Выбор без сожалений.

« Жизнь — трагедия для того, кто чувствует, и комедия для того, кто мыслит.» Леонардо Да Винчи. Земля за стеной в последнее время перестала казаться безопасной. Пределы стены всегда ощущались как клетка, а после множества вылазок в особенности. Я всегда чувствовала себя загнанным в клетку зверьком когда находилась в пределах стен. Все разведчики понимали, что безопасность, которую эти стены дают людям вовсе не является гарантией жизни. Вчера ты спокойно спал в своей кровати, строя планы на будущее — привилегия, которую кадеты сами у себя отнимают, решаясь вступить в Развед отряд — а на следующей день уже дрожишь от страха, не зная, что будет дальше. — Ты уверена что это именно то, о чём ты думаешь? — Спросила я у Ханджи, поднимая лицо с лежащих на столе рук. Я не видела своего отражения уже несколько суток, но была уверена, что под глазами у меня залегли темные мешки. Такие же можно было увидеть под глазами Ханджи. Мы сидели в лаборатории уже около часа. Она рассматривала записи в своем дневнике, который был создан специально для того, чтобы записывать наблюдения о титанах, и вместе мы изучали осколки стены, что отпали от валунов, которые Звероподобный кидал в стену. Вопросов прибавлялось все больше, ответы же на них были утеряны там, где никто не мог до них дотянуться, и даже те, кто эти вопросы порождали, не всегда могли дать на них ответ. — Уверена, — Зоэ задорно кивнула, улыбаясь. Не смотря на то, что спали мы с ней равное количество времени — то есть лишь несколько часов за последние пару суток — она была куда бодрее меня. Она всегда загоралась быстро, словно лампочка, и потушить её свет было невозможно. — На этих камнях, отпавших от стены, то же самое вещество, которое выделяет титан Энни при обращении в кристалл. Она подняла камень, отколовшийся от стены над головой, и принялась рассматривать его ещё детальнее, только на этот раз не под микроскопом. Спустя несколько секунд она поспешила снова сделать запись в дневнике. Я напряглась, пытаясь расслышать, как ручка выводит буквы на бумаге. Дописав, она положила камень обратно под микроскоп и откинулась на стуле, закидывая руки за спину и вдыхая воздух. В этом подвальном помещении он был сырым и неприятным. — Мы сделали выдающиеся открытие! Уверена, это большой прорыв в истории, который сможет приблизить нас к победе над титанами. — Я смотрела на улыбку, что никак не сходила с её лица. — Это ты сделала выдающиеся открытие, Ханджи, — возразила я, прикрывая глаза, и тоже откидываясь на стуле. Глаза и голова болели. Глаза от того, что я так и не сомкнула их за долгое время, а голова от этого сырого воздуха. А может, из-за всего того, что пришлось ещё за сегодня пережить. — Я лишь помогла тебе изучить твоё открытие под микроскопом. Если бы ты не обратила внимание на камни, что откололись от стены, то я бы, вероятнее всего, забыла бы о них, как о страшном сне. Выражение лица Ханджи изменилось. Из задорного и веселого оно вновь стало спокойным, улыбка медленно сошла с него. Меньше всего я любила спокойную Ханджи. Когда девушка была спокойной, то можно было ожидать чего угодно. В основном серьезной она была только в битвах и за стеной, или тогда, когда нужно было донести до человека важную информацию. Я посмотрела ей прямо в глаза. Спокойные. — Знаешь, я думала недавно кое о чем, — начала она, словно издалека. Это было не похоже на девушку. В способностях говорить всё прямо и четко, не скрывая и не пытаясь увильнуть от ответа, она могла соревноваться с рельсами и Леви, но сейчас почему-то не спешила говорить всё прямо. Как-то она обмолвилась, что всегда становилась мягче и обходительнее с дорогими ей людьми. А после добавила, что я отношусь к этим людям. — О чём? — Я настроилась выслушать тираду. К этому можно было привыкнуть. Я даже не заметила, как несколько часовые разговоры Ханджи стали неотъемлемой частью моей жизни. И не важно, о чем она говорила — о титанах, о людях или о своих чувствах, — я полюбила слушать её. — Когда я умру, ты должна стать моей заменой, — выпалила она. Я резко распахнула глаза, испуганно уставившись на неё. Смерть — неотъемлемая часть нашей жизни. Человек рождается чтобы в конце концов умереть. Он сам должен наполнить свою жизнь смыслом, не будет после смерти ни рая, ни ада, лишь конец — вот что можно понять, ступив на скользкий путь разведчика, наполненный болью, слезами, сожалениями и страданиями. Видя смерть собственными глазами начинаешь к смерти привыкать, но обретая дорогих людей ты её сам неосознанно отвергаешь. Не важно, свою или друзей — когда у тебя есть, что терять, смерть приносит страх, как бы ты не старался убедить себя, что готов. — Ты будешь хорошей заменой, сможешь позаботиться об отрядах и Разведке. Смит и Леви тебя приняли, значит