Vara kung

Даже после горячего душа, в котором пришлось простоять полчаса, чтобы волосы перестали пахнуть тиной, после какого-никакого ужина, пусть и съеденного через силу, Вильгельм не смог заснуть. Он чувствовал себя преданным. Ему было плохо от того, что никто из его близких не считал возможным сказать ему правду. Потому что никто из них ему не доверял. Никто, даже Симон… даже Эрик не говорил ему всего. Хотя чего он мог ожидать? Разве он сам говорил им все? Смог бы он сказать Эрику о Симоне? Маме пришлось сказать. Потому что после слива видео отрицать это было уже бессмысленно. А мог бы он сказать об этом Эрику? Вильгельму всегда казалось, что Эрик будет на его стороне при любых обстоятельствах. Но когда-то, намного раньше, в детстве, ему казалось, что и мама будет на его стороне при любых обстоятельствах. Но в какой-то момент он понял, что это может быть не так. А что, если этот момент с Эриком просто не настал? Потому что Эрик не дожил до этого. Но что, если он однажды настал бы? Что, если бы Эрик был против того, что он с Симоном? Когда все только начиналось между ними, и Вильгельм осознал, что не всем нравится его выбор, он всегда думал, что Эрик поддержал бы его, если бы был рядом. А что, если он ошибался? Вильгельм вышел из комнаты. Оставаться взаперти было слишком тяжело. Он по привычке сунул руку в карман, чтобы достать плеер, но тут же вспомнил, что утопил его. Сейчас без музыки ему было даже хуже, чем обычно. В усадьбе никогда не выключали освещение, только приглушали его после десяти вечера, так, чтобы свет никому не мешал. Никакого комендантского часа, как в школе, тут тоже не было. Можно было пойти куда угодно в любой момент. Сначала Вильгельм хотел прогуляться по саду, может быть, даже дойти до собачьих вольеров. Но потом он решил, что без музыки ему гулять не хочется. Можно было пойти в библиотеку, включить какую-нибудь лекцию и надеяться, что она его усыпит. Но проходя мимо музыкальной гостиной, он вдруг заметил, что дверь в нее приоткрыта. Каждый раз, проходя мимо музыкального класса в Хиллерска, он хотел найти там Симона – за пианино. Это было так… красиво. Симон едва учился играть в начале семестра, он даже не умел читать ноты. Но за полгода он смог освоить клавиши настолько, что написал новую аранжировку школьного гимна. Вильгельм не понимал, как такое возможно. Сам он учился играть несколько лет. И, по мнению педагогов, так и не выучился. Нет, он умел играть по нотам, попадал в размер и даже иногда в эмоциональную окраску произведения. Но это всегда было… просто механическим действием. Просто последовательностью движений, за которой он не чувствовал ничего. Музыка была мертва. И он не знал, не понимал, как научиться играть иначе. С Симоном же было все ровно наоборот. Он многого не умел – не знал нот, не умел играть, когда только поступил в Хиллерска. Он пел интуитивно, потому что до занятий в хоре никогда не учился вокалу. И даже после занятий с хормейстером все еще не слишком хорошо разбирался в теории. Но он пел так… как будто его голос шел из самого сердца. Его музыка была живой. И она оживляла все вокруг. Вильгельм не понимал, как это происходит. Почему он так чувствует это. Но когда он слушал Симона, когда он сидел в церкви на выступлениях школьного хора, когда стоял среди слушателей на балу в феврале, когда стоял на трибуне перед всей школой и королевой, он знал, что другие тоже это чувствуют. Что эта музыка – живая. Что этот голос – способен оживлять. Даже если они не понимают, не осознают этого. Они все равно это чувствуют. Где-то в глубине своего сердца. Вильгельм сел за пианино, открыл крышку. Он не играл уже больше года. В последний раз он прикасался к клавишам, когда показывал Симону, как подобрать мелодию школьного гимна. Три нотки. Он вспомнил их без труда. Правда, что дальше? Вильгельм