Обрести

На следующий день Итачи чувствовала себя совершенно разбитой. Вся радость предыдущего дня, вызванная воссоединением с любимым, безвозвратно исчезла — всë перечеркнул поступок еë брата. Девушка с трудом раскрыла веки — они были тяжëлыми, почти неподъëмными. Звенящая боль расходилась от висков по всей голове. «Будто это я пила вчера, а не Саске», — Итачи аккуратно села на постели, стараясь не совершать лишний движений. Скорее всего, эта жуткая слабость с утра вызвана еë положением, и теперь временно придётся смириться с этим, беречься и заботиться о себе. Учиха невольно фыркнула, мимолëтно улыбаясь. Как непривычно было это — жалеть себя, не рваться на очередную миссию, тренировку, а просто отдыхать. Ощущая, что боль в низу живота сделалась едва ощутимой, Итачи робко положила туда руку, легко, совсем невесомо поглаживая кончиками пальцев. «Нужно меньше волнений, меньше стресса — малышу это повредит», — девушка тяжело вздохнула, понимая, что следовать этому указанию сейчас будет совсем непросто. Едва стоило Учихе выйти за порог, как она невольно услышала звуки, доносившиеся с первого этажа. Спустившись на середину летсницы, Итачи поняла, что то был разговор еë мамы и брата. — Саске! Так поступать некрасиво совершенно! Ты позоришь семью нашу среди других семей клана — сегодня утром уже все шепчутся, что сын главы устраивает пьяные дебоши, — Микото не повышала голос, но в нëм слышалось такое молчаливое разочарование и осуждение, что даже Итачи, лишь наблюдающей за этим со стороны, сделалось совершенно не по себе. Госпожа Учиха ругалась редко, почти никогда не осуждала, принимая своих детей вместе с их решениями, только теперь эта печаль совершенно заглушила привычную заботу и нежность в еë голосе — от этого на душе становилось мерзко и очень горько, будто ты обидел невинного котëнка. Но, казалось, сам Саске не разделял этого впечатления, произведëнного словами Микото на еë старшую дочь. Наоборот, всем своим поведением он старался красноречиво продемонстрировать то, насколько безразличен он ко всем претензиям, предъявляемым к нему. — И что? Только теперь, когда я во что-то такое вляпался, семье есть для меня дело? — Младший Учиха гадко усмехнулся, будто этот хамский тон и горделивое поведение могли защитить его сейчас. — Да и вообще… Разве я один тут ожиданий не оправдываю? Про сестру мою все забыли, видимо. — Итачи уже взрослая, она сама разберëтся, что ей делать. Да и поберëг бы ты еë: она под сердцем ребëнка носит, ей в покое быть нужно, а как в покое будешь, когда брат чужой дом разрушает? Итачи пришлось тебя забирать — ты что вытворяешь вообще? Знаешь, что я сердцем слаба, что отца дома нет, сестра в положении — и что делаешь? — Да плевать мне на неë, и на всех вас! — вскрикнул Саске, выходя из себя. — Как вам на меня, так и мне на вас! А уж заботиться об этом бастарде, которым моя сестра по глупости залетела, я вообще не намерен. Еë проблемы! Послышались торопливые тяжëлые шаги, грохот захлопывающейся двери — Учиха, взвинченный, раздражëнный и пылающий гневом, словно чëрт, сбежал из дома. Даже не оставил шанса нормально поговорить. «Да, вернуть его доверие будет тяжело… Возможно, даже очень», — несмотря на это, Итачи всë ещё хотела восстановить контакт с братом. Девушке виделось, что за этим грубоватым, колким поведением кроется ещё что-то, скорее всего, обида на неë и на семью. Осознание этого вызывало гнетущее чувство вины, противное, едва ли не отдающее горькой желчью на языке. Тем не менее, вся ситуация оставалась в этом болезненном состоянии, неразрешëнном состоянии, походя на гноящуюся рану. Саске сбегал из дома, несмотря на все запреты и слова матери, и появлялся разве что под ночь. А выслеживать его, устраивать сцены где-то на улице, вынося исключительно семейные ссоры на всеобщее обозрение, как запачканное, несвежее бельё, совершенно не хотелось ни одной из сторон конфликта. *** На улице холодало с каждым днём. Дули пронизывающие ветра, то и дело моросил холодный дождь. Итачи нездоровилось совершенно: тело не оставляла слабость, тошнота по утрам