всё точно будет хорошо. Медицине я тебя обучила, как проводить опыты над титанами ты сама прекрасно знаешь. — Хватит, — прервала её я охрипшим голосом. Я видела, что девушка собирается продолжить свою речь, но я больше не желала ничего слышать. — Ты не умрёшь, Ханджи. Я не могу представить ни одной ситуации, когда это может случиться. Я не знала, что сказать. Не знала, как ответить. Не знала, почему чувства в конце концов пропадают. Может быть, с моей работой это нормально, но я этого не хотела. Обычный человек. Работая в Разведке можно забыть об этом понятии, и запомнить одно — ты таким точно не станешь. В конце концов я осознала, что перестала плакать. Чёрствый человек. Совершенно другое понятие, но кажется, такое близкое. Вот кем ты становишься здесь. — Люди не вечны, София, — вздохнула она. — Ничто не может быть вечным. Ни человек, ни счастье, ни горе. Всё в этой жизни относительно. Умру я — придёт моя замена. Нет никого, кого нельзя заменить. И ты на эту роль подходишь. Пообещай. Я молчала. Обещание. Словесный штамп. Конечно же, его можно было нарушить, ведь оно не было закреплено подписью на бумаге, но я не хотела делать этого. Ханджи Зоэ. Человек, которого я знаю пять лет. Кто она мне? Роли людей и места, которые они занимают в нашей жизни и сердце могут меняться с невообразимой скоростью. Друг в один момент может стать врагом, а враг — другом. Я и моргнуть не успела, когда Зоэ из незнакомки, спасшей мне жизнь, перешла на роль капитана, а потом и вовсе хорошей подруги, занимая значимое и теплое место в моем сердце, которое от убийств титанов постепенно начало покрываться твердой коркой, и лишь друзья и значимые люди не давали ему до конца очерстветь. — Обещаю, — я кивнула, несмотря на то, что не хотела этого делать. — Но и ты пообещай мне. Пообещай, что не умрёшь. — Ты же знаешь, что я не могу пообещать этого. Никто не может. Я знала. Но знать и принимать вещи разные. — Тогда просто пообещай, что не бросишь меня. Иногда мне казалось, что жизнь человека походила на полосу препятствий, пройти которую дано далеко не каждому. Потери, падения и взлеты. Попробуй продержаться до конца. Терять человека больно, находка же нового может эту боль ослабить. Но я не была уверена, сможет ли что-то унять боль после её потери. — Обещаю. Одно слово. Это единственное, что мне было нужно тогда, чтобы успокоиться. Расслаблено выдохнуть я так и не смогла до момента выхода из лаборатории, но страх, охвативший после просьбы Ханджи всё же немного поутих, уступая место усталости. — Нужно поделиться этой находкой с остальными, — сказала я, поднимаясь со стула. Находиться в этом помещении дольше было невыносимо. Сырой воздух и приглушённый свет начинали выводить меня из себя. Я бросила взгляд на Ханджи, идя к выходу. Она, разминая ноги, последовала за мной. *** Часть Разведки, с которой мы разделились, уже прибыла назад, принося с собой ещё больше уныния. Тучи на небе сгущались, словно чувствуя настроение людей, запертых в неволе и запутанных в своих размышления по одну — безопасную, — сторону стены. Стоило всем скрыться в штабе Легиона, как об окна забарабанил дождь, словно олицетворяя собой то, что было у каждого на душе. Потерь среди другого отряда, который был под руководством Смита было не много, но всё же они были. Но суть всего происходящего сама по себе заключалась не в этом. Глаза и взгляды. Вот, что привлекло моё внимание. У каждого из разделившихся отрядов что-то изменилось во взгляде, будь то даже незаметно проскользнувшая там эмоция. Понять нужно было одно: изменения были. Смит собрал всех в большом кабинете, в котором всегда проводились собрания разведчиков. Каждый сел за стул, а командиры, как три неприступные стены, встали перед ними. Эрвин, сцепив руки в замок за спиной, начал свою усталую измотанную речь. Речь о потерях и находках, которые за сегодня пришлось пережить. Из речи Смита мы узнали о том, что есть несколько спасённых людей из деревни Саши. От самой девушки я позже узнала о том, что среди людей, которых она видела в своей деревне был и её отец, но он, в отличии от остальных беженцев, отказался покидать деревню. Так же от Смита мы узнали о том, что мать Конни, вероятнее всего, стала неразумным титаном. Где остальные члены его семьи было неизвестно. Я посмотрела на парня, сидящего необычно тихо. На собраниях тихо было всегда, но та тишина, что окружала нас сейчас, окутывая с ног до головы и поглощая, давя, и даже казалось, не давая вдохнуть и капли воздуха была совсем другой. Давящей, напряжённой, мертвой. Воздух в этом помещении был густым, и с каждым новым словом Смита дышать становилось всё труднее. По выражению лица Конни можно было понять, как он взволнован. Мне даже казалось, что в его глазах стоят небольшие капли слёз. Они