задумался. После бала на день Святого Валентина, он столько раз прослушал новую версию гимна, что выучил ее наизусть. Тогда кто-то записал выступление хора и выложил в свои сторис. Вильгельм сохранил эту запись и слушал ее почти каждый день. «Forna dagar, flydda år De säger tid läker alla sår», – напел он, а потом еще раз, подбирая звучание на клавишах. Получилось не с первого раза, но он попал в нужные ноты. Говорят, что время лечит все раны. Но это не правда. Время не лечит. Иногда время помогает забыть, но… Ты как будто просто впадаешь в беспамятство. Но стоит чему-то напомнить о том, что причинило боль, и боль возвращается. Она не становится слабее. Просто к ней привыкаешь. «Det gjorde ont, jag tappa bort mig själv Jag var lost, innan jag hittade hem», – Вильгельм напел еще строку, подобрал ноты, потом сыграл все вместе с первой строкой. Боль как будто бы стирает тебя. Замещает тебя. И в какой-то момент не остается ничего, кроме боли. И ты уже не чувствуешь боли, потому что тебе просто нечем чувствовать. Кому-то везет, кто-то может из этого выбраться. Найти дорогу в свое безопасное пространство. Вильгельму так не повезло. «Det vi hade och de vi var Kan aldrig glömma allt som var bra Om ni kräver mig på svar Lever alla minnen kvar», – Вильгельм сыграл следующий кусочек. Теперь мелодия вспоминалась легче, и он попадал в ноты с первого раза. Воспоминания – это все, что ему осталось от Эрика. Но теперь из-за лжи он лишался и того немногого, что, казалось, мог сохранить. Он не знал, не понимал, помнит ли он настоящего Эрика, или это просто очередной образ, красивая картинка, которую ему внушили, потому что так было нужно для блага королевской семьи. К черту это благо, если он лишился того немного настоящего, что, как казалось, ему принадлежит. «Vi har prövats, vi fick slåss Men det vi var kan ingen ta från oss Går skilda vägar när det är slut Nåt som jag kommer minnas livet ut Det vi hade och de vi var Kan aldrig glömma allt som var bra Om frågan har ett svar Lever Hillerska alltid kvar» В следующем куплете мелодия становилась более торжественной. Сначала он сыграл его, просто подбирая ноты. А потом сыграл форте, чтобы добавить глубины звука. Он готов был бороться за Эрика. Он, правда, готов был за него бороться. Может быть, это было единственной причиной того, что он не выполнил свою угрозу – не вышел в эфир инстаграмма тогда, когда ему очень этого хотелось, чтобы отказаться от своей семьи и своей роли кронпринца. Это было единственной причиной того, что он все еще пытался быть тем, кем ему пришлось стать. Пытался быть достойным того, чтобы Эрик мог бы им гордиться. Но сейчас и это, кажется, у него забрали. Кем был Эрик? Гордился бы он таким Вильгельмом, каким он стал сейчас? Мог ли он вообще им гордиться? Что у него есть, кроме воспоминаний, которые, возможно, также лживы, как и все остальное, что его окружает? Вильгельм почувствовал, как слезы потекли по его щекам. Он встал и закрыл крышку пианино. Ему снова стало трудно дышать. Он подошел к окну и отодвинул занавеси. Небо начало светлеть. За всеми событиями ночи, он не заметил, как она закончилась. Хотя теперь ночи стали совсем короткими. Вот-вот темнеть перестанет вовсе, и ночь превратится в сумерки. Вильгельм не очень любил белые ночи, когда был дома. Он никогда не мог нормально выспаться. Даже с наглухо задернутыми шторами. В темноте было еще хуже, так что он раздвигал занавеси. И в это время обычно были экзамены в школе, и нужно было заново повторять всю программу за год, или ему нужно было готовиться к конфирмации. Или еще что-нибудь, когда ему приходилось много заниматься. И нужно было отдыхать. А он не мог спать и полночи просто смотрел в окно на белесое небо и бледную, проплывающую по небосклону луну. Но вот на севере, в том старом замке, куда они ездили каждое