стала постоянным спутником, и единственное, не что хватало сил, — укутываться в тëплые вещи и читать, хотя тело, привыкшее к постоянным нагрузкам, ныло и ломило. Чувство вины периодически предательски настигало девушку. Словно издевающийся надоедливый бес, оно шептало на ухо, девушка вконец обленилась, лежит целыми днями и не делает ничего. Как бы непривычно ни было — Итачи старалась гнать от себя эту напасть, чтобы не вредить лишний раз малышу лёгким нервным мандражем, вызываемым тревогой и неспокойствием. Несмотря на скверную ситуацию дома, повисший нерешëнный конфликт, связавший еë семью незримыми кандалами; Итачи, не без сомнений, почти каждый день уходила к любимому (благо, тот жил недалеко и состояние позволяло добраться) и оставалась там до позднего вечера. Шисуи не давал возлюбленной погрузиться в дëготь пагубных мыслей, терпеливо пытался всячески отвлечь еë, проговаривал, что для девушки сейчас совершенно нормально снижать активность и нужно себя беречь, ведь в ней развивается их маленькая кроха, а она должна расти в спокойствии. Учиха была искренне благодарна ему за то, что не нужно было очень подробно высказываться о своëм состоянии, чтобы быть понятой и получить поддержку, так необходимую ей сейчас. В такое промëрзлое, достающее холодом до костей время, Итачи могла согреться рядом с любимым. Сидеть, закутавшись в плед с кружками горячего чая, чувствуя душевную близость и теплоту, какая возникает лишь в особые, волшебные моменты единения с горячо любимым человеком; улыбаться, изредка даже смеясь, вспоминать прошлое и слушать задорные рассказы юноши о нелепых случаях на миссиях… Учиха признавалась себе, что это ей очень нравится. Даже служба шиноби не смогла бы в полной мере восполнить это чудо, это… Счастье. Нет, конечно, Итачи ни за что не отказалась бы от своей карьеры, просто… С самого детства она была втянута в эту жестокую среду, жила по строгим, порой бесчеловечным правилам — всë ради мира, чтобы следующие поколения не повидали тех ужасов, что ранили судьбы еë, многих и многих детей. Тем не менее, девушка не чувствовала себя счастливой на миссиях, в этих острых ситуациях, находиться на волоске от смерти — то было скорее привычка, образ жизни и без таких моментов она решительно не представляла саму себя. То был один из вечеров, что Итачи провела у возлюбленного — Мой огонëчек хочет чего-нибудь вкусненького? — Шисуи плюхнулся на диван рядом с девушкой, обнимая еë одной рукой за талию и целуя в щëку. — Всë к Вашим услугам, моя принцесса, ты только скажи. — Нет, спасибо, мне чая достаточно, — девушка улыбнулась, отпивая немного согревающей жидкости из кружки. — Да и не называй меня принцессой, тебе ли не знать, что я не дама в беде. — Как скажешь, огонëчек мой, — юноша покрепче прижал девушку к себе, целуя в макушку порывисто, легко, с искренней искрящейся любовью. — Хотя ты же не принцесса-аристократка из приданий всяких. Ты — принцесса кровавого клана! Такая в бой рвëтся первой так, что у мужчин порой глаза от удивления становятся размером с Луну и всякое желание тебя откуда-то там спасать пропадает просто в зачатках. — Только не у тебя, — произнесла Итачи с налëтом кокетства, едва уловимым для незнающих еë людей и столь приятным для возлюбленного. — Я вообще лëгких путей в жизни не ищу, мой огонëк. Мне, например, интересно быть равным с девушкой, да и в принципе… Не нужна мне никто больше, кроме тебя, вот что! Уж тем более сейчас, когда ты ребëнка нашего носишь, — Ладонь Шисуи ласково скользнула на талию Итачи, остановившись в низу еë живота. Они оба затихли, ощущая особую, слишком приятную близость, чтобы разрушать это мгновение какими-либо словами, казавшимися сейчас настолько мелочными и лишними и ничтожными. Юноша, едва дыша, с явным волнением и трепетом, принялся нежно поглаживать живот девушки, невольно передавая ей тепло своей ладони. — У тебя… Животик стал округляться, — шёпот Учихи был таким ласковым, что Итачи почти видела улыбку, озарившую его лицо. — Не должно ещё: срок-то небольшой, должно быть, кажется… — неловко сказала девушка, не