Бабочки

На самом деле Ликс не помнил точный момент, когда он влюбился в Чана. Возможно, это было в первую их встречу, на которую Феликса привел вездесущий Минхо, болтающий без умолку о прекрасном Хани, с которым Феликс обязан был познакомиться. Хан Джисон в самом деле оказался милым парнем, с которым Феликс нашел общий язык за несколько секунд, в течение которых Хан успел поскользнуться на чистом полу, споткнуться о бутылку, которую собственноручно оставил ещё вчера, а Феликс рассмеяться и чуть не задохнуться от громкого смеха. Возможно, их взаимные неудачи и смогли их сблизить. Вот только даже встреча с новым-лучшим-другом не смогла поразить Феликса так сильно, как встреча с ним. Чани-хен был прекрасен. Как Феликс позже узнал от Минхо, он состоял в музыкальной группе 3RACHA вместе с Хани и Чанбином, который не смог напугать Ликса мрачной аурой, как он ни пытался. Ликс подумал в момент, когда его счастливый взгляд пересекся с темными глазами Бан Чана, что красивее мужчины он не встречал. У них была разница в пару лет, Бан Чан тоже был родом из Австралии, и Феликс почти сразу почувствовал себя как дома, потому что Бан Чан будто бы сам излучал энергетику, по которой Ликс так скучал. Он любил свою нынешнюю жизнь. О, он в самом деле был счастлив, потому что у него появились друзья (Минхо и Хенджин были его однокурсниками в школе танцев, и Феликс обожал их), он жил с ними двумя в съемной квартире и не смел жаловаться. Даже громкий лай Кками по утрам в чёртову субботу бесил не так сильно, ведь Феликс любил эту собаку, особенно когда очередь гулять с ней в выходной выпадала Хенджину. Однако ощущать теплые лучи Сиднея, будто бы в реальности чувствовать жаркий ветерок и запах песка и солнца? О, просто смотреть на Бан Чана, который представился как Крис, который общался иногда с Феликсом на английском, позволяя вновь ощутить теплоту австралийских улиц, когда ты босиком бежишь по разгореченному асфальту, было… Восхитительно? Феликс вспоминал задний двор своего дома в Австралии, зелёный газон и цветы, на которые садились бабочки, чьи крылья были настолько прекрасны и хрупки, что гипнотизировали всеми цветами и красками, которые они показывали детям. Феликс помнил, как он ловил их, сжимал в маленьких детских ладонях, думая, что сможет сохранить эту прелесть навсегда. Он помнил, как его мать разрушила эту мечту, рассказав ребенку, что пыльца с крыльев бабочек, если соприкоснется с человеческой кожей, укоротит жизнь бабочки. О, Ликс помнил, как осознание, что прикосновение к волшебству это волшебство убивает, пришло резко и ударило по сознанию стремительно. Ликс проплакал весь день, пока старшая сестра не успокоила его фразой, что на бабочек все ещё можно смотреть, что необязательно касаться, чтобы полюбить что-то. Феликс помнил, как позже вечером его мама обнимала его, шепча сказку на ухо. Сказку про то, что бабочки сами никогда не смогут увидеть своей красоты, что они никогда не полюбят себя так, как их любят люди. Именно в тот момент Ликс научился восхищаться чужой красотой, чужим умом и всеми остальными достоинствами людей. Он видел много людей ещё до того, как переехать в Сеул. Он общался с самыми разными людьми, и ни у кого не было одинаковых талантов или повторяющихся идей и задумок. Даже у знакомых писателей Ликса разнились стили, жанры и рассказы. И когда он встретил Бан Чана, Феликс сразу осознал, что этот человек восхитителен. А когда они начали разговаривать, когда Крис заговорил на английском, давая Ликсу почувствовать будто наяву вкус домашней еды мамы и привкус ворованных из чужого сада яблок, когда Чан-и начал рассказывать о музыке, о песнях, которые он сам написал, а затем ещё и спродюсировал, будто бы это такая лёгкая работа, Феликс не мог сдержать широкой улыбки. О, Феликс прекрасно знал, что писать лирику, записывать дорожки, а потом ещё и петь, — пиздец как сложно. Он видел и круги под красивыми глазами Чана, он замечал и широкие зевки, когда Крис приходил к ним на встречи под утро, желая выпить кофе и