были похожи на росу, что можно было увидеть иногда по утрам. В тот момент мне в голову пришла мысль, которая испугала: « Я ведь никогда раньше не видела, что бы Конни плакал. » Если бы можно было вернуться в прошлое и выбрать другой путь — не идти в Разведку, пойти в Гарнизон, то я бы всё равно так не сделала. Месть. Вот что двигало мной, когда я шла в разведчики. Месть за смерть родителей и дедушки, месть за все пролитые слёзы людей. Но сейчас, когда большая часть этого пути была пройдена, я начинала от мести уставать, и первое место среди всех моих чувств начинало занимать отчаяние. Чем больше ты сражаешься, тем черствее ты становишься. Возможно, это было так. Но моей чёрствости не хватало на то, чтобы безразлично смотреть на слезы близкого друга. Смит закончил свою речь подытожив потери, и разведчики взволновано выдохнули. Но то, что закончил Эрвин, означало то, что это время начинать Ханджи, поэтому расслабляться было нельзя. Я уже знала, о чём будет говорить девушка, но нервозность, поглотившая меня ещё с того момента, как мы покинули убежище и направились обратно к стене не желала меня покидать. Ханджи с Леви доложили о ситуации со Звероподобным, после чего Зоэ перешла к находке в стене и нашему с ней открытию. На усталых лицах разведчиков скользил и менялся полный спектр разных эмоций, но объединяло их всех одно — все они были негативными. Злыми, испуганными, не желающими принимать реальность. — Пастор Ник не желает признаваться, откуда он знал о титанах в стенах, — заключила Ханджи, тяжело выдыхая и прикрывая глаза. По усталому виду девушки я понимала, как сильно ей сейчас нужен сон. — Поэтому у нас нет от него никакой новой информации, лишь ещё одна загадка. — Тогда можно попробовать пытать его, тогда он точно что-то должен рассказать, — безразлично вставил в разговор вновь заговоривший Леви. До этого он казался отреченным. Я несколько раз за весь монолог Ханджи смотрела ему в глаза, и ни разу не увидела там ответа. Там не было даже намека на его присутствие здесь, в этой комнате. — Ни за что! — Я подскочила на стуле, сама не отдавая отчёта своей неожиданно бодрой и громкой реакции и протесту на его слова. Капитан Леви никогда не казался безобидным человеком, а зная о том, как они с Ханджи могут проводить пытки, можно было начать его бояться ещё больше. Я знала, как его бояться и вместе с тем уважают некоторые из разведчиков, как загораются глаза людей от его упоминания в разговоре, но вместе с тем пробирает дрожь. Сильнейший воин человечества. Никто не смел даже возлагать надежды на то, что он будет добрым и мягким, учитывая то, сколько пыток и убийств на его руках. Но было в нём что-то скрытое, что я иногда замечала. Что-то, что возможно не желали замечать другие, и что-то, что казалось, не хотел показывать и принимать он сам. У капитана, которого за глаза могли называть « зверь » и « жестокий убийца » была и добрая сторона. Я готова была принять все его стороны, но вместе с тем хотела отыскать и то, что скрыто глубоко внутри. То, что он возможно скрыл нарочно, не желая больше испытывать боль. — Нам просто нужно ещё раз поговорить с ним. Убедить его, выманить информацию, но пытки это крайний метод, и я не готова прибегать к нему сейчас. Мне казалось, что капитан сейчас ответит что-то острое, сьязвит в обычной ему манере, осадив меня, напомнив, что я куда ниже по званию. Но он, вновь удивляя меня, выдал вовсе не ожидаемую реакцию. Леви просто кивнул. — Возможно, ты права. К пыткам можно прибегнуть и позже, если не удастся достать из него информацию обычными расспросами. Мне хотелось улыбнуться, несмотря на то, что время сейчас было не подходящее, не смотря на то, что поводов для улыбки нет, не смотря на то, что у меня даже нет на эту улыбку сил. В последнее время я не ощущала того холода, что всегда окружал капитана, неизменно и незаметно следуя за ним по пятам в каждом разговоре и сражении. Теперь, когда я снова посмотрела в его серые глаза, я наконец-то смогла найти там то, что искала — отклик, осознанность и понимание того, что сейчас он находиться здесь, а не погряз в своих мыслях. — Тогда решено. К пыткам для того, чтобы достать информацию прибегать не будем. За расспросы возьмутся Ханжи и София, — Смит пострел на меня и я кивнула, показывая, что согласна на выполнение нового данного мне задания. — Но если информацию достать не удастся, то нам придется прибегнуть к другим методам. Я невольно содрогнулась. Зная о том, как проводятся пытки, единственным моим желанием было это предотвратить, поэтому я решила несмотря ни на что достать из пастора информацию. Осталось лишь придумать, как это сделать. Спустя несколько минут собрание было окончено. Перед этим Ханджи сказала, что допросит ещё раз Энни, чтобы больше узнать о