Vara kung

Когда Симон проснулся, Вилле не было рядом, а из ванной доносился шум воды. Видимо, уже нужно было вставать, но Симон абсолютно не чувствовал себя выспавшимся. Он хотел посмотреть на часы, но телефон разрядился. А лезть в телефон Вилле он не хотел. Ощущение было такое, как будто он только-только прилег и закрыл глаза, но, судя по всему, уже наступило утро. Или даже день. По рассеянному свету за окном этого было не определить. – Который час? – спросил он, когда Вилле вернулся в комнату. – Половина шестого, – ответил тот. – Так рано? – теперь Симон понял, почему чувствует себя таким разбитым. – Нам обязательно вставать так рано? – Я хотел найти кое-что, – ответил Вилле. Он сел на кровать рядом с Симоном и наклонился, чтобы его поцеловать. – Но ты можешь поспать еще. До завтрака еще полно времени. – Я уже проснулся, – Симон откинул одеяло и сел. В замке, действительно, было весьма прохладно, так что он тут же замерз. – И есть хочу. А что ты хотел найти? – он натянул одеяло на плечи. – Блюдце от детской чайной пары Эрика, – ответил Вилле. – У нас у каждого была своя детская чайная пара – чашечка и блюдце. С разными сказочными героями. У Эрика с лягушонком. У меня… с какими-то птицами, вроде? А вот что было у Августа, я вообще не помню. В общем, прожили эти чашки с блюдцами не долго, как ты понимаешь. Самым стойким оказалось блюдце Эрика. Если я правильно помню. По крайней мере, в последний наш приезд сюда оно было еще живо, и мама ставила нам в пример Эрика как самого аккуратного из нас. В общем… я хотел найти его, чтобы… – Вилле не договорил, но по стоящей на столе коробке Симон понял, что он имел ввиду. – Я поищу с тобой, – Симон высунул руку из-под теплого одеяла и накрыл ладонью ладонь Вилле. – Ну, или кофе нам сделаю… – добавил он с улыбкой после того, как его живот заурчал слишком громко. – Хорошо, – кивнул Вилле. – Я думаю, что если блюдце все еще цело, то оно хранится вместе с остальной посудой. Кажется, возле кухни есть специальная комната… – Я только зубы почищу, – Симон набрал в грудь побольше воздуха и выбрался из-под одеяла – как будто нырнул в холодную воду. Утренняя прохлада бодрила как ничто другое, так что он галопом проскакал в ванную. Но и там надолго не задержался, потому что в ванной, кажется, было еще холоднее, чем в комнате, несмотря на то, что Вилле только что принимал тут горячий душ. Но и следа от этого тепла уже не осталось. – Жесть какая-то, тут всегда так холодно? – спросил Симон, натягивая толстовку. Хорошо, что он взял самую теплую – фиолетовую. Она вроде и была тонкой, но грела лучше других. – Вообще, да, – Вилле кивнул. – Вечером, наверное, придется, камин разжечь. – Тяжела жизнь простого аристократа, – засмеялся Симон. – Ну, хотя бы тебе не придется рубить дрова. – Слабое утешение, – усмехнулся в ответ Вилле. Кроме кофе, на кухне обнаружился весьма внушительный запас продуктов, так что Симон решил и завтрак приготовить. Сосиски, омлет и тосты. Ничего особенного, зато сытно. Готовить на такой большой кухне было, конечно, довольно непривычно. Но из старомодного здесь была только посуда – плита, холодильник, посудомойка – все это было новым, и Симон быстро разобрался, что к чему. – Ну что, как успехи? – Симон заглянул в соседнюю комнату, где Вилле перебирал старинный фарфор. – В этих двух шкафах ничего, – Вилле сидел на полу в окружении стопок старинных тарелок. – Пойдем поедим, – предложил Симон. – А потом я помогу тебе составить все обратно и поищем еще. Хорошо? Вилле оглядел устроенный им хаос. – Ладно, – он осторожно поднялся. – Будет жаль, если оно разбилось. – Мы еще поищем, – пообещал Симон. – Наверняка, где-нибудь закопано, подальше, как обычно все, что срочно нужно найти. – Ладно… Наверное, ты прав, – согласился Вилле, но энтузиазма в его голосе Симон не услышал. – Прости, я не очень шарю в сервировке, – смущенно сказал Симон. Он сам не знал, зачем сказал это, ведь