(не)правильные чувства

Погружённый в размышления Александр плёлся рядом с Женей. Ведомые, словно две марионетки под руководством кукловода, товарищи послушно передвигали ногами. Совсем устав от пережитых эмоций, Раковских уже не сопротивлялся, не пытался вырваться из учительской хватки, не нарушал общего безмолвия. Приняв печальный исход событий, он даже не смотрел перед собой. Потупив взгляд вниз, смотрел на собственные ноги. Его окружало множество звуков: шум проезжей части неподалёку, редкий перелив голосов прохожих, которые задержались на прогулке до позднего часа, шарканье подошвой по асфальту. Но они имели малое значение для Александра. Будучи погружённым в себя, он слышал всё изобилие звуков словно пассажир батискафа — сквозь толщу воды. — Ноги, блять, поднимай! — не выдержал, наконец, Квашонкин и постарался пресечь раздражающий звук. — Будешь так плестись, к концу пути совсем босым останешься… — Слегка потрепал Сидорова за шкирку, призывая к совести. Услышав знакомый голос, Раковских вынырнул из пучины собственных размышлений. Огляделся по сторонам и постарался сориентироваться по местности — выходило плохо. Улица освещалась тусклым свечением редких фонарей, которые хорошо если встретишь раз в пару тройку метров. И чего тут утаивать — не привык Сашка шататься по узким улочкам в ночи, оттого и слепень совсем не разбирает дороги. Кое-как извернувшись, парнишка обратился к Алексею. — Эй, слышь, а куда мы идём? — неуверенно протянул Раковских, попутно сам удивляясь, насколько его голос может быть глухим, усталым и будто совершенно безжизненным. — К тебе домой, — холодно отчеканил Квашонкин, совсем не скрывая раздражение. — От бара до твоей многоэтажки — самый близкий путь, — всё же уточнил Алексей более спокойным тоном. — Домой?! — Вновь прозвучали трусливые нотки. Несмелое уточнение фонило страхом. Недавнее бессилие над положением вмиг исчезло, а Александр с новым упорством стал трепыхаться в чужих руках. Наконец высвободился и повернулся к Квашонкину лицом, прелестно выставил ладони вперёд… — Прошу, не нужно… Было слишком очевидно, что в доме у Раковских не всё гладко. Парнишка уже в одиннадцатом классе, к концу года выпуск, а ведёт себя так по-детски. Резкие смены настроения от гнева до слёз и истерик — это хоть не прямой показатель проблем в семье, но явное их последствие. Последняя брошенная фраза звучала так умоляюще, отчаянно. Алексею и самому стало не по себе, но он молчал, попросту не зная, что говорить. — Слушайте, Женя… — Раковских подался вперёд и, пользуясь секундным ступором собеседника, подхватил товарища под локоть и притянул к себе, — он живёт не сильно дальше, чем я! — без умолку тараторил подросток. Он врал, конечно врал. От бара до многоэтажки Сидорова если своим ходом, то часа полтора — это если знать дорогу и шкандылять резво. — Давайте лучше к нему? Мои родственники, — прозвучало с явным неуместным акцентом, словно что-то чужеродное вывалилось из глотки, — совсем не будут рады. Квашонкин слегка опешил от происходящего. Парнишка так быстро тараторил, что все его слова превратились в набор звуков, на осмысление которых потребовалось бы время. — Подожди, малой, подожди, — Алексей уверенно пресёк инициативу Саши, — куда мы, блять, торопимся? Тараторишь и истерики устраиваешь. Не баба же, ну! Прекрати, совсем голову задурил, хватит! — Квашонкин вновь стал терять контроль над собой и повышать голос. Наступает на старые грабли. — Прости-и-те, но… — Раковских говорил едва слышно, из-за чего его речь стала больше походить на скулёж побитого жизнью