способностях её титана и о кристалле, в который она может себя заточить. Девушка, с явной неохотой, согласилась. Мне казалось, что всё происходящее больше не вызывает у неё такого сильного раздражения как до этого, но и особого энтузиазма и улыбки на её лице видно не было. Когда все покидали кабинет, намереваясь расходиться по своим делам — хотя я была уверена, что каждый просто пойдёт в комнату или в душ чтобы наконец-то отдохнуть после всего пережитого, — я смогла перехватить Ханджи, которая всё ещё стояла в кабинете, ожидая, когда все его покинут. — Всё в порядке? — Спросила она, прикрыв одной рукой глаза а другой потирая висок. — Я не сказала что-то о кристалле или ты хочешь поговорить о том, как избежать пыток пастора? — Сейчас я бы хотела поговорить о тебе, — я покачала головой перед тем, как ответить на её слова. Леви и Эрвин комнату уже покинули, а разведчики стояли не слишком близко, поэтому сейчас я могла сказать Ханджи то, что хотела ей донести. После моих слов девушка удивлённо посмотрела на меня, и я поспешила продолжить. — Тебе нужно поспать. Мы сегодня проделали хорошую работу, а с пастором можно и позже поговорить, не сбежит же он. А я в этом время придумаю, как нам его допросить. Несколько секунд девушка молчала, и я уже готовилась услышать привычный отказ, но вместо этого она лишь слабо улыбнулась. — Думаю, ты права. Мне и правда следовало бы поспать, — она потёрла глаза делая шаг к дверям уже почти пустой комнаты и я последовала за ней. — Но ты тоже должна поспать. Я кивнула, забыв о том, что она этого не увидит. Но кивок в знак согласия, к сожалению, не был гарантией моего сна. В последнее время он сильно ухудшился, и уснуть всегда давалось с трудом. Когда я убедилась, что девушка прошла к своей комнате, то сама пошла на кухню, чтобы подогреть ей молоко. В обычные дни я тоже старалась проявлять заботу к тем, кто мне важен. Иногда сказать то, что было нужно и важно было слишком сложно, поэтому могли помочь действия. Кухня была слабо освещена стоящей там лампой, приглушённый свет заставлял ещё больше прежнего желать спать. Но желание сна тоже не было его гарантией. Это было похоже на какую-то игру. Повезёт сделать правильный ход — уснёшь, сделаешь неправильный — пролежишь всю ночь глядя в темную стену или потолок, до того момента, пока на них не станут появляться первые солнечные лучи. Поставив молоко греться и достав чашку я села за стол. Желание уснуть не покидало, а темнота давила, нагоняя тоску и отчего-то панику. Стоило закрыть глаза и в голове сразу возникал образ Звероподобного, дыра в стене и встревоженное лицо пастора Ника. Человека, который знает правду и тщательно пытается скрыть её всеми способами. Сейчас очень хотелось компании, поговорить с кем-то, или чтобы кто-то просто посидел рядом. Казалось, тогда тишина не будет такой давящей. И, словно вторя моим словам, дверь кухни скрипнула и в комнату зашёл капитан. Он не остановился в двери, как это бывает со мной, лишь кивнул в знак приветствия, и я, собрав все оставшиеся силы, кивнула в ответ. Он проследовал к чайнику, достал заварку и поставил воду греться, сам садясь напротив меня. Может быть, это был шанс. Словно сама вселенная подкинула мне этот момент, говоря: « Пользуйся. Ты же так хотела. » Но верить во вселенную было бы глупо с моей стороны. — Молоко для Ханджи? — Мои мысли прервал его вопрос, озвученный так внезапно и точно. Я перевела на него усталый взгляд, и вновь первое, что цепляло — его тёмные мешки под глазами. Создавалось ощущение, что он не спал уже несколько дней, может быть уже даже неделю. Но радовало то, что я вновь видела осознанность в его глазах. — Да. Как вы поняли? — Ты делала тоже самое для брата и друзей, когда замечала, что они в подавленном состоянии. Один раз я видел, как ты несла горячее молоко в комнату Кирштайна, когда он заболел. — Он замолчал, а я удивилась тому, как точно он подметил эти детали. — Но оставь лучше эту работу для Ботта. Секунду я смотрела на него неверящим взглядом, пока улыбка сама не проступила на моём лице. — Так вы знаете? — Спросила я, пытаясь сдержать эту улыбку. — Они совсем не умеют скрываться. Это действительно было так. Каждый, кто хоть несколько лишних минут понаблюдает за ними, поймёт, что их отношения уже давно перешли грань дружбы. Как бы Жан не старался это скрыть, казалось, что об их с Марко отношениях была уведомлена уже вся Разведка. На кухне вновь повисло молчание, но впервые за сегодня оно мне не претило, а даже немного нравилось. С капитаном так было всегда. Многих людей он пугал, мне же от его компании, коротких разговоров и тишины почему-то всегда становилось спокойнее. Я встала, увидев, что молоко закипело, и принялась наливать его в чашку. Леви тоже встал, чтобы заварить чай. Всё это