Вилле всегда было на это плевать. Но атмосфера старого замка задавала определенный настрой. – За кого ты меня принимаешь, – засмеялся Вилле. – Ну как? – спросил Симон, когда тот попробовал омлет. – Очень вкусно, – ответил Вилле. – Я и не знал, что ты так хорошо готовишь, – восхитился он. И судя по скорости поглощения еды – не соврал ни на йоту. – Да я… обычно готовлю, – смущенно ответил Симон. Почему-то эта похвала смутила его больше, чем все, перед чем стоило закрывать шторы. – Я вот только бутерброд сделать могу, – усмехнулся Вилле. – Ну… я вот люблю бутерброды, – Симон невольно улыбнулся, вспоминая те моменты, когда Вилле делал для него этот нехитрый перекус. Каждый из них он отлично помнил – помнил вкус масла, сыра, хлеба. И каждый раз ему казалось, что нет ничего вкуснее этих простых бутербродов. После завтрака Симон, как и обещал, помог Вилле с поиском блюдца. Он старался не думать о потенциальной стоимости сервиза, который убирал обратно в шкаф. На обратной стороне тарелок значился 1869 год. А на некоторых чашках стояли цифры 1734 и 1736. – Слушай, а вчера мы ели с таких же тарелок? – Симон показал Вилле тарелку 1869 года. – Ну да, – ответил тот. – Ого, – Симон почему-то всегда думал, что вот такие вещи обычно хранятся в музеях, ну или просто где-то на полках. И их нельзя вот так вот запросто поставить на стол и просто есть с них. – А кровати, на которой мы спали, лет триста уже, – добавил Вилле, видимо, заметив удивление Симона. – Что? Этого не может быть, – вот в такое Симон точно не мог поверить. – Правда, – ответил Вилле. – Она из тиса. Как и потолочные балки в большинстве комнат. И оконные рамы. Тис не гниет. Им часто отделывали помещения и делали мебель, потому что, как считалось, он отгоняет болезни. Ну… в древесине, правда, что-то такое содержится, раз он не гниет. Так что, в этом есть доля правды. – Нифига себе, – Симон не мог подобрать слов, чтобы выразить свое удивление. – И прям вот триста лет? – Ну, с начала восемнадцатого века замок не горел. А позднюю мебель уже делали из дуба, – Вилле пожал плечами. – Хотя, возможно, что кровать и пережила пожар, и была сделана еще раньше. – А почему перестали делать из тиса? – спросил Симон. – Если он такой крутой. – Потому что вырубили, – ответил Вилле. – Тут есть небольшой питомник где-то недалеко. Там выращивают тис, в том числе на продажу, но его высадили только в середине двадцатого века. – Понятно, – ответил Симон. Он вдруг подумал, что, возможно, на этой кровати кто-то умирал. Или кто-то рождался. И даже наверняка это было так, раз она прослужила столько времени. Ему от этого стало немного не по себе, но вслух он об этом не сказал. Блюдце с лягушонком все-таки нашлось, когда они уже почти потеряли надежду. К этому моменту в замок пришла жена смотрителя, чтобы приготовить завтрак и с удивлением обнаружила на столе грязную посуду. Убраться на кухне они так и не успели. С замиранием сердца Симон наблюдал за тем, как Вилле осторожно выкладывает на блюдце осколки стеклянного шара. – А у твоего дедушки была большая коллекция? – спросил он. Вопрос, наверное, звучал не очень уместно, но тишина была еще хуже. – Не маленькая, – ответил Вилле. – Я даже не знаю, возможно, что не вся она хранится в его кабинете. Но дедушка рассказывал, что собирал ее чуть ли не с детства. Там и фарфор, и бронзовые статуэтки, и елочные игрушки. И даже тряпичные куклы и фигурки из папье-маше. В общем… Хоть музей открывай. – А что, это неплохая мысль, мне кажется, – улыбнулся Симон. – Ну… может быть, когда-нибудь, я так и сделаю, – пожал плечами Вилле. Кабинет Густава Людвига располагался этажом выше, так что идти туда пришлось долго, учитывая хрупкую ношу Вилле. Всю дорогу Симон боялся, что тот уронит блюдце. Конечно, это уже ничего не изменит. Но Вилле из-за этого точно очень расстроился бы. Но они добрались до кабинета благополучно. И попали внутрь – дверь была заперта на