отоспаться. Несмотря на сильное тело, скрытое абсолютно черными толстовками, иногда Феликс замечал болезненную бледность кожи рук и плеч, когда Чан оставался на кухне в одной лишь майке. Ох, возможно, Феликс замечал не только бледность. Крепкие руки манили к себе, заметные вены грозились приковать взгляд навечно, а пресс, который Чан показывал, будучи немного под градусом, вызывал небольшой приступ паники от сексуального, милого и такого невъебенно классного Бан Чана. Возможно, Феликс в самом деле влюбился в тот самый первый вечер, проведенный вместе, когда Чан рассказывал ему о песнях, о лирике, о несчастном Чанбине, которого он начал называть моржиком, и о куче других вещей. Чан был крутым, создавая истинные шедевры, не спя сутками и иногда даже забывая поесть. Он был милым, обнимая Ликса первым во время их встреч, таким красивым во время не слишком частых концертов в клубах, и просто потрясающим. Настолько сильно Феликс был влюблен, что у него слов не находилось, чтобы описать всю красоту и прелесть Бан Чана. Но он не был глуп, пусть Минхо и Хенджин и считали иначе, не раз и не два предупреждая его не ходить по ночам в малолюдных местах, будто бы Феликс был дурачком, который не видел жизни. Феликс не был невинным цветочком. Он перестал быть таковым примерно в семнадцать, когда позволил засунуть в себя член на одной из вечеринок в честь конца учебного года. Феликс не помнил ни лица, ни имени, но ему это было и не нужно, потому что только от ощущения горячего твердого члена внутри, который через раз касался чувствительной точки, можно было на стенку лезть. Это было приятно, несмотря на отголоски боли из-за недостаточно большого количества смазки, однако Феликс ни за что не стал бы повторять подобное, когда в его теле так много алкоголя. Несмотря на то, что Хенджин и Минхо отчего-то чрезмерно опекали его, считая слишком открытым для этого враждебного мира, Феликс мог за себя постоять. Он давным-давно научился читать обстановку, чтобы иметь возможность вовремя уйти, когда его сестра пыталась зажимать свою девушку прямо во время совместного просмотра фильмов по пятницам. Чтобы уйти в самый подходящий момент, лишь бы не застать, как Минхо запихивает Хану в рот свой язык или же как Хенджин аккуратно, тщетно стараясь не палиться, расстёгивает молнию на джинсах Чанбина. Феликс пытался оставаться тактичным во всех возможных ситуациях, когда его друзья казались озабоченными подростками в период пубертата, что, вполне возможно, было правдой. Именно поэтому, потому что Феликс был слишком хорошо знаком с темной стороной этого мира, он и начал замечать. То, как Бан Чан прятал свои прекрасные руки и ладони, покрытые мазолями от слишком частого посещения спортзала и держания ручки, то, как он отводил взгляд, стоило Феликсу посмотреть в его бездонные глаза… О, все это говорило о том, что Бан Чан не очень-то любит себя, верно? И Феликс понятия не имел, почему. Чан был красивым, добрым, он писал такие шедевры и, что, наверное, самое удивительное, мог с лёгкостью спеть их все, что Феликс не сразу смог поверить собственным глазам. Даже когда Чан на его приглашение вместе попить кофе после пар, которое определенно точно было свиданием, недоуменно округлил глаза, не веря в подобный случай, Феликс не мог поверить. Он в самом деле не понимал, как Бан Чан, ставший его кусочком солнечной Австралии, ставший лесом, полным тишины и спокойствия, ставший домом, мог не верить в свою уникальность. Как он мог не верить в себя вообще? Для Ликса это казалось дикостью, несмешной шуткой, хотя никто и не шутил. Неужели Бан Чан, его добрый, милый Бан Чан, который заботился обо всех вокруг, который позволил Феликсу вновь ощутить солнечное утро Австралии вместо темного холода Кореи, неужели он?.. Неужели он не мог позаботиться и о себе в ответ хоть немного? Чан, который делает так много для других, который отдает себя по частям, не оставляя ни кусочка… Который сидит ночами в приливе вдохновения, с пальцами, порхающими по клавиатуре, который создаёт нечто