казалось обыденным, родным и привычным. Видимо, я успела привыкнуть к таким встречам с ним на кухне. Уходить не хотелось. Хотелось задержаться подольше. Разделить чай, тишину, молчание, чувство страха и неизбежности, что возрастало каждый день, и возможно, даже жизнь. Но заходить так далеко в свои мысли в нашей ситуации было нельзя, да и я старалась оставаться реалистом, думая лишь о сегодняшнем дне. Но уходить всё же было нужно, поэтому перед этим я решилась на то, чтобы задать ему интересующий меня вопрос. — Почему вы так быстро согласились не пытать пастора, когда я возразила вам? Леви на секунду застыл, и я снова увидела то отречение в его глазах. Но, казалось, на этот раз он просто задумался, а не отдалялся от меня тогда, когда мы находились в одном помещении. Я видела, как в небольших бликах в его темных, серых глазах отражается чашка с чаем, что стоит перед ним. Раньше я бы подумала, что он не ответит. Извинилась бы и ушла. Но сейчас я не спешила этого делать. Я успела заметить, что даже несмотря на то, что это занимает некоторое время, капитан всегда отвечал на мои вопросы. И я была уверена, что сейчас он тоже ответит. — Не хочу быть монстром в твоих глазах. Я застыла. Сперва даже не поняла, что это был ответ на заданний мною вопрос. Та честность и откровенность, которая не часто присутствовала в разговорах с ним. Было ощущение, что сейчас между нами пала ещё какая-то невидимая стена. — Что? Но он уже забрал чашку, направляясь к выходу, даже не бросая на меня взгляд. — Ты слышала. Не собираюсь больше повторять. И он вышел, покидая кухню и оставляя меня в замешательстве. Я знала, что капитан Леви — не тот человек, который готов был открыться. В конце концов, людям нашей профессии это становиться сложно. Сложно открываться, больно терять, но ещё проще было самому потеряться. Лишь тот, кому ты позволишь протянуть к себе руку может вывести на свет. Я в последнее время тоже начала бояться привязаться, а потом потерять. Если ты всё ещё и мог что-то чувствовать, то подпустить к себе кого-то было безусловно привелегией, которую не каждый мог себе позволить. Моргнув несколько раз, я постаралась отпустить эти мысли. Если до этого капитан всегда казался неприступной крепостью, окутанной тьмой, то сегодня я стала к этой крепости на шаг ближе. Идя по коридору в комнату Ханджи, я всё пыталась выбросить его слова из головы, хоть и знала — не смогу. Бабочки в животе, лёгкий трепет, покалывание в пальцах, страх, когда ты находишься рядом с объектом своей влюбленности, недомогание, потеющие ладони, желание близости, учащённое сердцебиение, желание быть рядом, желание помогать — это то, как описывали влюбленность автора романов, которые я когда-то читала, и из всего этого я испытывала лишь последние два пункта. И, может быть, иногда, когда наши взгляды с капитаном лишь изредка незаметно пересекались, когда он нечаянно касался моей руки своей или говорил такие слова как сегодня, моё сердце начинало биться быстрее. Я улыбнулась, уверенная, что Ханджи бы наверняка сказала, что это тахикардия. Может быть, если бы я сейчас заговорила с кем-то из тех авторов, то они бы мне со всей уверенностью сказали, что никакая это не влюбленность, и что все мои чувства — желание отдать долг капитану за спасённую жизнь. Или же это чувство преданности Разведке и капитану. Только вот к Смиту или Ханджи я такого не испытывала. Над тем, что это не влюбленность, а лишь желание отблагодарить капитана за свою спасённую жизнь, помогать и быть рядом я раздумывала. Но потом все мысли вновь стремились к оттенку его серых глаз. К тем чертам его характера, которые были хорошо скрыты за гримасой грубости. К тому, что я подмечала, и к чему явно не стала бы докапываться, будь это обычным желанием отблагодарить. Мои мысли резко прервались, когда рука застыла над дверью комнаты Ханджи. Я, не медля, постучала. Прошло несколько секунд. В тишине комнаты я наконец услышала шаги. Спустя мгновение дверь открылась, но вместо лица Ханджи мои глаза встретились со взглядом Моблита. — Простите, — я извинилась, даже не зная, за что. В голове вновь вспыли старые воспоминания из детства, когда я, всё ещё не отошедшая от того, что заставила прямотой своих слов маленькую девочку плакать, начала постоянно извиняться, боясь обидеть или задеть. Но сейчас это время давно прошло. — Я принесла горячее молоко для Ханджи. Она в комнате? Моблит мягко улыбнулся, и казалось, эта улыбка могла успокоить. Он кивнул, немного приоткрыв за собой дверь. Так, чтобы я смогла увидеть спящую на своей кровати Ханджи. — Она сильно устала. Когда я пришёл, то она уже спала. Спящая Ханджи была тем, что могло успокоить. Спокойствие не так наводил умиротворенный вид спящей Зоэ, как осознание того, что девушка наконец-то выспится. В