит. — А в ответственности за содеянное.              Леви молча смотрел в голубые глаза Смита и слушал. Хотелось поспорить, хоть Леви и понимал, что Смит прав — всё же необразованный мальчишка не всегда мог до конца понять «высокие материи», о которых толковал старший товарищ, — но бессмысленные споры Леви не любил. Да и воспитание не позволяло спорить с человеком, заменившем ему отца, ставшим для него наставником, другом, братом. С тем, кого Леви искренне полюбил.              — Пойдём, — сказал Смит, поднимаясь на ноги и держась за остатки правой руки.              Леви молча кивнул — Смит не терпел к себе жалости, — и они направились к гостинице, где сняли номера на время суда.       

***

      — Вот я и дома, мама, — едва слышно прошептал Леви. — Это тебе.              Он положил букетик полевых цветов у камня, под горельефом Скорбящей матери.              Могилу своей мамы Леви не нашёл. Как не нашёл могилу своей маленькой сестры. Он знал, что их нет — фашисты с телами убитых особо не церемонились, — но всё же не терял надежды, продолжая бессмысленные поиски. Однажды судьба привела его сюда — к памятному камню, на которым были выгравированы три коротких слова «Памяти жертв фашизма» — вечное напоминание о страшных преступлениях военных лет. Что-то в облике Скорбящей матери тронуло его. И он, совсем ещё ребёнок, упал на колени и горько заплакал. Перед матерью плакать было не стыдно.              Теперь он вырос. И слёз больше не осталось. Но желание поговорить с мамой стало лишь сильней. Поэтому он четыре раза в год возвращался в родной город.              Почувствовав прикосновение руки на своём плече, Леви накрыл её своей и улыбнулся.              — А это Сми… Это Эрвин, мама.