Страдай, моя маленькая роза~

Что чувствует человек когда он сломлен? Может быть пустоту или слабость? Что угодно, только не радость. Да и чему тут радоваться? Ведь твоя личность, индивидуальность поломана на кучу других осколков или вовсе слеплена по новой. Но самое главное... Давали ли вы своё согласие? Нет?) А что если вас заставили, безвольно сделали по образу чему то, под критерии и вкусы? Что вы тогда будете чувствовать? Человек, чьи внутренности разбиты, как хрупкое стекло, отправляется в мучительное путешествие сквозь воспоминания, каждый шаг — это новая рана, вновь открытая и приправленная сожалением. Они помнят смех, когда-то свободный и необузданный, теперь — далекий, ноющий отголосок. Радость, когда-то яркая, как подсолнух, увяла, оставив только унылый пейзаж печали. Каждая улыбка, когда-то маяк тепла, теперь ощущается как жестокая насмешка, напоминание обо всем, что было утрачено. Они заново переживают моменты триумфа, почести и похвалы, теперь пустые и бессмысленные перед лицом их нынешних страданий. Каждое достижение, когда-то источник гордости, теперь кажется незначительным, мимолетным утешением в море боли. Разум человека — это лабиринт разбитых мечтаний и разрушенных иллюзий, каждый поворот — свежее напоминание об их собственных неудачах и несостоятельности. Они вынуждены столкнуться с частями себя, которые они пытались похоронить, с надломленной душой, которая отказывается срастаться. По мере того, как цикл продолжается, мир человека сужается, его внимание сосредотачивается на боли и душевных страданиях, которые определяют его существование. Они попадают в ловушку этого бесконечного цикла самобичевания, неспособные вырваться из тюрьмы собственного отчаяния.

***

Боль. Душевная и физическая. Это состояние называется – полная потеря себя, как только ты теряешь смысл на своё существование, живя день ото дня словно в дне сурка... Палка и цепи, это единственное что вас объединяет и держит, здесь над землёй, неся клеймо – позор народа. Проходят дни, часы, минуты, вы видите когда наступает новый день, ночь, но всем безразлично на ваше состояние и то что вы чувствуете... Ничего не вернуть, а если даже можно, ничего вы бы не смогли вернуться такова ситуация, таковы ваши условия выживания.. Тушку снимают с палки спустя кучу времени, а тело не может самостоятельно двигаться, настолько истощены, без воды и еды недели... –Надеюсь ты подумал над моим предложением? – мурчит мужчина, держа вас на руках, неся куда-то в даль. Ближе к замку, кажется он в хорошем настроении, раз даже снял ошейник. Тело очень худое, лёгче чем пушинки... Это не жизнь, а выживание.... Чувство брошенной собаки у дороги где-то в дождь или даже в снег. А на сердце скребутся кошки, а самообвинение не прекращается в голове, мысли только и кричал об этом, не замолкая, будто на повторе заедлая пластинка. Истощенная фигура, которую всё дальше и дальше уносит в своё лового Дракон, кажется почти призрачной, как будто она может испариться в холодном воздухе в любой момент. Впалые щеки, изможденный лоб и впалые глаза, которые когда-то искрились жизнью, теперь, кажется, хранят тысячу непролитых слез. Тело тоньше тростника, дрожит с каждым тяжелым вдохом, как будто сама суть жизненной силы медленно высасывается. Хрупкие конечности безвольно и безжизненно болтаются, кожа натянута на выступающие кости, как полупрозрачная мембрана барабана. Несколько прядей тусклых, спутанных волос цепляются за череп, резко контрастируя с блестящими локонами