ключ, и замок поддался не сразу. Кресла и столы тут были закрыты тканевыми чехлами, как и везде в нежилых комнатах. И от этого становилось еще тоскливей. Коллекция сказочных персонажей занимала три шкафа, стоящих вдоль длинной стены. В ней, действительно, чего только не было. Симон с интересом разглядывал фигурки, некоторые сказки он узнал с легкостью, но о части персонажей у него и догадок не было, откуда они. – Ты все сказки тут знаешь? – спросил Симон, разглядывая очередную полку. – Не уверен, – ответил Вилле. Он тоже осматривал полки в поисках свободного места. – Дедушка рассказывал, но это так давно было… – Я вот, мне кажется, и половины не знаю, – хмыкнул Симон. – У него где-то и книги были со сказками, если хочешь, найдем, – предложил Вилле. Он, наконец, нашел место, но шкаф оказался заперт, так что пришлось снимать чехол с письменного стола и искать в его ящиках ключи. – Ну… не знаю… давай, – Симон не то чтобы очень хотел, но ему показалось, что это важно для самого Вилле, так что он решил не отказываться. Вилле отпер стеклянную дверцу, взял блюдце в руки и застыл, как будто не решаясь поставить его на полку. Симон подумал, что, наверное, нужно было что-то сказать, но он не знал, что нужно говорить в таких случаях. Поэтому он просто подошел к Вилле и осторожно обнял его со спины. – Спасибо, – едва слышно выдохнул тот. Симон закрыл глаза. Он не верил в бога и вообще какие-либо высшие силы, но сейчас он готов был попросить у… у вселенной? от всего сердца попросить, чтобы с Вилле больше никогда не случалось ничего плохого. Они простояли так еще целую минуту, наверное, прежде чем Вилле поставил блюдце на полку. – Прощай, Эрик, – Симон не видел, но чувствовал, как по щекам Вилле потекли слезы. Он слышал, как дрогнул его голос на этих словах, как будто что-то разбилось. Что-то, что уже нельзя будет склеить. Симон все еще не знал, что сказать, поэтому он просто крепче обнял Вилле, прижимаясь щекой к его плечу. – Om du såg mig här i dag Såg hur längtan gör mig svag Och de minnen som finns kvar inom mig, – Симон не мог не узнать этих слов, хоть голос Вилле и звучал едва слышно. И тут же подхватил мелодию. – Ja, om jag såg dig här i dag. Jag skulle fråga hur det var Och om minnena finns kvar inom dig Vi har prövats, vi fick slåss Men det vi var kan ingen ta från oss Går skilda vägar när det är slut Nåt jag kommer minnas livet ut, – закончили куплет они уже на два голоса. Симон с удивлением вдруг понял, что песня перекликается не только с их историей. И от этого ему тоже стало больно, как будто бы боль Вилле проникла и в его сердце. Симону казалось, что Вилле немного успокоился, но на последнем слове он вдруг разрыдался. Наверное, так и должно было быть. Но Симон не понимал, что он должен делать. Он еще крепче обнял Вилле, и тихонько потянул его в сторону, отводя от шкафа. – Все хорошо, – это все, что он мог сказать, хотя и понимал, как глупо это звучит. – Прости, – попросил Вилле, когда смог немного успокоиться. – Я просто… Не знаю… Как будто бы… как будто бы все только что снова произошло… – Все нормально, – Симон провел ладонью по его щеке, стирая остатки слез. – Скорбеть – это нормально… Тебе не нужно это скрывать… – Я… – Вилле посмотрел на него. – Мне просто до сих пор… так больно… Как будто бы все случилось вчера… Я не знаю, почему… Но я не могу… Я не знаю… Почему он, а не я? Он же был лучше, почему он? – Вилле… – Симону было больно слышать эти слова. Он не знал Эрика, не знал, каким он был, но как Вилле мог говорить такое? Даже если Эрик действительно был чем-то лучше. – Я никогда не смогу быть хоть на десятую долю таким же как Эрик, – Вилле подошел к окну и посмотрел вниз. – Даже если… не знаю… если я приложу все свои усилия, если я… я никогда не буду таким как он. Никогда… От меня все ждут… чего-то… а я… только всех разочаровываю… Я просто… неудачник… И все, что я делаю, идет наперекосяк… – Вилле… ну это же