ф+к

Фёдор сидел в углу комнаты с абсолютно нейтральным выражением лица: будто ему не было ни весело, ни грустно — никак, — пока всё остальные столпились в центре комнаты. — До нового года остался всего лишь час! — торжество произнёс Дазай, — так что, думаю, можно и за стол. Достоевский оглянулся в поисках Гоголя. Этот черт снова болтает с кем попало, это очевидно — вот только с кем на этот раз? — Фёдор, иди к нам, — позвал его Накахара, тот, в отличие от всех, почему-то всегда был с ним вежливым. И Фёдор решил, что да: наверное, стоит присоединиться к остальным и сесть за праздничный стол. Он выбрал стул около Чуи. И это вовсе не потому, что тот был с ним любезен, нет. Просто место было свободно, вот и всё. Через секунду рядом с ними очутился и Гоголь. Он мог сесть куда угодно — стол большой. Рядом с Сигмой целых два свободных стула, и ещё… — Привет, — сказал Гоголь после того, как нагло выгнал Пушкина, доселе сидевшего рядом. Достоевский отвечать намерен не был. Он кивнул и взял в руку вилку: то ли чтобы показать тому, что он настроен агрессивно, то ли просто не знал куда её деть. — Я хочу сделать объявление, — сказал Дазай, вставая из-за стола, — точнее, это не совсем так. Знаете, мы с Чуей уже много лет вместе… Достоевский намерено его не слушал — он просто не мог. Почему эти двое счастливы столько времени, а он не может? Они расстались с Гоголем уже довольно давно. Он должен был уже забыть. В голове всплыли воспоминания: их первый поцелуй — немного неловкий, особенно для Фёдора, он не ожидал, что Николай станет его целовать; он вспоминал их первый совместный новый год… «Прекращай ты уже эти сопливые фантазии!» — вторил Фёдор себе. Он, полагаясь на первое, что только смогло прийти к нему в голову, начал цитировать его друга, писателя Тургенева: "Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду? Это все романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука.» Однажды Достоевский просто заучил эти строки. Зачем? Такой вопрос задавал он себе. А потом, когда обстоятельства принуждали забыться, он восхищался своей идеей. — Да, — услышал Фёдор где-то рядом голос Чуи. Видимо, Осаму сделал ему предложение. Чепуха все это! Вот герой тургеневских «Отцов и детей» Базаров прав! Анатомия жука в тысячу раз интереснее каких-то там отношений! Все шумели, послышалось поздравительное «У-у-у» от Рампо. Фёдор отвернулся. Он встал, бросив тихое «поздравляю» и удалился из зала. Он брел в направлении улицы. Год не задался с самого начала. Гоголь почему-то решил, что ему стоит общаться с Дазаем. А что Дазай? У него Чуя. У него своя работа. А у Гоголя своя! И Фёдор тоже был его! В итоге Достоевский не выдержал его постоянного отсутствия и поставил ультиматум: либо он, либо развлечения на стороне. Они серьёзно разругались. Фёдор ушёл от него в тот же день. Надеялся, что Николай пойдёт за ним и вернёт. Но все получилось так, как обычно бывает в жизни - печально. — Федя, — окликнул его Гоголь. Фёдор курил. Кажется, вторую сигарету уже уничтожил за десять минут. — Федь, я скучаю. — Я с Тургеневым, — ответил Фёдор на автомате. С Иваном он, конечно, не встречался, хотя тот и подавал очевидные знаки. — Чепуха! Я разговаривал с ним, и он даже понятия не имеет где ты и как! Действительно, Гоголь, прямо как и ты. Фёдору стыдно признаться, но он вроде как захотел улыбнуться, услышав о том, что Гоголь пытался выяснить что с его бывшим творится сейчас. — Отстань, — вместо всего этого спокойно сказал Достоевский. — Федя, давай попробуем ещё раз. Я был виноват — признаю! И хочу всё исправить! Ты дашь мне шанс? Фёдору хотелось сказать, что облажался он не только в тот единственный раз — это происходило всегда. Он не был настолько внимательным к Фёдору, насколько бы тот этого хотел. Мог не приходить домой, если если ему так захотелось. Игнорировать Фёдора, а потом, в другой раз, высказывать, что тот не отвечает ему. В общем… Фёдор устал. Гоголь не был идеальным не просто для него — он в принципе неидеален. Самодовольный, чересчур саркастичный, причём в плохом смысле, он конечно притягивал к себе внимание, но пробовал ли хоть кто-то с ним ужиться? — Я правда хочу всё вернуть, — не унимался он, — смотри: видишь там… — Хватит, — заключил Фёдор, — ты разве не понимаешь? Ничего уже не исправить — тем более твоими глупыми шутками. Гоголь, конечно, не был застенчивым или скромным человеком, но обижался часто и не всегда по делу. Вот и сейчас он просто соскочил с места где стоял и ушёл обратно в помещение. Достоевский не удивился — наверняка он ещё вернётся и станет вести себя ещё более напоминая собой клоуна. Ветер бил в лицо, декабрь в этом году оказался не таким холодным, как того бы желал Фёдор, но все-таки ветренным. Достоевский уже порядком замёрз, хотелось вернуться в тепло. Или хотя бы за какой нибудь одеждой. Но тогда придётся видеть счастливых Дазая с Чуей и Гоголя, счастье с которыми построить так и не удалось. К черту Гоголя! Достоевский может быть и один. Для чего ему эти помехи в виде чувств? Он взял пачку с сигаретами с перилы и повернулся для ухода. — Держи, — Николай протянул ему свою куртку, — я не нашёл твоей. Фёдор помедлил. Он был прав — Гоголь вернулся. Он смотрел на него с такой надеждой, что Фёдору его глаза показались действительно грустными. Он взял куртку; пару секунд вертя её в руках, всё-же надел один рукав и прислонился к периле. Не смотря на Гоголя, он стоял так какое-то время, прежде чем тот сообразил, что от него требуется. Николай подошёл к нему вплотную и надел второй рукав. Он понял, что прощен. Достоевский положил свою ладонь поверх ладони Гоголя, боясь, что снова совершает ошибку. Но рука его была такой живой, и это именно то, чего он хотел сейчас.