юности. Пальцы, когда-то ловкие и проворные, теперь загибаются в когтеобразные формы, ногти ломкие и пожелтевшие. Изношенная туника висит лохмотьями на костлявых плечах, некогда яркий цвета чёрного оттенка выцвел до тусклого, серого цвета в перемешку с грязью и птичьем помётом. Ткань липнет к вогнутому торсу, материал настолько тонкий, что кажется, будто его выбелили дочиста, лишив тепла и субстанции. Самый большой коридор замка простирается перед двумя силуэтами, как полированная река золота, его полированные стены отражают мерцающий свет факелов в ослепительном показе свечения. Позолоченные молдинги украшают потолок, их замысловатые узоры танцуют в тенях, когда шаги тирана эхом разносятся по священному пространству. Мраморные полы, прохладные и непреклонные под босыми ногами жертвы, мерцают, как полированный оникс, каждый шаг — крошечное эхо в огромной, великолепной комнате. Когда тиран шагает по коридору, держа свою жертву на руках, сцена меняется от царственного великолепия к грубой власти и господству. Мягкий шорох рваной одежды жертвы по богато украшенным одеждам тирана — единственный звук, нарушающий симфонию величия коридора. Хватка тирана, непреклонная и неумолимая, — единственное тепло, которое чувствует жертва, жестокое напоминание об ее беспомощном положении. Лучи солнечного света, проникающие через витражные окна, отбрасывают калейдоскоп цветов на полированный мраморный пол, создавая впечатление, что сам воздух оживлён обещанием богатства и господства. Шаги тирана эхом разносятся по тишине, неторопливый, размеренный шаг, который красноречиво говорит о его непоколебимой уверенности. Его жертва, вялая и безжизненная в его объятиях, кажется второстепенной в великой схеме власти и престижа. Взгляд человека устремлён прямо перед собой, его черты лица — маска холодного расчёта, когда он осматривает своё королевство. Вслед за тираном по коридору тянется шлейф теней, словно сама тьма тянется к его злобной ауре. Воздух пропитан запахом ладана и едва уловимым намеком на кровь, болезненное напоминание о бесчисленных жизнях, которые были отняты или разрушены во имя амбиций тирана. Черныш ничего не отвечает, не может в силу своих возможностей. Лишь тяжело дышит и охает. Почти безжизненное тело жертвы, лишенное тепла и жизненной силы, кажется совершенно неуместным среди величия и богатства, которые их окружают. В непреклонной хватке тирана безжизненное тело качается с каждым размеренным шагом, как тряпичная кукла, свисающая с руки ее владельца. Глаза жертвы, когда-то яркие от надежды на лучшее, теперь тупо смотрят вперед, их зрачки сузились до точек, как будто даже свет сознания погас. Кожа, натянутая на выступающие кости, имеет восковую бледность, как будто сама суть жизни была выкачана из ее поверхности. Пальцы тирана, зарывшиеся в костлявые плечи жертвы, кажутся единственным, что удерживает безжизненное тело от полного падения на землю. Его хватка непреклонна, молчаливое утверждение господства и контроля над душой, которая уже уничтожена. В этот момент жертва — не более чем просто аксессуар власти тирана, мрачное напоминание о бесчисленных жизнях, принесенных в жертву, чтобы утолить его ненасытную жажду господства. Варнер злиться на то что тот и вовсе не может говорить, но ничего не говорит, хотя уже падаёт признаки разрушенния его личного самообладания. Он входит в свой кабинет, кладя того на кровать и приказывая слугам чтобы о его питомце позаботились –напоили, помыли и переодели, ведь не пристало быть неухоженым питомцем~

