(не)правильные чувства

Оказавшись на улице с товарищем, Раковских почувствовал — он слабо осознаёт, что происходит. Его охватывает страх. Едва ощутимый, однако всё такой же пугающий. По телу пробежали мурашки, когда Саша понял: его, словно вшивую дворнягу, выволокли за шкирку из стен бара. Там было не слишком уютно в последние минуты, но лучше, чем мёрзнуть в лёгкой куртке, торча на улице. Стоит признать: конец марта — это ещё не весна. Днём, конечно, теплее, но ночью прохладно. Глубокой ночью бывает даже морозно. Словно зима совсем не хочет освобождать природу от своих хладных оков. Втянув ноздрями воздух, парень почувствовал, как сознание медленно приходит в норму, и продолжил отчаянно трепыхаться в чужих руках, пытаясь вырваться из мёртвой хватки. Положение совсем неудобное, когда твой соперник у тебя за спиной и сильнее раза в два. Сопротивляться выходит плохо, когда цепкие пальцы сжимают воротник куртки со злостью и ощутимым напором, но Раковских борется. Он сильный и не привык сдаваться. Что-то делать — это лучше, чем не делать вообще ничего. У Сидорова вон дела совсем плохи: от количества выпитого алкоголя он совсем потерялся в пространстве. Превратился в подобие тряпичной куклы, зависит от чужих действий и движений. Женя бормочет свои возмущения, пока тщетно пытается устоять на ногах. Но сам не подозревает, его обидчик — его же спаситель. Только благодаря Алексею он ещё не валяется где-то в луже. На данный момент мужчина являет собой нерушимую колонну. Точку опоры, за которую в умат пьяному подростку удобно держать равновесие. Квашонкин держит парня словно провинившегося сынульку, который разбил любимую мамину вазу, но по-отцовски и с долей заботы и понимания. Жалкое зрелище. Наблюдая за беспомощным состоянием друга, Сашу берёт ещё большая злость, чем раньше, и он окончательно включается в реальность. Прокручивает в мыслях все события, что спровоцировали эту ситуацию. Бар. Духота. Записка. Квашонкин выставляет его как всеобщего шута. Посмешище на радость зрителям. Звонкий гогот публики, который отправляет сознание в небытие. И пусть они не знают, что речь о нём, но Саша-то знает. От этого ещё больнее и обиднее. Раковских доверился, был искренним, открытым и честным с новым учителем, а его опять окунули в грязь. Поставили на место и показали, что он — низшее звено в цепочке этой гадкой для него жизни. Словно на месте Алексея был отец Саши — всё одно, школьник бы не почувствовал разницы. Одинаковые. Совершенно одинаковые! Делают больно и тешатся этим. Как же гадко от этого, и Саша уничтожает себя морально, когда не даёт отпор. Молчит и не смотрит страху в глаза, но больше так не будет — он скажет. Раковских собирается с духом и чувствует, что гнев достиг максимума. Сосредотачивается и сильным рывком высвобождается из хватки, а затем быстро разворачивается лицом к обидчику, готовый высказать всё. — О, ого, малой, а ты чего такой резвый? — Алексей гаденько улыбается, чувствует своё превосходство и продолжает сжимать воротник Сидорова в ладони. — Чё молчишь, пидорок, зассал чем-то мне ответить или опять утонул в моих… «волшебных глазах», — напоминает мужчина строчку из записки, когда его зрачки уже азартно блестят, — прямо как в своей голубизне? Квашонкин откровенно посмеивается, извергает из себя сарказм, чем подначивает Сашу. Раковских, полный решимости, подскакивает к обидчику, чтобы выплеснуть негатив, что таится в парнишке всё это время. Дни. Месяцы, годы он молчал. Боялся и шагу ступить вне одобрения отца, терпел оскорбление, унижение, но этому пришёл логичный конец — ему надоело терпеть. Квашонкин! Да кто он вообще такой, чтобы позволять себе так с ним разговаривать?! Ещё сегодня утром — новый учитель, а вечером уже стендап-комик. Сколько же в нём личин, масок? Он так умело меняет их в угоду публике. Жалкий лицемер и шут, выступающий на сцене. Готовый сделать всё, лишь бы заплатили лишнюю копейку. Такое рвение к сцене и выступлениям — оно всегда восхищало. На данный момент, когда гнев затуманил разум, сцена вызывает лишь омерзение. Жалость и непонимание к тем, кто не может развлечь себя сам. Платит таким ничтожным клоунам, как стоящий