тот момент я подумала, что мне бы это тоже не помешало. Я протянула чашку с молоком Моблиту в руки, прося передать девушке, или, на крайний случай, выпить самому. Он кивнул, и мы, одарив друг друга неловкими улыбками, попрощались. Мне казалось, что Моблит действительно был тем, кто подходит Ханджи. Он был тем человеком, который готов остаться рядом, поддержать, и казался тем, кто в трудную минуту не бросит. Девушка часто упоминала, что Моблит — одно из лучших событий, что случилось в её жизни. *** Уснуть у меня всё же получилось. Сегодня лотерею в неизвестной игре под названием « Сон », выиграла я, оставив темную ночь в дураках. Но она, видимо решив отыграться, выхватила победу прямо из моих рук и заставила проснуться тем же вечером, через несколько часов. За окном уже было темно, но не настолько, что бы нельзя было ничего разглядеть. Я поднялась из кровати, стоя на полу на одних лишь носках и потирая глаза, которые готовы были вот-вот закрыться. Резкое осознание того, что в ближайшие несколько часов я уснуть точно не смогу горечью расплавилось на языке, заставляя желать чего-то сладкого. Но ни есть, ни пить, мне не хотелось. Я подошла к окну, выглядывая наружу. Редкие люди всё ещё проходили по темной улице, солнце уже заходило за горизонт, а меня переполнило желание подышать свежим воздухом и вновь пройтись по давно знакомым улицам стены Роза. Улицам, которые я за эти пять лет успела выучить почти идеально, зная чуть ли не каждый уголок. Быстро надев форму Разведки я спустилась по лестнице на улицу. На выходе из здания Разведки я увидела сидящую на ступеньках Сашу. Одну. То, что она была одна, было именно тем, что привлекло моё внимание. Браус в жизни каждого из нас была тем человеком, кто вносил в неё свет, разбавляя тёмные, черные краски светлыми, яркими. Для кого-то она была солнцем, для кого-то — звездой. Но неизменным оставалось одно: она освещала. Но и солнцу нужен тот, кто осветит его темноту, когда оно скроется за горизонтом. Этим солнцем для Саши был Конни. Тот, кто неизменно оставался рядом, словно близнец, следуя по пятам. Только вот сейчас его рядом не было. Я подсела на холодную ступеньку, садясь в нескольких сантиметрах от подруги. Увидев меня, она улыбнулась, но мне казалось, что улыбка была вымученной, не настоящей. Это было похоже на луч солнца зимой или в самом начале весны. Эти лучи светили, но не грели. — Всё в порядке? — Спросила я, заведомо зная ответ. — Я волнуюсь за Конни. — Она выдохнула, опуская лицо на ладони. — Мы почти уверенны, что его мать стала титаном, а что с остальными членами его семьи мы и предположить не можем. Он сейчас в баре у Сэма, даже поговорить не хочет. Я замолчала, не зная, что ответить на откровения девушки. Черная дыра под названием жизнь грозилась поглотить его, и это нужно было предотвращать. — Я поговорю с ним. — Я дотронулась своей ладонью до плеча Саши и до кончиков её волос, она подняла голову и улыбнулась. На этот раз искренне. Сама не зная, о чем вообще собралась поговорить с Конни, я встала с холодных ступенек и направилась по направлению к бару. Холодный ветер разносил волосы и обдувал лицо, из-за чего глаза немного слезились. Казалось, что с каждой минутой на улице становится всё темнее. Как, наверное, было бы замечательно, если бы идя в Разведчики можно было отключить свои чувства совершенно. Сожаления — в том числе. Изо дня в день они поглощали всё сильнее. Это походило на самое глубокое дно моря, с которого уже не выбраться. Тебя постепенно затягивает всё глубже и глубже, всё ближе ко дну, после чего все накопленные сожаления скидывают на тебя тяжёлым грузом, который не даёт сплыть на поверхность. Пьяные, весёлые голоса, тихий шепот, запах чего-то горелого, запах алкоголя и сигарет, дым которых выдохнули мне прямо в лицо — всё то, что сопровождало меня по дороге к бару. Сейчас больше всего хотелось побыть наедине со своими мыслями, чтобы собраться и понять, что именно нужно сказать Конни, но это было невозможно, ведь на Земле полно людей, у которых так же есть свои желания и потребности. Моргнув я и не заметила, как уже подходила к барной стойке, за которой сидел Конни. Весь путь сюда я надеялась, что Сэм будет благоразумным, и не станет наливать Спрингеру, но видимо, тот умеет хорошо просить. Сэм удивился, замечая меня, но стоило мне присесть, как он слабо улыбнулся. На его лице проступили морщины, показывая, как много он прожил и как многое пережил. Уже была заметна седина в его волосах. — Пришла составить компанию другу? — Он кивнул на Конни, который наконец-то посмотрел на меня. В его взгляде если и читалось удивление, то лишь прозрачное, незаметное. Оно уступало место чему-то другому, что уже успело поглотить его. — Налью только компот. — Сказал Сэм голосом человека, который