зная, куда деть себя в столь интимной ситуации. — Он немного совсем: почти незаметно… Но всë равно — я чувствую это. — Ну всë… Не надо, Шисуи! — Смутившись совершенно, Учиха слегка отодвинулась. Хоть за время отношений, Итачи и позволяла всë больше проявлять нежности к себе и демонстрировать еë самой, но порой эти воздушные, трогательные чувства становились столь сильны, что она, по старой привычке, начинала слегка отстраняться в попытках усмирить поднимающуюся теплоту в груди. — Ну всë, засмущал тебя, огонëк! Извини, — юноша по-доброму засмеялся, глядя на забавную реакцию своей возлюбленной. Его взор был преисполнен мягкой решительности и намерения — чего-то такого, что в полной мере ещё никогда ранее не проявлялось. Шисуи смотрел на Итачи, как на человека, с которым отныне, с этой самой минуты жизнь его связана неразрывными узами. *** То был один из последних дней перед возвращением Фугаку с миссии, поэтому всю его семью охватило встревоженное состояние, подобное тому, как провинившиеся дети ожидают возвращение ничего не подозревающих родителей с работы. Это ощущение постоянной, будто зудящей под кожей тревожности, было столь невыносимо, что все члены семьи находили любой повод куда-то уйти, а не находиться в томлении в клетке, смиренно ожидая приговора. Саске в тот день, казалось, вообще решил дома не проявляться, найдя для себя задание где-то вне его. Даже Микото, обыкновенно находившаяся дома, быстро и незаметно отправилась помогать какой-то девушке из клана, что недавно стала матерью. У Итачи сегодня тоже были планы на вечер — Шисуи, загадочно отшутившись, отказавшись объяснять, в чëм причина его решения, пригласил Учиху вечером посидеть у известного озера, где когда-то произошëл их первый поцелуй. Честно говоря, сама девушка не очень горела желанием устраивать свидание именно у озера, полнившегося парочками и шумными подростками, в смущении искать себе более-менее укромное местечко и ежеминутно оглядываться на то, чтобы какой-нибудь зазевавшийся прохожий не нарушил единение. Однако Шисуи так игриво намекал на что-то особое, что Итачи попросту не смогла устоять перед этим и отказать. Более того, девушке показалось, что в тот момент юношу охватывало едва различимое волнение, которое Шисуи пытался привычно маскировать за шутками и напускной весëлостью. «Будто бы я знаю тебя первый день и не могу отличить это от хорошего настроения», — Итачи тонко чувствовала: что-то юноша имел за душой, какую-то тайну или новость, но упрямо носил в себе, в своих мыслях, пока не должен был прийти час явиться этому в свет. В своей обычной одежде, лишний раз решая не ломать голову над тем, как выглядеть, Итачи направилась к озеру. Было прохладно, но тëплый свитер прекрасно защищал от этого — да и мысли о скорой встрече с возлюбленным дарили приятные ощущения спокойствия и умиротворëнности. Не было уже тех бабочек в животе и лихорадочной дрожи, как в самом начале их отношений — на их место пришла нега, степенность и надëжность, уверенность в том, что тебе всегда рады, примут любой и окружат заботой. Пребывая в состоянии тихой, мирской радости, девушка дошла до нужного места. Шисуи ждал еë на краю небольшой пристани — там, где произошëл их первый поцелуй. Слегка улыбнувшись, Итачи подошла к нему, присев рядом на дощатую деревянную поверхность. — Огонëк мой, милая! Уже пришла! — глаза Учихи загорелись, стоило ему увидеть возлюбленную — он тут же подарил ей звонкий поцелуй в щëку. — Не правда ли, красиво здесь? Действительно, на озере в тот день было непривычно тихо. Водная гладь был залита акварельными разводами розовых и золотистых цветов — на землю опускался закат, раскрасивший небо многообразной палитрой красок. Итачи обхватила колени, чтобы чуть больше согреть себя — от воды, подëрнутой тонким слоем льда веело свежестью и морозцем. Шисуи приобнял еë одной рукой, прижимая ближе к себе, чтобы согреть. Хотелось прикрыть глаза и в молчании разделить с любимым эту тишину, что нарушало лишь покачивание ветвей голых, совершенно облетелых деревьев. Итачи любила молчать рядом с ним. Иногда