потрясающее, просто слушая и ощущая. Неужели Чан, который делает так много, который смело и решительно решает чужие проблемы, когда своих собственных полно… Неужели он в самом деле настолько удивителен, что спасает других, не думая о себе? Как бы Ликс ни был влюблен в персонажей из книг и фильмов, которые жертвовали собой, не говоря ни слова, он не мог поверить, что Чан настолько глуп, что просто забил на себя? Ликс просто обязан доказать этому несносному, обаятельному, будто бы слепленному по подобию Аполлона Чану, что тот заслуживает хотя бы самую малость. Ликс был уверен, что «весь мир» подойдёт под это описание, хотя даже всей Вселенной было бы недостаточно, чтобы описать, насколько сильно Бан Кристофер Чан восхищал. Ликс многое замечал: и ладонь, что скрывала рот при громком смехе, и тихий шепот каких-то придурков, которые говорили гадости о самом замечательном человеке на свете, которые повторяли раз за разом, что Чан мог бы стараться и лучше, что его песни не заслуживают внимания, хотя все, чего касалась рука Криса, являлось не менее, чем шедевром, прекрасным, как и крылья невечных бабочек. Ликс видел, как сжимаются чужие кулаки на этот шепот, который был громким, несмотря на то, что в кафе рядом с баром, где выступали 3RACHA, было довольно шумно. Ликс замечал, как в глазах, в которых должна гореть уверенность вместе с гордостью, что-то гаснет, чтобы потом смениться мрачной обречённостью, будто бы все, что говорили эти придурки, было правдой. Ликс видел, как Крис будто бы ставит размашистую подпись под каждым словом, вместо чернил используя собственную кровь, пот и слезы, которые он пролил, получается, зря. Ликс просто обязан заставить его поменять свое чертово мнение о самом себе. — Ты пойдешь на вечеринку к Чанбину завтра? — спросил он в один из немногих дней, когда солнце грело почти так же сильно, как и в родной Австралии. Чан лишь взглянул на его ноги, облаченные в слишком короткие даже для лета шорты, протянул руку, собираясь коснуться… И замер на полпути, поднимая вместо этого свой рюкзак с земли, доставая какую-то ненужную вещь, чтобы просто занять себя чем-то, что не было бы мыслями о том, какова кожа Ликса на вкус. Но Чан должен был прогнать подобную чушь из головы, ведь он не настолько хорош, чтобы даже думать о подобном. «Он наверняка думает, что недостоин или ещё какую подобную чушь», — думает с грустью Ликс, специально медленно потягиваясь и открывая вид на четкие мышцы живота, надеясь, что Чан всё-таки сделает что-нибудь… — Ага. Мы можем пойти вместе, если хочешь, — такой ответ удовлетворяет Ликса, пусть и не полностью, но Чан хотя бы пытается, он хочет проводить с младшим больше времени, что не может не радовать, верно же? Чан почему-то всегда думает, что его недостаточно, хотя на самом деле Ликсу и остальным его друзьям нужно от него только одно. Им всем просто нужен Крис, который будет будить их рано утром, возвращаясь из студии, который будет готовить кофе по утрам на всех, хотя Ликс, Чанбин и Джинни просто терпеть его не могут, который будет смеяться, не прикрывая рот рукой, позволяя отпустить себя в компании самых близких. Для Ликса и остальных нет ничего более радостного, чем видеть счастливого и здорового Чана, который будет писать музыку, не заботясь о мнении других, который будет шутить наравне с остальными, смеясь громче Джисона и напевая знакомые строки громче. Ликсу хотелось бы, чтобы Чан перестал думать о других, чтобы наконец начал замечать себя, ведь как можно любить весь мир, не влюбившись сначала в собственное отражение? Ликс заторможенно кивает на предложение Чана проводить его до дома, где младшего ждёт только Кками и полупустой холодильник. Ликс прощается с Крисом, крепко и долго обнимая его, и с радостью чувствует ответные сильные объятия, в которых было тепло и уютно, в которых Ликс чувствовал себя в безопасности. Возможно, Феликс в самом деле влюбился в их первую встречу. А может, чуть позже, когда он в самый первый раз обнял Чана и когда его сердце замерло на долгую секунду.