лето, когда он был маленьким, белые ночи были самым волшебным временем. Казалось, что мир меняется. Когда засыпают люди, просыпаются феи. Волки принимают человеческий облик, деревья могут ходить, старые стены шепчут истории о том, что они видели. И если прислушаться, то можно их услышать. В сумерках нет теней, и можно увидеть предметы такими, какие они есть на самом деле. Можно почувствовать волшебство. И если не уснуть до самого рассвета, то можно остаться в этой сказке навсегда. Тогда, в детстве Вильгельм верил в это. Но он никогда не мог дождаться рассвета, и засыпал до того, как солнце вновь поднималось над горизонтом. Немного успокоившись, он снова сел за пианино. «Om du såg mig här i dag Såg hur längtan gör mig svag Och de minnen som finns kvar inom mig Ja, om jag såg dig här i dag Jag skulle fråga hur det var Och om minnena finns kvar inom dig Vi har prövats, vi fick slåss Men det vi var kan ingen ta från oss Går skilda vägar när det är slut Nåt jag kommer minnas livet ut» Если бы он только мог еще раз поговорить с Эриком. Попрощаться. Сказать ему, как любит его. Спросить… О чем спросить? Наверное, о том, правда ли Эрик любил его так сильно, как любил его Вильгельм? Чтобы знать… Чтобы никогда больше в этом не сомневаться. Если бы только… Мелодия стихла, вибрация струн угасла, и звук растворился в воздухе. Но Вильгельм не мог отнять пальцев от клавиш, как будто бы если он это сделает, то все закончится. Навсегда. Снова. Он сделал глубокий вдох, чтобы набраться смелости. Не может же он сидеть здесь вечно. Как вдруг услышал стук в дверь. – Красивая мелодия, – в комнату заглянул док Браун. Он приоткрыл дверь плечом, его руки были заняты двумя стаканами кофе и большим бумажным пакетом, от которого исходил запах корицы. – Было слишком громко? – Вильгельм поднялся. – Простите. – Да нет, я просто мимо проходил и услышал, – ответил док. – Как на счет завтрака? – он поставил на пианино один из стаканов. – Спасибо, – Вильгельм взял стакан и сделал глоток. Горячий кофе был очень кстати. – Ты совсем не спал? – спросил док. Он прошел к двери, ведущей на веранду, отодвинул скрывающие ее занавеси и распахнул, впуская в комнату звуки весеннего сада. – Ну да, – пожал плечами Вильгельм. – Идем, поедим на свежем воздухе, – пригласил его док. – Я тоже еще не завтракал. – Вам уже рассказали… про вчера? – Вильгельм вышел на веранду вслед за ним. Солнце только-только поднималось над горизонтом, хотя рассвело уже довольно давно. – Ага, – кивнул док Браун. – И даже показали… Ну… это было… – Смешно, – подсказал ему Вильгельм. – Ну да, – док Браун не смог сдержать широкой улыбки. – Кажется, еще немного, и мне начнет нравится, – усмехнулся Вильгельм. – Что именно? – уточнил док. – Вот так позориться, – Вильгельм достал из бумажного пакета булочку. – Да ладно, ничего ужасного же не случилось, – пожал плечами док Браун. – Вы даже не беспокоитесь о том, что я мог бы захлебнуться там в этой луже? – засмеялся Вильгельм. – А почему, ты думаешь, в этой луже воды по колено? – усмехнулся док. – Не ты первый и не ты последний, кто так сделал. – Логично, – согласился Вильгельм. Он доел булочку и взял еще одну. Они были просто отличные. – Разговор с мамой прошел не очень? – спросил док и тоже взял из пакета булочку. – Да, его, можно сказать, и не было, – ответил Вильгельм. – Как всегда… Я просто пустое место для них. Как этот стакан, – он поднял стакан с кофе и сделал большой глоток. – Можно налить в него кофе, а можно водку. Разницы нет. Выглядеть будет одинаково. – Ты думаешь, твоей маме нет разницы, что у тебя внутри? – спросил его док. – Я думаю, что никому нет разницы, – ответил Вильгельм. – Я думаю, что даже Эрику не было разницы. И это больнее всего. Потому что… Потому что Эрик – это последнее, во что я мог верить. – Почему ты так думаешь? – спросил док, когда