ей казалось, что такая уединëнная тишина может сказать о любви больше, чем самые красноречивые слова, быть интимнее самых смелых поцелуев. — Прекрасный день, не правда ли, милая? — Шисуи усмехнулся, поглаживая девушку по плечу. Итачи не ответила, молчаливо соглашаясь. — Пять лет назад отсюда началась наша история. Помнишь наш первый поцелуй? Такой нелепый и смешной: помню, что любовь так в голову ударила, что я совершенно забыл, как дышать! Думал, вот возьму и задохнусь прямо перед дамой — так некрасиво получится… — Серьёзно? Ты казался тогда таким уверенным и смелым, — Учиха искренне удивилась, как за своими переживаниями тогда могла упустить, что юношу терзают те же самые чувства и сомнения. — Ну, значит, мои актëрские данные не подвели: если травму получу и не смогу быть шиноби — можно всегда уйти играть в сценках в кабаках, — смех Шисуи прозвучал весьма нервно и надрывно. — Но я к чему это начал… Итачи, посмотри на меня, пожалуйста. — Ммм? — Девушка подняла взор, замечая резкую смену настроения любимого — он моментально стал серьëзнее, его голос сделался совершенно бархатным, хотя порою резко прерывался от волнения. — Давно хотел сделать это, а теперь, когда так получилось… Что мы ждëм ребëнка, я понял, что откладывать нет смысла. Итачи, мы с тобой… Знаем друг друга долгие годы и прошли через такую калею самых разных событий, что я не могу сомневаться в своëм решении. Не нужны мне уже никакие другие девушки — я буду любить только тебя одну и… Не оставлю, если, конечно, смерть меня не заберëт. Да, мы оба не идеальны, но я принимаю тебя такой, какая ты есть — со всеми твоими особенностями… Всегда стараюсь быть рядом в самые трудные моменты и в самые счастливые… Да и в обычные тоже. Огонëк, милая моя… — Шисуи сглотнул, одна его рука, совершенно дрожащая, будто бы негнущаяся, потянулась в карман и достала оттуда небольшую коробочку. — Ты выйдешь за меня? Станешь моей женой? На мгновение для Итачи будто бы замер мир — осталось лишь звонкое, оглушительное биение сердца. Она слушала любимого, затаив дыхание, проникаясь торжественностью и важностью их момента. Шисуи говорил абсолютно искренне, от всего сердца — девушка не сомневалась в этом: она видела, как обычно задорный и уверенный в себе, он не находил себе места от волнения, от переполнявших его чувств. Юноша открыл коробочку, показывая простое золотое кольцо — такое, наверное, как она и хотела: скромное и без излишеств. Учиха поднял взор, смотря выжидающе, будто опасаясь, что Итачи может отказать. — Я… — слова застыли комом в горле, невысказанные остановились наедине. — Согласна. Шисуи аккуратно надел ей на палец заветное украшение — девушка едва дышала, будто вся обмерла в тот момент, и пришла в себя уже в крепких объятиях любимого, что шептал ей на ухо всякие счастливые любовные нежности. — Мы всегда будем вместе теперь… Я никуда тебя не отпущу! — чистая радость лились словами из уст Шисуи. Итачи молчала, деля своë немое счастье с ним. Девушка была уверена — любимый понимает это и чувствует еë искренность и трепет, ощущает, что они делят одно маленькое солнце, маленький мирок на двоих, вернее, даже на троих, пока в девушке бьëтся не одно сердце. — В ближайшее время чтобы сходила к хокаге с тем, что временно не будешь ходить на миссии. А то последствия травмы почти прошли — тебя вызвать могут, — Шисуи продолжал крепко, но нежно прижимать девушку к себе, не давая ей замëрзнуть. — Схожу… Надо сделать это, — глаза Итачи прикрылись сами собой, когда она уютно ткнулась носиком в плечо юноши. — Пойдëм домой, а? Что-нибудь приготовим… А то я, честно, пытался испечь то самое печенье, что ты мне тогда подарила, но… Они подгорели… И вообще такая дрянь вышла, что испортила бы весь вечер. — Хорошо, давай, — Итачи коротко усмехнулась, вообразив, как Шисуи, пробуя своë кулинарное творение, очень стремительно в нëм разочаровывается. …Если бы кто-нибудь и решил посетить озеро в этот прохладный вечер, то стал бы невольным свидетелем простого, тихого счастья двух людей, обыкновенного, но столь ценного и редкого в их мире.