пса. — Ладно, пойдёмте. От горечи и обиды он сильнее сжал локоть пьяного товарища. Сидоров от этого поморщился и пробормотал что-то невнятное, вяло напоминая о своём присутствии. Квашонкин мог сию же минуту «припереть» парнишку к стенке и расспросить об истинных причинах столь поршневого поведения, но не стал. Во-первых, житейский опыт подсказывал, что так делать не стоит. Спросишь напрямую — ответит агрессией, того и гляди закроется в себе. Во-вторых, ни один из методов преподавания не одобряет применение физической силы и морального давления. Придётся менять правила игры по ситуации. Не хочет, чтобы его вели домой, — пусть ведёт туда сам. — В печёнках сидишь уже, малой, — по-доброму и устало протянул Алексей. — Знаешь, не хочешь домой — не иди, но… — повисла неловкая пауза, во время которой Квашонкин вновь перехватил Женю к себе под руку, — мою «пьяную марионетку» верни. — Слабо улыбнулся, располагая к себе, чуть серьёзным тоном добавил: — Кто старше — тот у руля. — Прекратите меня трепать! — вдруг выдал внятную фразу Сидоров. — Я вам кукла, штоль, какая? Без вас и так мутит. Он вновь вяло обмяк в руках старшего. — Совсем не умеет пить! — Квашонкин от души весело рассмеялся и потрепал подростка по кудрявой голове. Бросил взгляд на Раковских. — Что? — Саша искренне впал в степень отупения. — Раковских, чё стоим? Показывай дорогу. Я не смотрел его адрес в журнале — только твой. — А? — Саша не спешил включаться в работу. — Да, конечно. — Поспешил, казалось, бесцельно осматриваться по сторонам. — Пойдёмте! — выпалил, сориентировавшись на местности. «Весёлая будет ночка!» — промелькнула мысль в голове у старшего, а сам он живо потянулся вслед за Раковских. Выступление в клубе совсем вымотало. Накатила лёгкая тоска по дому и усталость. Плетясь по узкой улочке вслед за подростками, Алексей гнал от себя мысли, старался ни о чём не думать, но выходило плохо. Вечный, уже привычный цикл туманных мыслей. Пазлы начали складываться не в ту картинку, когда впервые пошёл на уступки. Поступил на педагогический, как приказала бабушка. Никогда не хотел иметь дело с детьми, а тем более подростками, но пришлось. Екатерина Вадимовна — заслуженный учитель химии, женщина сильного характера и пылкого нрава — не приняла другого выбора профессии. И имела полное моральное право указывать, кем быть, — положила полжизни на воспитание внука. Родная мать умерла, рожая мальчика, а отца Квашонкин никогда не знал. С бабушкой у него всегда были тёплые и доверительные отношения. Выбор профессии по её указке — то малое, что мог сделать в благодарность за то, что за его жизнь взяли ответственность. Пролетели годы — выучился, начал работать, но так и не свыкся с укладом. Кровные узы важны, но плата оказалась непосильной ношей, упавшей на плечи. Время тянулось медленно и растекалось в бесконечную рутину дней. Оправдывать чужие ожидания, достигать не свои цели — стало единственным способом доказать, что её нервы и силы вложены не зря. Временами тошно от собственной же жертвенности, но успокаивал себя лишь тем, что не один такой. Вся жизнь — это огромный кровный кредит, где каждый вносит свой вклад за услугу, которую не просил. — Эй, Санёк, я… — послышалось впереди. — Куда мы так гоним? — На вялые возмущения оборачивались редкие прохожие. Пошатываясь словно парусник в шторм, Сидоров шёл не разбирая дороги. Словно забыв, о чём хотел сообщить сначала, продолжил: — Я в туалет хочу… — Боже, почему ты просто не можешь идти нормально? — Раковских приобнял товарища за плечи и волочил пьяное тело за собой в бесконечных попытках