Vara kung

Глядя на проплывающие за окном пылающие в лучах восходящего солнца яблоневые сады, Вильгельм чувствовал себя рыбкой в аквариуме Симона, только в отличие от Фелле, Олле и Оске у него не было имени. Все произошло слишком быстро. Отправляясь во дворец, он понимал, что все будет для него весьма не радужно. Вряд ли, конечно его привязали бы к койке мягкими ремнями, но он вполне рассчитывал, что его ждет неусыпный надзор телохранителей, ежедневные анализы и терапия. Последнее, может быть, даже и неплохо. После разговоров с Борисом ему, правда, становилось легче. Хотя в итоге это привело его туда, куда привело. Но Вильгельм совершенно никак не ожидал, что его отправят в рехаб в ту же ночь, а вернее, уже почти под утро. Он думал о том, что ему придется пройти какую-нибудь программу реабилитации, но, вероятно, летом, когда занятий в школе уже не будет. Но мама была непреклонна. Она даже не стала с ним разговаривать. У него забрали телефон. Его заставили сдать анализ, и когда дворцовый медик подтвердил, что в его организме действительно есть следы психотропных веществ, его просто посадили в машину и повезли в рехаб. В другой ситуации Вильгельм ни за что не позволил бы так с собой обращаться. Но… сейчас он понимал, что любое его лишнее слово сыграет против него. Чем больше он будет сопротивляться, тем больше у двора будет поводов не спустить это все на тормозах, а действительно начать выяснять, как, почему, кто продавал ему, как он подсел, что принимал, откуда наркота попала в школу. Сейчас все думают, что наркотики в школу приносил Александр. Тем более он сам сознался. И пока ни у кого нет повода считать как-то иначе, Симон будет в безопасности. А это главное. Симон. Он стал самым страшным проклятьем Вильгельма. Потому что его невозможно не любить. Но и любить его невозможно. Это похоже на безумие. Вильгельм понимал, что все, что делает Симон, он делает не для того, чтобы навредить ему. Но в итоге все это оборачивается какой-то катастрофой для обоих. Хотя, может быть, Маркус… Может быть, с Маркусом он был для того, чтобы отомстить. Но это было самым безобидным и не имело никаких серьезных последствий. Просто Маркусу, как и Вильгельму, точно так же не повезло влюбиться в Симона. Но, похоже, для него все не зашло слишком далеко, так что он, можно сказать, вышел сухим из воды. А вот Вильгельм чувствовал себя маленькой рыбкой в мутной воде. Он не знал, где низ и где верх, и где может быть враг, и ему снова не хватало воздуха. Дорога в рехаб была долгой, они ехали несколько часов. Вильгельм не спал всю ночь, и где-то на середине дороге его, наконец, сморило. Проснулся он только от того, что машина остановилась, и кто-то снаружи открыл дверь. Место, куда его привезли, выглядело вполне уютно и жизнерадостно. Но не слишком. Так что это вызывало только умеренное раздражение. Очень сложно радоваться жизни, когда она летит под откос и, в основном, не по твоей вине. Их встретили и проводили внутрь, где Вильгельма тут же повели на осмотр и повторные анализы. На этот раз у него взяли, не только мочу, но и кровь, а также волосы. Ему измерили температуру, давление, сделали ЭКГ, задали несколько вопросов вроде того, какой сейчас день недели, сколько ему лет и как зовут его отца. После этого его проводили в комнату. Своих телохранителей он больше не видел, видимо, внутрь не пускали никого, кроме пациентов и медперсонала. – Это ваша комната, – девушка, которая его сопровождала, открыла перед ним дверь. – Она не запирается, но никто не войдет сюда без вашего разрешения. Только в экстренном случае. Вильгельм подумал, что вот точно не ему дадут решать, какой случай экстренный, а какой нет. Хотя он точно не собирался ничего с собой делать. Кем бы он был, если бы сдался так просто? – Понятно, – Вильгельм кивнул. – Завтрак уже закончился, но на кухне всегда кто-то есть. Так что если вы голодны, вам что-нибудь приготовят. Кухня на первом этаже, – объяснила девушка. Вильгельм прочитал, что на ее бэйдже значилось «Мари». Кажется, она даже представилась в самом начале, но он тут же забыл об этом. – Хорошо, – он снова кивнул. – Какие тут правила? – спросил он, не глядя на Мари. – Ну… Нельзя покидать территорию рехаба, – ответила она. – Нельзя пользоваться соцсетями. Но вы сможете написать или позвонить своим близким, если захотите сообщить им о том, где находитесь. Рекомендовано выполнять предписания вашего терапевта, но мы ни к чему не принуждаем наших гостей. Хотя так как вам нет восемнадцати, некоторые медицинские процедуры мы можем провести без вашего согласия на основе согласия ваших опекунов. Но это только в экстренных случаях, когда существует угроза жизни, – объяснила Мари. – А распорядок? – снова спросил Вильгельм. – О, – Мари улыбнулась. – Обычно гости о таком редко спрашивают, – Вильгельму показалось, что это ее смутило. – Никакого особого распорядка у нас нет. Завтрак в восемь, второй завтрак в половине двенадцатого. Обед в три часа дня. Ужин в семь. Групповая терапия обычно проводится в промежутке с полудня до шести часов вечера. Личные встречи с терапевтом назначаются в индивидуальном порядке. В остальное время вы можете делать то, что захотите. У нас есть спортивные площадки для баскетбола, волейбола, тенниса, есть бадминтон, настольный теннис и минигольф. Скоро откроется площадка для пляжного волейбола на открытом воздухе. Вы