***

На вечеринке было людно, что было довольно логично, учитывая, что тем, кто отвечал за приглашения, был Хан-я-знаю-весь-универ-Джисон. Но не то чтобы Ликс замечал хоть кого-нибудь, кто не был Бан Чаном, который только-только начал расслабляться с помощью третьей бутылки пива и Ликса, сидящего рядом. Ликс уже чувствовал себя смелым и красивым, хоть и допивал вторую, но его план должен был включать в себя лишь более открытого, пьяного Чана, а не засыпающее на ходу тело. Ликс даже специально нарядился в этот смущающий костюм, который Хенджин подарил ему на день рождения, и несмотря на полупрозрачную ткань и чёртовы кружева на тонкой шее, Феликс не чувствовал холода. Он наконец мог ощутить на себе горящий взгляд Криса, который говорил о многом, если не о всём сразу, и Феликс сжал свои тонкие ноги, на которые он нацепил белые гетры, не достающие и до колен, чуть сильнее. Он не должен был возбуждаться, когда Крис был так близко, когда от него пахло свежим парфюмом и чем-то ещё, из-за чего Ликс терял голову. Ему просто было жизненно необходимо выпить хотя бы ещё полбанки пива. Ликс, даже почти не шатаясь, встал, кидая Крису что-то о том, что он идёт на кухню, и направился в нужную сторону, стараясь не вилять задницей в обтягивающих черных джинсовых шортах слишком сильно. Но все его мысли моментально испарились, когда он не успел даже дойти до холодильника с целью отыскать там бутылку светлого нефильтрованного, как его прижали к столу. — Тебе так идёт эта блузка, — узнав в чуть охрипшем голосе Чана, Феликс совсем немного начал дрожать. И отнюдь не от холода. — Но без нее будет лучше, не правда ли? — Чан дышит ему прямо в ухо, посылая небольшие разряды по всему телу, и Ликса ведёт. Он так давно хочет, он так долго представлял день, когда Чан сделает хоть что-то с их взаимной влюбленностью, как он переступит, наконец, черту, которую сам же и провел. Ликс делал столько первых шагов навстречу, а Чан постоянно делал два назад так долго, что Феликс в самом деле начал разочаровываться. Но не в Крисе, нет. Потому что Крис потрясающий, и Феликс никогда не смог бы найти парня лучше, потому что Чан был прекрасен, он был не от мира сего. И если мир не хотел Чана? Что ж, Феликс заберёт его себе у этой суки, которая не смогла дать самому лучшему мальчику на свете все, чего тот пожелает. Когда Чан переворачивает Ликса лицом к себе, младший не может сдержать тихого стона. Потому что Чан красив в неровном свете лампочек на чанбиновой кухне, даже когда кудрявая челка Криса лезет в глаза, а рукава толстовки засучены наполовину. Феликс первым тянется к чужим губам, желая скорее ощутить их вкус, и снова стонет, когда сперва невинно прижимается к тёплому рту Чана. Но когда его язык проскальзывает в теплую глубину, Феликс не может удержаться от тихого скулежа. Целовать Чана кажется несбыточной мечтой, сном, от которого кружится голова. Похоже, голова кружится не только у Ликса, ведь Чан говорит и говорит, когда отрывается от чужих сладких губ, на которых все ещё остается привкус пива, одновременно с этим хватая Ликса за шею и притягивая ближе: — Я так давно хотел тебя поцеловать. «Он становится честнее, когда пьян», — о, и как же Феликсу нравится эта мысль! А когда Чан жмется бедрами ближе, вжимаясь прямо в задницу Феликса внушительным стояком, Ликс матерится на английском, хватаясь за сильные плечи. — Тебе нравилось, не правда ли? Надевать все эти юбки, шорты и гетры, только чтобы свести меня с ума? — Феликс не хочет кивать, но он возбужден так сильно, что может только закатить глаза в наслаждении и затрести головой, когда Крис ещё раз целует его, придерживая голову руками, ведя языком по губам и небу. — Маленький, послушный цыпленок. Так хотел почувствовать, что нравишься папочке? — от такого Чана голова идёт кругом, и Феликсу на секунду кажется, что он в самом деле спит. Но чужой член, потирающийся о его бедро, красноречивее любых слов говорил о том, что это реально. Ликс кивает несколько раз и уже сам тянется к ремню на чужих джинсах, не встречая никакого сопротивления. — У меня нет с собой ничего, но мы и не обязаны заходить слишком далеко, верно? — шепчет Чан, тихо шипя, когда Ликс стягивает с него штаны вместе с бельем. Ликс чувствует, как алкоголь придает смелости, как собственный член болезненно ноет в плену белья и шорт, которые обтягивают настолько сильно, что Ликс боится снимать их. Чан шепчет ему на ухо, что он хороший мальчик на английском, и Ликс видит перед глазами звёзды и космос, который показал Чан, впервые напомнив ему о доме. Чан заторможенно наблюдает за тем, как красиво рука Ликса ложится на его член, на покрасневшей головке которого уже выступила капля предэякулянта. Он жмурится, когда Ликс начинает водить по члену, мягко сжимая головку, почти не обращая внимания на собственное возбуждение, будто бы единственное, что его волнует — это Чан, и