не так, – Симон не знал, что сказать, но он был твердо убежден в том, что Вилле заблуждается. – Это так, – Вилле посмотрел на него. – Я говорю не то, не так, не там. Веду себя как придурок. А если делаю то, что мне говорят, то все равно все порчу. Я всех разочаровываю. Всегда. Вообще всегда. И я не представляю, что делать дальше… Просто разочаровывать всех? Я не умею… И, мне кажется, никогда не научусь… Эрик умел все это… Он был как рыба в воде среди всех этих важных шишек… Он знал, что делать, что говорить… Он не лажал… А я только и делаю, что лажаю… Моя роль… его роль… это важная роль… Но я не знаю… Я не понимаю… Я просто… Каким королем я буду? Я… я не могу понять, что сделать, чтобы перестать лажать… И что сделать… чтобы перестать всех разочаровывать… И теперь я даже не могу отказаться от этого в пользу Августа… Потому что… И я так и буду… сплошным разочарованием для всех… – Не говорит так… пожалуйста, – Симону было больно это слышать, потому что он искренне считал Вилле лучшим человеком на этой планете. И в ее ближайших окрестностях. Он подошел к нему и взял за руку. – Это не так… – Это так, – Вилле вздохнул. – Я знаю, что это так… И так будет всю мою жизнь… – Ну, хватит, пожалуйста, – попросил Симон. – Вот видишь, я даже тебя разочаровываю, – вздохнул Вилле. – Говорю не то, что ты хочешь слышать… – Да, дело же не в том, что я хочу слышать… – не уступал Симон. – Просто ты недооцениваешь себя. И я… я хочу, чтобы бы думал о себе лучше… Вилле ничего не ответил. Хотя в его молчании Симон почувствовал просто нежелание спорить дальше и тем самым разочаровывать его снова. От этого стало еще больнее. – Давай… пойдем к морю, – предложил он. – Погуляем… устроим пикник… Как тебе идея? – Ну… наверное, можно, – Вилле отошел от окна. На нем лица не было, но Симон был рад, что он хотя бы не отказывается от прогулки. Дверца шкафа все еще была открытой, и Симон решил закрыть ее сам, чтобы Вилле снова не накрыло волной негативных эмоций, которых и так сейчас было через край. Пока он это делал, Вилле снова открыл один из ящиков стола. – Хочешь что-то еще найти? – спросил Симон. Он сам хотел поскорее уйти отсюда. Вилле ничего не объяснил, но достал из ящика еще один ключ. Как оказалось, он открывал дверцу бара. – Я знаю, что ты против, но мне сейчас это нужно, – Вилле достал из бара пузатый хрустальный графин, вытащил пробку. – Что это? – спросил Симон. – Коньяк, похоже, – ответил Вилле. Он достал из бара фляжку, убедился, что она пуста, и стал наполнять ее из графина. – Сколько ему лет? – Симон подумал, что кабинетом, должно быть, никто не пользовался со времени смерти Густава Людвига. – Ну… он старше нас с тобой, – ответил Вилле. – В сумме. – Ого, – цифра звучала внушительно. – Я буду помнить тебя, Эрик, – Вилле отсалютовал фляжкой уже закрытой дверце шкафа и сделал глоток. – Я тоже буду, – Симон не хотел пить, но он решил, что это важно для Вилле, так что он забрал у него фляжку и тоже приложился к ней. Коньяк оказался крепче, чем он рассчитывал, и даже от маленького глотка внутри тут же стало тепло. – Спи спокойно, – добавил Вилле и прислонился лбом к холодному стеклу. Симон снова обнял его со спины, и они простояли так еще несколько минут. После коньяка Вилле, кажется, немного пришел в себя. По крайней мере, он больше не говорил о том, какое он для всех разочарование. Хотя Симон и чувствовал, что эти мысли его не оставили. Перед прогулкой они зашли на кухню. Жена смотрителя как раз собиралась готовить обед и спросила, когда его подать. Но Вилле ответил, что они не будут обедать в замке, а обойдутся сэндвичами на берегу. А Симон сказал, что сам приготовит ужин. Он чувствовал, как напрягает Вилле присутствие чужих людей рядом, и хотел, насколько возможно, оградить его от всего этого. Жена смотрителя помогла им собрать в корзину хлеб, сыр, ветчину, кое-какие сладости, налила в термос горячий чай, пожелала хорошо провести день