поймать баланс, удержать невменяемого на плаву. — Жень, просто иди. Если ты не в состоянии, то хотя бы не сопротивляйся, — самым будничным тоном звучал голос. — Я не могу, я сейчас прямо тут… Женя отмахнулся от сопровождающего и встал у стены ближайшего к нему здания, звякнула пряжка ремня. Неуклюже двигаясь, парень приспустил штаны. Но перед самым ответственным действием координация подвела. Запутавшись в собственных ногах, пьяное тело с грохотом завалилось на бок. Снова падение и снова лужа. С мокрым задом и грязнее, чем раньше, барахтается в попытках сгруппироваться. — Вот блин, дерётся ещё… — Женя кое-как садится на колени, но перед тем, как встать, с обидой бьёт по грязной воде. — Ты что творишь?! А ну встал быстро! — слегка раздражённо шипит на друга Раковских, но в целом лицо выражает полное спокойствие и контроль над ситуацией. — Быстро, сказал! Пьяного в пару движений тянут вверх и помогают встать, а следом надеть штаны. — Спасибо-о-о, — более оживлённо и понятно протягивает Сидоров, — без тебя бы я долго. Не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, тянет руки вперёд в попытке обслюнявить щёку грязными губами. — Отвали, кудрявая башка! — В отвращении отмахнулся от пьяного, выставляя ладонь вперёд в запретном жесте. — Шагай! Нервно разворачивая от себя, Раковских пихает друга в спину, стимулируя продвинуться вперёд. — Ну и молодёжь пошла. — Скрипучий голос отвлёк от суматохи. Раковских обернулся и позади себя увидел бабульку. Сморщенное, словно сгнивший урюк, лицо, а костлявая рука сжимает трость. Клонясь к земле от тяжести горба, она недовольно зашипела и проклепала: — Черти малолетние! В наше время этаким не занимались. — Я не… Мы… — Саша сразу понял — старуха стала невольным свидетелем странной картины. — Он сам пытался меня поцеловать. Не хотел я, ясно? — Развели пидоростию! — Старуха, словно не слыша сбивчивых оправданий, продолжила о своём. — Расстреливать, расстреливать таких надо! После сказанного, как будто обретя боязнь заразиться страшным, она рванула вперёд с такой молодецкой прытью и скрылась за дверями круглосуточного магазина. Непонятно, что столь пожилой человек забыл ночью в круглосуточном, но ей, вероятно, повезло — он оказался всего в паре метров от места событий. — Себя расстреляй, перхоть старая! — Честь Сидорова была задета, и он явно хотел отстоять своё право по пьяни целовать друга. — Я, может, люблю его! — не желал униматься развязавшийся язык. Горланя на всю улицу, захмелевший и в край осмелевший даже не заметил, что его никто не слушает. — Тихо ты, — шикнул Алексей не столько от злости, а пытаясь вернуть в реальность, призвать к совести, после чего легонько треснул кудрявую голову подзатыльником. — Устроили тут ночной акт бабок пугания, Содом и Гоморра недоделанные, — прыснул со смеха Квашонкин. — Пойдём. Подхватив двоих под локти, потащил к дверям злополучного круглосуточного. В помещении тепло. Жестковатый свет заливает всю комнату, и приходится некоторое время щуриться, давая глазам адаптироваться после ночного сумрака. Быстро сориентировавшись, Квашонкин оглядывается по сторонам, замечает стойку кассира и направляется со своей компанией прямо туда. — Алкоголь после полуночи не продаём, — строго отчеканила девушка, лишь мельком взглянув на Сидорова. Еле стоя на ногах, тот едва подавал признаки осмысления в глазах. — Оу, нет. — Квашонкин мягко улыбается, пытаясь расположить к себе. — Наш друг немного перебрал, и… — секундная пауза, — нам бы в уборную. — Вам? — с сомнением переспрашивает кассир и ещё раз окидывает всех