можете посетить наш кинологический центр и поучаствовать в новой программе реабилитации с животными. Они специально обучены и совершенно безопасны, – заверила его Мари. – Кроме того, у нас оборудованы залы для занятия живописью, музыкой, кулинарией, есть весьма обширная библиотека и медиатека. Вы можете продолжить заниматься по программе вашей школы. Но только если сами этого хотите. Вот думать об уроках Вильгельму сейчас хотелось меньше всего. Но все остальное звучало вполне приемлемо. Хотя что угодно звучало бы приемлемо, если это правильно подать. А тут, как и при дворе, совершенно точно умели правильно подавать плохие новости. – Спасибо, – он кивнул. – Если хотите, я провожу вас в столовую, – предложила Мари. – Спасибо, я поем чуть позже, – ответил Вильгельм. Есть ему, конечно, хотелось. Он не ел уже почти сутки. Да и вчерашним утром из-за волнения перед речью не смог ничего съесть, только кофе выпил. А потом уже просто было не до этого. От таблеток на какое-то время он забыл о еде, а по дороге в рехаб его уже никто не спрашивал о том, чего он хочет. Но еще больше ему хотелось в душ и просто остаться одному хотя бы ненадолго. Подумать. Еще раз просчитать все варианты. Слишком мучительным было сейчас ничего не знать и не иметь никакой возможности связаться с Симоном. И даже если вообразить, что ему дадут связаться с ним, он точно не станет задавать все те вопросы, которые хочет задать, по телефону, который наверняка прослушивается. От этой неизвестности становилось невыносимо мучительно тошно и больно, и он снова как будто захлебывался мутной водой, как рыба, у которой внезапно жабры превратились в легкие против всех законов природы. Когда Вильгельм вышел из душа, возле кровати уже стоял чемодан, который так заботливо собрали для него во дворце. Сверху лежала записка. «Вильгельм, дорогой, пожалуйста, помни, что мы тебя любим. И мы с папой всегда будем на твой стороне. Твоя мама» Еще пару дней назад он, наверное, разозлился бы. Но сейчас у него даже не было сил злиться. Просто еще одна формальность, еще одна условность в мире бесконечный условностей и формальностей, где нет почти ничего настоящего. Он положил записку на стол, вытащил из чемодана первую попавшуюся футболку и штаны и стал одеваться. Нужно было, и правда, что-то съесть, потому что от голода его уже подташнивало. В столовой было тихо. Только за дальним столиком сидела девушка в бесформенном свитере. Она показалась Вильгельму смутно знакомой, но он не мог разглядеть ее лица, а смотреть на нее слишком долго было бы неприличным. Подходить тем более. Кухня была отделена от столовой большим стеклом, так что можно было видеть все, что там происходит. Но дверь оказалась заперта. Впрочем, его тут же заметил повар. Кажется, он был ненамного старше самого Вильгельма, по крайней мере, на вид ему сложно было дать больше двадцати. Он вышел в зал и сказал, что может сейчас приготовить салат, овсяную кашу, сэндвичи, отварить яйца или сделать омлет. Вильгельму было все равно, так что он просто попросил приготовить что-нибудь на усмотрение повара. Тот кивнул и попросил подождать около двадцати минут. Вильгельм решил, что ждать в столовой будет слишком скучно, так что можно пока тут осмотреться. Напротив столовой через холл была музыкальная гостиная. Она очень напоминала музыкальный класс в Хиллерска – самые разные инструменты были расставлены и развешаны вдоль стен, а в центре стояло пианино. Сейчас тут никого не было, так что Вильгельм прошелся вдоль стены, подошел к окну. Оно было прикрыто занавесями, кажется, тоже точно такими же, как в школе. Он подошел к пианино, открыл крышку. Интересно, как часто здесь на нем играют. Он вспомнил, как показывал Симону как играть гимн школы. Удивительно, как быстро он разобрался с нотами, так что не просто выучил мелодию, а написал новую аранжировку. Сам Вильгельм не мог так даже после нескольких лет занятий с педагогом. Ему вдруг стало очень больно от мысли, что он не может увидеть Симона, не может позвонить, даже написать. Как будто за эту ночь глухой лес вырос между ними, и через него никак не перебраться. И если бы он был в сказке, то у него был бы волшебный меч и волшебный конь. Но у него их не было. И он не мог перебраться через заколдованный лес. Он провел пальцами по клавишам, белые, черные, белые, черные. Почему-то ему вдруг показалось, что в его жизни остались только черные, и он не сможет ничего сыграть, потому что ни одна белая клавиша не работает. Вильгельм закрыл крышку и вышел из комнаты. Он вернулся в столовую, его завтрак как раз было готов. Омлет, овсянка с яблоками и салат. Наверное, это было вкусно. Но Вильгельм как будто бы не чувствовал вкуса вовсе. Как будто бы вся еда была одинаковой на вкус, одинаково пресной. Он попросил сначала соль. Потом сахар. Но понял, что ничего из этого не помогает. Он хотел убрать за собой посуду, но молодой повар сказал, что этого не нужно делать. Так что Вильгельм просто пошел в свою комнату. Он забрался в кровать не раздеваясь, натянул на плечи плед. Кровать стояла изголовьем к окну, и если запрокинуть голову, то можно было видеть только это самое огромное окно и небо за ним. Вильгельм подумал, что это похоже на крышку хрустального гроба, которая закрылась над ним навсегда. Обычно любовь в сказках спасает от проклятий. Но он не в сказке. Его любовь и есть проклятье.