Вильгельм замолчал. – Потому что… я не знал его, – пожал плечами Вильгельм. – Похоже, что я вообще его не знал. Я помню его лицо, но… я не знаю, каким он был на самом деле. И теперь… это как будто лицо другого человека. Чужого, – он почувствовал, как задрожал его голос. – И как будто бы… как будто бы я теряю его снова… как будто бы… он снова умирает. – Я думаю, что ты ошибаешься, – док отставил свой стакан. – Ошибаюсь? – Вильгельм посмотрел на него. – Не вы ли говорили, что вам не нравится термин «ошибка»? – Он мне и не нравится, – ответил док. – Но это не значит, что люди не ошибаются. Сейчас ты думаешь о том, что узнал что-то об Эрике, и это как будто бы все меняет. Но в действительности это не меняет ничего. Ведь все то, что ты знал о нем, не перестало существовать. И даже не изменилось. Скажи, как часто ты мог угадать, что Эрик скажет? Или как он отреагирует? – спросил док. – Ну, – Вильгельм задумался. – На самом деле, довольно часто, – ответил он. – Почти всегда. Или мне просто так казалось, потому что я хотел, чтобы Эрик что-то сказал. И он это говорил. – Я не думаю, что тебе просто казалось, – ответил док. – Ты, правда, знал, что он скажет. Не потому что это было слишком предсказуемо, и не потому что это было случайностью. А потому что Эрик здесь, – док приложил указательный палец ко лбу Вильгельма. – В твоей голове. – Что вы имеете ввиду? – спросил Вильгельм. Слова дока звучали как-то слишком подозрительно сентиментально, и это заставляло в них сомневаться. – Помнишь, мы говорили о том, что такое «теория другого», и что мозг создает модели людей из нашего окружения и как бы играет ими? – спросил док. – Да… Смутно, но помню, – кивнул Вильгельм. Он, правда, мог что-то такое припомнить, но пока так и не успел в этом разобраться. – Так вот. «Теория другого» – это наша человеческая суперспособность, как вида, – заговорил док Браун. – Вообще, нам бы следовало называть себя не «человек разумный», а «человек договаривающийся». Так было бы точнее. И честнее. С разумом у нас как-то все сомнительно, а вот договариваться у нас неплохо получается, – усмехнулся он. – Но, собственно. Способность договариваться – это, на самом деле, довольно сложная штука. Читал когда-нибудь пользовательские соглашения? – спросил док. – Пытался, – честно признался Вильгельм. – Мозги сломать можно, – кивнул док. – Я вообще не знаю, кто их читает, кроме тех, кто их пишет. Но… Человечество как-то жило без всяких пользовательских соглашений лет тысяч этак… пятьдесят? И ведь как-то жили и выжили. И договаривались друг с другом, не прописывая таких сложных контрактов. Хотя это не значит, что их вообще не было. Просто все это всегда было в нашей голове. В неявном виде. Все эти сложные правила, все эти знания о поведении других людей. Они существуют в нашей голове, в нашей «теории другого». Они существуют как модели тех, кто нас окружает. Как их точные копии. Поэтому мы знаем, что сделают другие люди вокруг нас. Поэтому мы знаем, как они отреагируют на то, что делаем мы сами. Поэтому мы можем с ними договориться, потому что мы знаем, что они знают, что мы знаем… И так далее. Это нужно было человечеству, чтобы выжить. И это сработало. Но теперь это дает нам возможность быть с теми, кого с нами рядом нет. Это то знание, которое не может быть дано и не может быть отобрано. Оно живет и развивается вместе с тобой, оно живет вместе с тем человеком, о ком оно, и оно продолжает жить, когда его больше нет с тобой рядом. Это не выдумка, не абстракция, не просто сентиментальные слова. Это гипотеза о том, как работает мозг. Она очень сложная, ее сложно разобрать на маленькие доказуемые составляющие, но и так понятно, что это работает. Не очень понятно, как именно. Я имею ввиду прямо коннектом этого всего. Но не обязательно знать, как работает реактивный двигатель, чтобы