недоверчивым взглядом. — Ему. — Алексей кивает по правую руку на Сидорова. — Он один пойдёт. Не хватало, чтобы о них не то подумали. — Туалет для покупателей, — бросает кассир и продолжает нервно гонять во рту жвачку. — В смысле? — уточняет Раковских, подавшись немного вперёд. — Ах-ха… — Вздох разочарования в человеческой догадливости, и, не сдержавшись, кассирша закатила глаза. — Купите что-нибудь — пущу. — Хорошо, — смирился с обстоятельством Раковских. — Дайте сандвич с курицей, — свободной рукой рыскает в кармане украденные у Никитки деньги, — и вишнёвый сок. — Кладёт на стойку тысячу. — Много, нет размена, — ворчит кассирша. — Туалет прямо и направо. Может, купите что-нибудь ещё? — Слышал? Иди. — Квашонкин отпускает Сидорова, получив кивок согласия. — Деньги убери, — обращается уже к Саше. Не позволит подростку за себя платить. — Добавьте две пачки Marlboro Gold, пожалуйста. — Достав из кармана, кладёт свою купюру. Кассир с недоверием глядит в сторону хмельного парнишки, заправляет за ухо прядь каштановых волос, издаёт очередной вздох разочарования. Сидорова неслабо мотает из стороны в сторону. Того и гляди завалится и снесёт добрую половину товара с полок. — Сам хоть справится? — Будучи неуверенной в удачном стечении обстоятельств, кассирша оставила ситуацию на самотёк и повернулась к полкам, взяв всё необходимое. Положив на прилавок, развернулась к покупателям. — Берите и уматывайте, быстро! — Спрятала купюру в кассу. — Ой, какая вы вежливая! Особенно за мои деньги, — посмеиваясь, заметил Квашонкин. — Слушайте, — взяв паузу, он быстро изучил бейджик на форме, — Алёнушка, на вашем месте я бы вообще с такой фамилией рот не открывал в подобном тоне, а то сделаю звоночек в Greenpeace и быстренько депортируют обратно в лес. — Ах ты, ты… — От такой наглости перехватило дух. — «Бобр» — нормальная фамилия, ясно? — Хватит! — Раковских робко одёрнул Алексея за рукав куртки. — Женёк обратно идёт. — Отстань. — Квашонкин нервно выдернул рукав из хватки. — На выход, оба. — Всучил купленные продукты в руки мимо проходившего Сидорова. — Ждите меня на улице. Дверь за спиной Женька закрылась, а Раковских так и остался стоять на месте. — Отличная, слушай, а тебе зарплату корой платят или как всем? — Продолжал игру. Не дожидаясь ответа, продолжил: — А в отпуск ты куда?.. Я ездил, в метрах трёхстах замечательная лесополоса, и речушка рядом. — Я поняла, — сдалась кассирша. Столько раз за всю жизнь слышала подобные шуточки, что устала отвечать и привыкла быстро сворачивать конфликт. — Не должна была хамить клиентам. Извините-извините. — Взяла со стенда с мелочёвкой жвачку. — Возьмите за счёт магазина и уходите. Оказавшись на улице, Квашонкин поёжился и поправил ворот куртки. Мог бы нежиться в тёплой постели, а не шататься по городу в компании подростков. От досады даже немного щемило в груди. Неистово захотелось курить, но прежде, чем шарить по карманам в поисках необходимого, вспомнил, что отдал совсем новёхонькою пачку Сидорову. Осмотрел плохо освещённый переулок, но не заметил и намёка на кудрявого. — Блять. — Он спустился с приступка и стал более оживлённо крутить головой. — Ну и где этот алкаш? В округе никого, а дрожащий свет из окон магазина едва освещает всё в радиусе пары метров. — Может, домой сам пошёл? — недоумённо изрёк Раковских, сам, наверное, до конца не понимая, насколько его вопрос раздражает и неуместен. — Да ты что, правда? — Сарказм плескал через край. — В таком случае ладно. Ну, бывай тогда, сам дойдёт. — Сделал жест прощания и стал уходить, затем так же быстро