и напомнила, что они могут позвонить ей в любое время. И, обменявшись взаимными любезностями, Вилле и Симон, наконец, смогли уйти. – Это вот по этой тропинке ты бегал в детстве с собаками? – удивленно спросил Симон, когда они вышли на узкую и довольно крутую тропу, огороженную с одной стороны перилами, которые состояли из вертикальных столбиков и перекладины, подходящей для взрослого, чтобы опереться на нее, но довольно высокой для ребенка. – Другой тут нет, – пожал плечами Вилле. – Ты отчаянный, – усмехнулся Симон. – И как не свалился только, – он посмотрел вниз. Высота обрыва тут была приличная. – Ну не знаю, – пожал плечами Вилле. – Как-то не свалился. Морской воздух освежал и заставлял забыть о печалях, а показавшееся из-за туч солнце преображало окружавший их довольно мрачный пейзаж. Тут даже дышалось как-то легче. И по лицу Вилле Симон понял, что он чувствует то же самое. Ну, или хотя бы пытается чувствовать. – Ты не Эрик, ты не такой как Эрик, – Симон долго не мог решиться, но когда они спустились к воде, наконец, заговорил. – Но ты и не должен им быть, – они шли по камням, высматривая местечко, где можно было расстелить плед. – Ему нравилась светская сторона. Тебе – нет. Но разве это имеет значение? Это не значит, что для тебя это не ценно и не важно. Для тебя эти традиции, может быть, даже важнее, чем для кого-то еще, – Симон так переживал, говоря это, что едва мог справиться со своим голосом. – Потому что… Ну потому что ты… не просто следуешь им. Не просто делаешь то, что положено. Ты думаешь над их смыслом. И для тебя важно не просто повторить то, что делали другие до тебя. Тебе важно понять смысл этого. Мне кажется… Знаешь, мне кажется, что, возможно, поэтому ты больше подходишь на роль монарха, чем кто-либо еще. Потому что… ты можешь быть примером для других людей. Примером того, что нужно не просто делать то, что принято. А нужно задумываться над тем, что мы делаем и почему, – Симон почувствовал, как вспотели его ладони. Пожалуй, даже целовать Вилле в первый раз было не так страшно, как сейчас говорить ему это. – Ты, правда, так думаешь? – Вилле остановился. Они, наконец, нашли песчаную прогалину среди камней. – Ну… Ты знаешь, как я отношусь к классовому расслоению… – чтобы как-то отвлечься, Симон стал стелить плед и раскладывать на него всякое из корзины. Хотя он, кажется, даже не видел тех предметов, которые держал в руках. – И какое-то время, если честно, меня это очень бесило. То есть… Меня бесила эта разница и то, какое разное отношение бывает у людей в зависимости от социального положения. Но… я понял, что в конечном итоге дело не в аристократии, ну, то есть не в самих аристократах. Не в тебе, не в Фелис, не в Стелле. Вы не выбирали, кем родиться. И вы не выбирали то, как к вам относятся другие люди. Кем вас считают. Заведомо, не зная вас. И в конечном итоге вы, как и все, можете быть хорошими, плохими, любыми. Но отношение к привилегированному сословию остается таким не потому что вам так уж это нужно. А потому что таковы традиции. О которых никто не задумывается. И кто-то должен разорвать этот порочный круг, если мы хотим из него выйти. И ты… У тебя есть положение… Есть возможность этим воспользоваться… Изменить отношение людей друг к другу… И мне кажется… Ну, мне кажется, что это то, к чему ты стремился с самого начала. Просто… сейчас у тебя появилась возможность. Пусть и очень дорогой ценой. Но, мне кажется, ты должен оставаться тем, кто ты есть, чтобы эта цена не была заплачена напрасно, – Симон, наконец, осмелился поднять голову и посмотреть на Вилле. Тот выглядел удивленным, пожалуй, но и вдохновленным одновременно. И Симон не смог сдержать улыбки. – Спасибо, – он сел на плед рядом с Симоном. А потом лег и устроил голову у него на коленях. – Хочешь бутерброд? – спросил Симон. – Попозже, – ответил Вилле. Симону уже хотелось есть, но он решил, что поест тогда, когда Вилле тоже захочет.