Крис… Крису слишком нравится то, как развратно выглядит Феликс, раскрыв рот наблюдая за тем, как быстро его собственная рука надрачивает чужой толстый член. Феликс выглядит так, будто желает почувствовать Чана на вкус, и от мысли об этом ведёт, как будто Феликс — катализатор, а Чан… Ох, Чан хотел бы сказать, что хочет трахнуть Ликса, как суку, как самую блядскую блядь на свете, но его мысль застывает на одном единственном моменте, и он не может унять свою дурь, несмотря даже на руку, что все ещё ласкает его член, и взгляд, полный любви и страсти. Чан хотел бы прошептать что-то, похожее на ебаный в рот, ты так хорошо стараешься, дорогой, но изо рта выходит только: — Погоди. И Феликс моментально останавливается. Потому что если Чан попросил, то Ликс должен слушаться, только потому что это Крис. Феликс думает, надеется, что Чан скажет что-то про кровать, про то, что Феликс достоин первого раза на плоской поверхности, а не на кухонном столе, где каждый может увидеть, но… Но то, что говорит Чан, совсем немного разбивает ему сердце: — Тебе лучше пойти к Хенджину, — Феликс округляет глаза, чуть сильнее сжимая чужой член, и Чан шипит от боли. То, что выходит изо рта Чана, настолько чертовски тупо, что Ликс даже перестает чувствовать возбуждение. На место безудержного желания приходит осознание, что даже алкоголь не способен вызвать у Чана нечто, похожее на гордость. Ох, неужели Чан в самом деле не способен даже мысли допустить о том, что Ликсу нужен не Хенджин, а именно он? Это так чертовски больно. — Мне кажется, что тебе лучше будет пойти к нему, — продолжает шептать ерунду Бан Чан, пока Феликс в самом деле пытается понять, какого хуя Крис, его милый, ласковый Крис, продолжает бредить, думая, что Ликсу лучше уйти от него. — Знаешь, — Ликс моментально скидывает чужие руки со своих плеч, даже не понимая, что именно он должен сказать следующим. Однако его язык работает гораздо быстрее, чем мысли и уж тем более быстрее, чем стыд. — Мне всегда нравились бабочки, — слова льются бесконечным потоком, и когда Бан Чан замирает, без промедления переводя взгляд на чужие губы, Ликс продолжает. — Они настолько прекрасны, и их крылья сияют совершенно разными оттенками, и ни одна бабочка не похожа на другую, — Ликс смотрел в чужие бездонные глаза, не отводя взгляд даже на секунду. Он всё ещё был чертовски сильно возбужден, но ещё больше он был зол от осознания того, что Бан Чан посмел думать, что Ликс захочет найти утешение в объятиях Хенджина или любого другого мужчины, который не был бы Крисом. — Бабочки в самом деле удивительны, — шепчет глупый Бан Чан, касаясь оголенной кожи, но вместе с тем все ещё веря, что он недостоин. Какая мерзкая ересь. — И это правда, — шепчет Ликс, хотя в его горле застревает ком, ведь ему хочется во всеуслышание заорать о том, что это Чан заслуживает всего мира и даже большего, ведь именно он заставляет Ликса гореть, идти вперёд шаг за шагом… — Жаль только, что бабочки никогда не видели этого чуда, которое сотворила с ними природа, — Ликс шепчет, стараясь сдержать слезы, говоря совсем не о бабочках. И Крис замирает, думая, анализируя, но не видя дальше своего носа. — Это очень печально, — он старается угодить, старается предугадать мысли Феликса, чтобы не разрушить настрой, который давным-давно канул в Лету. — Как жаль, что я говорил не о бабочках, — после этих слов Феликс уходит, чтобы дать время Бан Чану подумать над его словами. Уходит, давая время Чану вспомнить реакции Феликса на него и осознать, что все то, что Феликс говорил о бабочках, он адресовал ему. И Чан в самом деле понимает. Пусть не сразу, пусть и не без помощи всеведущего Минхо, но он осознает простую истину: он никогда не сможет полюбить Феликса всем своим сердцем, пока не полюбит самого важного человека в своей жизни — самого себя. Но знаете что? Правда была вот в чём: Ликс с самого начала заметил доброго хёна, который писал песни, будоражущие сознание, песни, которые брали за живое и которые заставляли сердце заходиться в сумасшедшем темпе. Он с первой встречи заметил Чани-хена, который цеплял своей добротой и харизмой, который постоянно давал советы, настолько ценные и полезные, что Феликс поражался чужому уму. Феликс просто влюбился в Чана, хотя тот и говорил постоянно, что это невозможно. И однажды, не планируя и не помня, как именно это произошло, только потому что Феликс открыл ему глаза, Бан Чан тоже полюбил себя в ответ. И не то чтобы это плохо, верно? Ах, бабочки так прекрасны! Они в самом деле сами никогда не увидят красоты своих крыльев, никогда не задержат дыхания от восхищения, увидев собственную уникальность. Жаль только, что… Этот рассказ не о бабочках, а о людях, которые так восхищают и будоражат сознание одним своим существованием, не понимая собственную уникальность, что становится тошно. Но Феликс готов исправить подобное недоразумение с Чаном.