развернулся на месте и кинулся к Раковских. — Ты что, совсем дундук? — Подался вперёд и попытался своим пальцем покрутить у виска Саши. — Головой не думаешь? — Руку уберите! — Подросток зло шикнул и отмахнулся. — Я хотя бы что-то предполагаю, а не как вы — психуете и устраиваете скандалы на ровном месте. Отсюда до многоэтажки минуты три, не больше. В конце концов, никто не заставлял вас выгонять его на улицу, чтобы цапаться с кассиршей. — Смотрите, Сашенька, умный какой! Прости-и-и, не подумал сразу у тебя спросить. Ты мог пойти с ним, а не жаться ко мне и скулить, чтобы прекратил, словно щенок побитый! — Ни к кому я не жался! — Пыхнул со злости, развернулся и быстрым шагом стал уходить. Пробежавшись по окрестностям под унылые возмущения, Квашонкин всё же решил подойти к знакомой многоэтажке. В гостях у Жени бывал нечасто, но огромное граффити «BOOM» во всю дверь подъезда узнал бы сразу. Пропажа нашлась именно там, где и ожидалось, — на скамейке возле родного дома. — Мы с ног сбились, а он… — прошипел со злости Алексей. — Что ты хоть делаешь? — Смотри какой, — вдруг заявил Сидоров, не обращая внимания на вопрос, — правда он милый? — Задав свой, потрепал за холку старую исхудавшую дворнягу. Пёс сидел у самых ног подростка. Тусклый фонарь освещал маленький подъездный пятачок и позволял увидеть печальную картину. Мокрая каштановая шерсть спуталась, превратилась в плотные колтуны. Мохнатое брюшко впало и теперь уныло облегало скелет, рёбра и хребет выпирали. При желании можно посчитать каждый позвонок и косточку, убеждаясь в анатомической точности. — Покушай. — Женя протянул собаке сандвич. Не став медлить, лохмач принял лакомство из рук, заглотил не жуя, а после печальные глаза с благодарностью уставились на лицо подростка, изучая, пытаясь запомнить каждую мелочь в чертах. После настороженно, но всё же нежно положил грязную исхудавшую морду на колени нового знакомого. — Жень, — не вытерпел наконец Раковских, — ты чего не идёшь домой? Подошёл ближе и присел на скамейку рядом с другом. — Ключи потерял, — печально заметил Сидоров, — я теперь такой же бездомный и замёрзший. — Словно не боясь запачкать одежду или заразиться чем-то, обнял пса за шею, стал гладить и жаться к исхудалому телу. Пряча лицо в грязную шерсть, заплакал. — Так и умру тут… — Эй, ну ты чего? — растерялся товарищ и инстинктивно принялся гладить плачущего по плечам и спине в попытке успокоить. — Сделайте что-нибудь уже! — с мольбой обратился к Квашонкину. — Больше не могу наблюдать убогую картину. — Алексей вяло поплёлся к двери. — А вызвать соседей ума не хватило… Потерянное поколение, и этих мне приходится учить… Квартира? — Триста двенадцать, — живо отозвался Раковских. Изящные пальцы быстро набрали номер соседней квартиры. Нажав кнопку вызова, услышал звуковой сигнал и стал ждать. — Что надо? — С той стороны послышался сонный недовольный мужской голос. — Доброй ночи, — спокойно начал Алексей. — Простите, но я тут мимо проходил. На беду заметил пьяного подростка, ключи он потерял и не может попасть домой, — второпях объясняя, Квашонкин стал вежливо улыбаться, — впустите нас, пожалуйста. Я прослежу, чтобы с ним ничего не случилось, и передам в руки родителей. — Ну и молодёжь пошла! — возмутились по ту сторону. Наступило молчание, и на его смену протяжный писк — замок щёлкнул. — Прошу. — Потянул тяжёлую дверь на себя и отступил чуть назад. — Быстрее только, — поторапливал Алексей подростков. Все трое ввалились в помещение, а вместе с ними внутрь прошмыгнул и пёс. Дверь медленно закрылась под собственной тяжестью.