***

–ешь медленнее. Никто, ведь, не забирает твою пищу Раздался вдруг голос в зале, отражаясь от стен жестоким лезвием, казалось что даже такие простые слова могли нести в себе что-то двусмысленное, злое, полностью противоположное значение. Кто знает, кто знает правильный исход, быть может даже сам Арнир не в силах сказать ответ. Доктор тяжело сглатывает кашу, которая явно не хотела идти в желудок, но её надо было съесть. Не для того чтобы выжить, а для того чтобы не получить наказание похоже чем весеть на столбе суткам под пеклом. Каша, казалось бы, невинный основной продукт завтрака, лежит перед Чернышом как жалкое оправдание для еды. Ее некогда многообещающая кремовая текстура превратилась в комковатую, неаппетитную кашу. Первая ложка, нерешительно поднесенная к губам, открывает рот упрямых, неразбитых комочков, которые отказываются растворяться на языке. Вкус, если его вообще можно так назвать, представляет собой невдохновленную смесь крахмалистой пресности и неприятного оттенка подгоревших или пережаренных ноток. Он цепляется за нёбо неприятной липкостью, оставляя нежеланное послевкусие, которое сохраняется еще долго после того, как ложка отложена. Когда Доктор делает еще один неуверенный укус, текстура больше не привлекательна, комочки упрямо сохраняют свою целостность, несмотря на героические усилия зубов раздробить их. Консистенция неприятно зернистая, как будто кусаешь рот сырой, недоваренной овсянки. Это место кулинарного преступления, гастрономическое мерзость, оскорбляющая чувства и бросающая вызов выносливости желудка. Взгляд Варнера пробегает по одеждам Черныша – черная рубашка, облегающее тело, — это изящный современный шедевр, ее ткань гладкая, как шелк на ощупь. Скроенная так, чтобы подчеркнуть его изгибы, она облегает его торс, материал облегает контуры груди и талии, прежде чем слегка расширяется на бедрах. Вырез горловины скромный, но соблазнительный, тонкий V-образный вырез, который намекает на красоту, скрытую под ней, не открывая слишком многого. Его брюки, также глубокого, насыщенного черного цвета, являются образцом функциональности и стиля. Идеально скроенные, они облегают его ноги, эластичная ткань обеспечивает полный диапазон движений, сохраняя при этом гладкий, обтекаемый вид. Покрой с высокой талией подчеркивает тонкую талию и создает длинную, стройную линию от бедер до лодыжек. Ткань плотная и прочная, но при этом удивительно легкая и удобная, несомненно, выбранная как за ее прочность, так и за легкость движения. Общий эффект его ансамбля — сдержанная элегантность и изысканность, а строгий черный цвет подчеркивает естественную красоту, при этом излучая уверенность и силу. Жалкая попытка насмехаться даже в этой ситуации над жертвой обстоятельств... –ты подумал над моим предложением, глупая букашка? Разносятся слова Повелителя будто гром среди белого дня, даруя чувство смертного приговора... Тяжёлое молчание – ответ того. –Или тебе ещё дать время подумать? Резким движением мужчина оказывается возле своей жертвой, оттягивая волосы и голову Доктора назад. В тот же момент слышится громкий звук падания стула от резкого скачка первого. –ты плохо слышишь меня?) Мурчит Повелитель, сжимая свою руку сильнее на волосах того, оттягивая в сторону. А Доктор не знает что ответить, он стоит застывший, статуя страха и ужаса, пока гнетущая тишина тяжело висит вокруг него, как саван. Каждая фибра его существа вопиет о звуке, о любой передышке от удушающей тишины, которая грозит поглотить его целиком. Но приказ об быстром ответе уже отдан, но что говорить, что делать, ведь цена за непослушание слишком ужасна, чтобы рисковать. Грудь Доктора поднимается и опускается в неглубоких, отрывистых вдохах, единственном признаке смятения, которое бушует внутри. Широко раскрыв глаза от ужаса, он смотрит в землю, желая не встречаться с пронзительным взглядом наблюдателя, чтобы избежать осуждающего суда, который наверняка ждет его за это "тяжкое преступление". В этот момент вынужденной тишины разум его мчится с водоворотом мыслей — мольбы о пощаде, отчаянные молитвы о спасении, неистовые повторы каждого сделанного им шага, который мог бы спровоцировать это смертельное противостояние. Паника охватывает их горло, затрудняя дыхание, сохранение абсолютной устойчивости и тишины, несмотря на первобытное желание бежать, кричать, делать что угодно, кроме этой неестественной, удушающей тишины и грёбаного ответа. Его тело дрожит, невольный ответ на кричащий адреналин, который бежит по венам. –я не хочу .. – отвечает мужчина, кое как собравши свои силы на ответ. Резкий звук. Холодный, но глухой удар об пол... –глупая псина! Посуда, когда-то изящество фарфора и хрусталя, теперь разбивается об пол, словно жестокий, насмешливый хор разрушения. Какофония бьющегося стекла и гремящего фарфора наполняет воздух, резкий контраст с гнетущей тишиной, которая предшествовала этому. Посреди этого хаотичного хаоса лежит Черныш, все его существо поглощено жгучей агонией надвигающегося наказания. Каждая разбитая тарелка, каждая звенящая чашка — яркое, мучительное напоминание о невыносимых муках, которые его ждут. Знание того, что его проступки будут встречены с неумолимой жестокостью, что его душа будет разорвана на части беспощадными руками тех, кто держит его судьбу, — это тяжесть, которая грозит полностью его раздавить. Его разум, когда-то острый и быстрый, теперь кружится от головокружительного множества худших сценариев, каждый ужаснее предыдущего. Он представляет себе мучительную физическую боль, которая вскоре будет ему причинена, — обжигающий жар железа, неумолимый стук барабана, тошнотворный хруст костей под жестокой рукой садиста. –Я давал тебе шанс быть со мной, – агрессивный шаг вперёд, – я пытался принять тебя после твоего предстальства, но ты!.. даже спустя неделю! Глупый щенок!!! – второй шаг... Комната наполненая калейдоскопом смертоносных осколков, а воздух металлическим запахом битого стекла. Среди хаоса рука Варнера выбрасывается вперед, схватывая один из самых острых, самых угрожающих осколков. Его лицо — маска холодной, расчетливой ярости, он бросается на доктора Блэка со смертоносным оружием, его зазубренный край угрожающе сверкает в мерцающем свете. Доктор Блэк, застигнутый врасплох внезапным нападением, едва успевает осознать ужас ситуации, как рука Варнера замахивается .. Время, кажется, замедляется, пока разворачивается смертоносная траектория, каждая секунда — вечность страха и ожидания. Кажется, сам воздух вибрирует от напряжения, пока зрители затаивают коллективное дыхание, тишина нарушается только мягким, зловещим скрежетом стекла по ткани, когда разворачивается атака. В этот момент разбитая тарелка становится символом хрупкости жизни и непостижимой глубины человеческого отчаяния И!.... ||Продолжение следует||