не потерпит возражений. — Тогда мне, пожалуйста, вишневый. — Сэм отошёл и я снова повернулась к Конни. Его взгляд был опущен в стакан с пивом, но пьяным он не выглядел. Я понадеялась, что выпил он немного. — Привет. Обычное « привет », казалось, было единственным, на что я сейчас была способна, но и этого хватило, чтобы Конни кивнул в ответ на моё приветствие, показывая, что слушает. — Что ты собираешься делать? — Возможно, стоило сперва дать ему понять, что никто не оставит его в этой ситуации одного. Что Саша, Жан, Марко, я — все мы будет рядом с ним, не оставляя в трудную минуту. Но мне казалось, что это было не тем, что ему сейчас требовалось. Наверняка он и сам понимал всё это. — О чём ты? — Спросил он, делая ещё один глоток. — О том, что ты увидел в деревне. Ты же не собираешься оставлять всё это просто так, верно? Можно было даже не спрашивать. Я была уверена, что он не оставит всю эту ситуацию на произвол судьбы. Каждый человек в Разведке был тем, кто готов был сражаться и убивать за дорогих ему людей, и Конни исключением не был. — Я не знаю, — ответил он, допивая оставшееся пиво. Стакан громко приземлился обратно на барную стойку, Конни протёр глаза рукой. В это же время подошёл Сэм, поставив перед нами по одной чашке компота. Я лишь кивком поблагодарила его. Как только я направилась в бар, то уже знала, что взяла на себя ответственность помочь Конни и не дать ему выпить слишком много. Алкоголь был не тем, что поможет ему заглушить рану. Каждый находил свой собственный способ отвлечься, и я не имела права никого осуждать, но если у меня есть возможность предотвратить это — то я хочу ею воспользоваться. — Не знаю, что мне делать. — Он замолчал на несколько секунд, делая глоток компота и я повторила его движение. Сладкий вкус разлился по языку. После такого короткого сна и ощущения горечи сразу после пробуждения это казалось тем, что было сейчас необходимо. — Ты же знаешь способ сделать неразумного титана разумным? Я застыла. Рука с чашкой зависла в воздухе, взгляд Конни остановился на моем лице, буравя его с нечитаемыми эмоциями. Хватило одной секунды чтобы понять, в какое русло текли мысли Спрингера. — Как ты собрался это провернуть? Думаешь, попросишь кого-то из троицы марлийцев стать кормом для твоей матери под предлогом искупить вину? Никто из них не согласиться, ты же знаешь. Его кулак стукнул по барной стойке, привлекая внимание всех посетителей, которых в баре были лишь единицы. Я содрогнулась от неожиданного громкого звука. Внутри начинала разливаться пустота. Я не знала, как помочь Конни, и это меня пугало. — Значит, насильно притащу их туда! Моя мать должна жить, — я вновь увидела те маленькие перлы слёз, что застыли в его глазах, ещё не готовые скатиться по щекам. А может быть они уже давно были готовы это сделать, но парень продолжал сдерживать их в себе, не давая эмоциям слабости проявиться. Вот только слёзы слабостью среди нас никто не считал. — Отпустить дорогого тебе человека… — Он замолчал, делая ещё один глоток и подпирая рукой лицо. — Слишком больно. Эта истина была неоспорима. Понимание того, что люди приходят и уходят всегда таилось где-то на задворках сознания неприятной мыслью, которую я никак не была готова принять. И видимо, Конни это непринятие разделял. По легенде, рассказанной нам с Армином матерью в детстве, все дорогие друг другу люди были связаны невидимыми красными нитями, завязанными в узел на мизинце. Человек может ошибаться, делать не тот выбор, находить не тех людей и пытаться стать с ними одной частью, но в конце концов две стороны нитей найдут друг друга и сплетутся — это было то, что больше всего мы все любили в этой истории. Только вот что делать, если нить внезапно оборвалась, и теперь привязана лишь к одному человеку, в то время как другой в это время уже потерялся в бездне и непроглядной темноте, выхода из которой попросту нет? Это то, что причиняет человеку который остался сильную боль. И было бы лучше, если бы боль была физической, но это было не так. Это была та боль, которая разрывала изнутри сердце, измельчая его на крошечные кусочки. — Но иногда отпустить человека — единственный правильный выход, Конни. — Я не знала, имею ли право это говорить. Отпустить я могла, но забыть — никогда. — Эти потери навсегда останутся невидимыми шрамами на твоей душе, но эти шрамы не всегда напоминание о плохом. Каждый такой разговор заставлял меня вспомнить. Сейчас я сижу в баре Сэма, пытаюсь успокоить друга и помочь сделать ему шаг в правильную сторону, пытаясь понять, имею ли я право решать, какая из сторон его жизни правильная, но стоит лишь закрыть глаза, в голове сразу же всплывают лица и образы. Родители. Первая потеря в нашей с братом жизни. Дедушка, Мина, Феликс. Каждая смерть близкого