напротив Алексей. В настоящее время Раковских не чувствует к нему ничего, кроме злобы. Жар раздражения, который хлынул из самого нутра, у истоков сущности Саши, обжигает нёбо и не позволяет больше молчать. — Послушай, ты. — Отнимает у обидчика едва стоящего на ногах друга. Отталкивает того в сторону, чтобы не мешался при этих «разборках чести». По сдавленному стону и вялым возмущениям стало понятно — Женя упал где-то там за спиной Раковских. Впрочем, неважно — обязательно поднимется, но если не сможет, то Саша поможет. — Как ты смеешь со мной так говорить?! Указательный палец упирается в плечо Алексея и больно надавливает. Алексей никак не реагирует, терпит, но отступает на шаг. Он зол, но старается держать себя в руках — всё же учитель, но позволил себе грубо вытащить подростков на улицу. Вне стен школы он, конечно, обычный мужчина, но они всё так же его ученики. — Ты мне выступление сорвал, — вежливо напоминает Алексей, — понимаешь? — Говорит спокойно, но в голосе слышны сталь, грубость и раздражение, он с трудом сдерживается. — Ты и твой дружок. — Кивает в сторону пытающегося подняться на ноги Жени и ухмыляется. Ему явно нравится позиция наблюдателя, которую он так горделиво принял, и контроль над ситуацией. — Как же ты жалок! — гневно бросает Раковских и вновь сокращает расстояние в быстром рывке вперёд. Он лезет на рожон, кажется совсем не боится. Когда соперник старше, выше и значимее по статусу — он будто совсем теряет чувство самосохранения. Разочарование и злоба застелили глаза мутной пеленой. Забывшись, Александр говорит уже то, что первым приходит в голову: — Ты ничтожество! Только и можешь бухать, обижать тех, кто слабее. Плохо тебе, да?! Топишь свою боль и скорбь по Кире в алкоголе… — Раковских срывается на крик и, кажется, уже совсем не разбирает собственных слов. Говорит не потому, что хочет сказать, а просто изливает душу. Молчал столько лет. И вот он, сладкий миг, когда дал себе свободу, дорвался до неё и жадно хватаешь ртом, словно рыба на суше. — А как же я?! — Бьёт себя в грудь и задаёт вопрос тому, кто уже совсем перестал понимать смысл происходящего. — Знаешь, мне тоже нужен был ты! Мне было одиноко и страшно, понимаешь?! — Голос подростка дрожит и звучит всё тише. — Я тоже был твоим ребёнком! Нуждался в тебе, но ты счёл, что я уже совсем взрослый, чтобы перенести всю боль в одиночестве, верно? — Вопросы льются рекой. Раковских гримасничает, чем ещё больше напоминает потерянного ребёнка. — Я тоже хотел твоей любви и заботы, ты хоть понимаешь это?! — Голос совсем стихает и медленно перетекает в шёпот. Раковских так близко, что Квашонкин замечает — его парнишка мелко дрожит. У уголков глаз скопилась влага и едва заметно поблёскивает. В мыслях Алексея вдруг проскакивает: «Чёрт, а парнишка совсем двинулся мозгами. Несёт чушь. Готов расплакаться прямо здесь и в эту минуту…» Взрослому мужчине предельно ясно — подросток обижен не на него, а на отца. Раковских ведёт себя неправильно, но этому совершенно точно есть причина, её видно невооружённым глазом — его обидела жизнь. Какой-то недавний поступок отца вывел Сашу из душевного равновесия и стал последней каплей. Поэтому Раковских сейчас тут, и он совершенно потерян и жалок. Алексей хмурится, медленно выходит из ступора и глубоких раздумий. В один миг он проникается к ученику. Подаётся вперёд и принимает решение, как ему кажется, единственно верное — поддержать и быть рядом. — Саш, успокойся… — начинает говорить тихо, мягко, успокаивающе, но уверенно. — Всё хорошо, я рядом, слышишь? — Квашонкин робко тянет костлявые пальцы к плечу ученика и, едва ощутимо тронув, боится реакции. Раковских сейчас словно треснутая чашка, задень чуть сильнее — и развалится. — Боль пройдёт, и раны затянутся… — Бархатистый тембр обволакивает слух. — Я буду рядом, понимаешь? Слегка наклоняется и заглядывает в чужие глаза, чтобы убедиться — затихший парнишка слушает. Не слушает, но совершенно точно слышит. Не сопротивляется — уже хорошо. Алексей хватает подростка за локоть, уже более уверенно и резко притягивает к себе. Раковских падает в чужие объятья и утыкается носом в грудь. Вдыхая аромат знакомых