понять, что самолет летит. Понимаешь? – Если честно, не очень, – признался Вильгельм. После бессонной ночи он не слишком хорошо соображал. – Я просто хотел сказать, что ты знаешь своих близких. Даже если в какие-то моменты тебе может казаться, что это не так. Ты все равно их знаешь. И это знание никто не может отобрать у тебя, – ответил док. – Наверное, – Вильгельм пожал плечами. Док говорил убедительно, как и всегда. Но сейчас просто слов было не достаточно. – Что ты играл? – спросил док. Он смял пустой пакет от булочек и сунул его в свой пустой стакан из-под кофе. – Это гимн моей школы, – ответил Вильгельм. – Ну, вернее… Его новая версия. Другая аранжировка, другие слова, – пояснил он. – Ты так скучаешь по школе? – спросил док с напускным удивлением. – Эту аранжировку написал Симон. Ну… тот парень, – пояснил Вильгельм. – Мой парень. В общем… Но эту версию так нигде и не исполняли. – Почему? – спросил док. – Звучало вроде неплохо. – Слишком… нетрадиционно, – пожал плечами Вильгельм. – Ну… там же никто не читает рэп… в чем проблема, – фыркнул док. Вильгельм рассмеялся. – Наверное, проблема в том, что Симон написал это для меня, – ответил он, когда смог перестать смеяться. – А это слишком… ну… это не подходит. – А что на это сказал бы Эрик? – спросил док. – Не знаю, – Вильгельм пожал плечами. – Я, правда, не знаю, что он мог бы сказать. Наверное, раньше мне казалось, что я знаю. Мне казалось, что он был бы на моей стороне. Но теперь… мне кажется, что я не знаю. Может быть, он сказал бы, что я делаю глупость. Может быть… он сказал бы, что мне стоит все это прекратить, – Вильгельм вдруг понял, что хотел бы поговорить с Эриком, даже если тот его не поддержит. Даже если он скажет, что все это большая ошибка. Если бы они могли просто поговорить. – Сыграешь еще раз? – попросил его док. – Если честно, из-за двери было не очень хорошо слышно, все-таки звукоизоляцию тут неплохо сделали. И слова было почти не расслышать. – Хорошо, – Вильгельм кивнул. Он был рад отвлечься от этого разговора, который все равно не вел ни к чему. Сейчас, отдохнув, он смог сыграть, не сбиваясь, с первого раза. Выдерживая пиано и форте там, где это было нужно, дела акцент на словах. Конечно, он не мог спеть так, как Симон, но в голове у него звучал голос Симона. И он как будто бы пел вместе с ним. И в какое-то мгновенье Вильгельму вдруг показалось, что в комнату вошел Эрик. Он как будто мог видеть его краем глаза, на границе поля зрения. Он стоял там, где солнечные лучи падали на паркет, между ярким светом и глубокой тенью, в этом волшебном пространстве, где волки принимают человеческий облик, деревья могут ходить, а стены шепчут истории о том, что видели. «Nåt jag kommer minnas livet ut», – Вильгельм закончил последнюю строчку, и в комнате стало тихо. – Что бы сказал Эрик, если бы он слышал тебя сейчас? – спросил док, выдержав небольшую паузу. – Он бы сказал, что у меня отвратительный голос, – ответил Вильгельм. Из глаз его текли слезы, но он смеялся. – Он бы сказал, что мне никогда, никогда, никогда не стоит петь, – добавил он. Сейчас он как будто бы видел Эрика. И он как будто бы, действительно, говорил это. – Но ему бы понравилась эта песня? – спросил док. – Если бы ее пел Симон. Думаю, да, – кивнул Вильгельм. – Ему бы понравилось, если бы это, правда, стало новым гимном школы. Мы изменились. Традиции тоже должны измениться. Я думаю, он был бы с этим согласен. Видение исчезло. Вильгельм больше не видел Эрика. Но теперь он чувствовал его в своем сердце, и это чувство было частичкой его самого. Они с доком еще немного поговорили о школе, и даже попытались сыграть какую-то шутливую песенку в четыре руки, но у них ничего не вышло. И док, в конце концов, отправил Вильгельма спать. В этот раз ему не потребовалось задвигать шторы, чтобы уснуть при свете дня.