духов, окончательно теряет контроль над собой. Больной укол в сердце пронзил грудную клетку Алексея, когда он ощутил такую близость с подростком. Хрупкое тело мелко дрожало, а когда послышались первые неловкие всхлипы, то нестерпимо захотелось сжать парня в ещё более крепких объятиях, но он не решается. Вот бы понять, что же его так встревожило, а затем защитить. Навсегда стать опорой и поддержкой. Той крепкой стеной, которая закрывает от всех невзгод. Удивительно, но Квашонкина накрыла несвойственная ему волна нежности к этому беззащитному парнишке. Раньше такое с ним случалось редко — разве что в период детства, когда было легко пробудить в себе чувство сентиментальности и сострадания. — Ну, ты чего, — монотонно и ласково продолжил говорить Алексей, — совсем дурачок, что ли?.. — Утешающе ладонь прошлась по спине. — Расклеился тут, плачешь в руках мужчины, записку глупую написал… — Квашонкин слабо хохотнул, вспоминая клочок бумаги, который наскоро сунул в карман брюк, когда началась вся суматоха. — Всё будет хорошо, Раковских, слышишь? — Не сдержался и в порыве нежного, почти отцовского трепета поцеловал подростка в макушку. От столь неожиданного действия подросток затих и стал дышать ровнее. Никогда к нему не был так добр и нежен кто-то из взрослых. Чужая одежда пропиталась слезами парнишки. Чувствуя слабые муки совести, тот вжался в объятье ещё сильнее, сам не до конца понимая, отчего вдруг он так тяготеет к этой близости. Он вмиг застыл на месте и, кажется, вовсе перестал двигаться и даже дышать. Словно бы замер, чтобы не спугнуть чувство от приятного момента, которое в любую секунду может улетучиться. Парень стал в мыслях прокручивать фразу, которую только сейчас уловил в звучании чужого голоса. Выражение его лица, из потерянного и грустного, вновь приобрело гневный оттенок и исказилось. Раковских оттолкнул от себя мужчину. — Вы… Вы выставили меня дураком!.. — Раковских вновь обрёл силы для сопротивления всей этой ситуации. — Прочли записку при всех… — обречённо выдохнул и занёс руку над головой, — а я ведь вам доверился… Саша явно намеревался ударить, но его руку перехватили. — Малой, у тебя чё, реально беды с башкой? — Алексей нахмурился и ощутимо сдавил чужое запястье в свой ладони, когда поймал его в воздухе. — Запомни, я люблю строптивых барышень, а остальное «мельтешение» просто бесит. Квашонкин теряет терпение и бьёт первым. Костлявый кулак проходится по лицу. Удар такой силы, что Раковских практически сразу теряется в пространстве и ловит звёзды с неба. Отшатывается назад, прикрывает лицо руками и сгибается пополам, чувствуя резкую боль от удара в живот. Ощущение, будто по телу распространяется очаг огня, который уничтожает внутренности в пожаре. — Я не терплю к себе такого отношения, сучонок! — Алексей сильно толкает парнишку. Не удержавшись на ногах, тот плюхается в лужу рядом с Сидоровым. — Не забудь сделать уроки, Сашенька, — издевательски тянет учитель, а затем разворачивается и с гордым видом собирается уходить. Осознание неправильности поступка приходит почти сразу. Алексей слышит пьяное бурчание Жени, слова-проклятья от Раковских. И ведь в данный момент Саша прав куда больше. Вне стен учреждения Квашонкин простой мужчина, но всё же по профессии учитель. Он не имеет моральных прав нападать на подростка, который явно слабее и не может дать достойного сопротивления. Что он за учитель такой, если не может урезонить подростков без применения силы и даёт волю эмоциям? — Чёрт с вами! — выругивается Алексей. Подходит к парням и берёт обоих за шкирки. — Отведу вас к родне, а то по пути потеряетесь ещё, а мне выговор и отстранение от учительской деятельности на хуй не нужны. На этот раз Квашонкин не встретил сопротивления вовсе и потащил подростков туда, куда, если верить учительскому журналу, ближе, — к дому Саши. В тот вечер Раковских окончательно для себя решил, что он слабак, который не может за себя постоять. Дело не в плохом отце, а в нём самом. Его будет избивать и унижать каждый, если он так и продолжит доверять, показывать свои слабости и эмоции. Если и дальше продолжит тянуться к людям, словно мотылёк рвётся на свет в ночном мраке.