человека оставляет кровоточащий невидимый шрам в напоминание о том, что когда-то было, и чего уже никогда не будет. — Этот шрам будет болеть, не давая забыть о себе. Он будет напоминать об утрате, которую ты пережил. Но так же он может напоминать и о счастливых моментах с этим человеком. Я увидела, как по щеке Конни скатилась слеза. Одна. Словно вторую забрала его мать, разделяя слезы и горе вместе с ним. — Может быть, ты права, — он пожал плечами, ставя уже пустой стакан на барную стойку. Сэм, всё это время слушающий нашу беседу, сразу забрал его вместе с моим. Я надеялась, что до него тоже дошли мои слова, не давая погрязнуть в горе и воспоминаниях о человеке, которого вернуть уже нельзя. — Но я буду навещать её, пока у меня ещё есть такая возможность. Может быть когда-то в будущем я смогу вернуть её. Дать себе надежду, а потом смотреть, как её отбирают — больнее всего. Но иногда именно эта призрачная надежда помогает держаться на плаву. — И мы все останемся с тобой до этого момента, — я положила руку ему на плечо, стараясь хоть так выразить свою поддержку. — Думаю, нам пора идти. Он встал со стула и я убрала руку, уходя за ним. Выходя, я махнула рукой смотрящему нам вслед Сэму. Его глаза выражали усталость, но я смогла увидеть там что-то ещё, чего не видела в тот момент, когда заходила в бар. На улице была почти непроглядная темнота, поэтому мы шли полагаясь скорее на ощущения, чем на то, что видят наши глаза, и лишь изредка можно было увидеть что-то под слабым светом из окон домов. На улице стало ещё холоднее, поэтому хотелось поскорее дойти к зданию Разведки и лечь в кровать чтобы согреться. Но перед этим мне нужно было сделать кое-что ещё. Саша, несмотря на холод и темноту, всё ещё сидела на ступеньках, словно дожидаясь нас. Увидев нас с Конни она сразу же поднялась на ноги, подходя ближе. Когда она подошла, то я наконец впервые за сегодня увидела улыбку на его лице. Мне казалось, что та легенда, рассказанная нам матерью в детстве точно описывала их. Правильные люди, которые смогли найти друг друга. Попрощавшись, я направилась на кухню, чтобы сделать последнюю задуманную на сегодня вещь. Мне снова нужно было подогреть молоко, только на этот раз уже не для Ханджи. « Не хочу быть монстром в твоих глазах. » — Вновь прозвучали его слова в моей голове. Улыбка сама непроизвольно появилась на моём лице. Тогда я не смогла дать ему ответ на его откровение, но хотела сделать это сейчас. Разговор со Спрингером всё ещё оставался неприятным осадком в глубине души. Хотелось помочь, но я не понимала как. Комната, едва освещённая лампой снова нещадно усыпляла. В голове проскользнула мысль о том, чтобы переехать спать сюда. Заодно к чаю и капитану ближе. В таком уставшем состоянии даже такие мысли казались смешными шутками. Когда молоко наконец закипело, я перелила его в чашку и направилась в комнату к капитану. Если страх и был, то единственное, чего я боялась — потревожить его сон, зная, как трудно для него просто уснуть. В этом мы были похожи. В последнее время для меня каждая ночь стала сродни испытанию. Уснёшь или не уснёшь. Бросай дротик, тяни жребий, выбирай бумажку с вариантом ответа. Прогадаешь — будешь мучаться до утра. Иногда мне хотелось остановиться и начать находить сходства между нами. Это явно не было тем, что может сделать нас ближе, но мне нравилось. Нравилось рассматривать Леви как отдельную личность, разбирая его личные « да » и « нет ». Я всё же нерешительно остановилась, когда оказалась у двери в его комнату. В мыслях это было просто. Подогреть молоко, отдать ему, сказать то, что было в голове и уйти, да вот только в реальности всё было сложнее. В реальности были чувства, был нежеланный страх. Но и медлить я тоже не любила. Поэтому, собравшись с силами, всё же постучала, ожидая то ли ответа, то ли смертельного приговора. Первые несколько мгновений в комнате было тихо, но вскоре я услышала твердые шаги капитана Леви, направляющегося в сторону двери. И вот, секунда за секундой, немного рваный выдох, и мои глаза уже в упор смотрят в лицо стоящего напротив капитана. Если бы я сейчас всё же поговорила с кем-то из авторов тех давно прочитанных мною романов, все они бы в один голос изрекли приговор: « влюблена ». — Доброй ночи, капитан, — поздоровались я. Он кивнул. Нужно было как-то объяснится. Не думаю, что он оценил бы, если бы я просто впихнула чашку с горячим молоком ему в руки, и ушла, не объясняясь, мол, разбирайтесь сами. — Я принесла вам горячее молоко. Вы же знаете, оно помогает уснуть. Он снова кивнул, а я наблюдала за тем маленьким, непроглядным блеском в его глазах, который появился у него при взгляде на чашку, зажатую у меня в руках. Сейчас Леви отчего-то напомнил мне ребенка, которому принесли желаемый подарок. — Проходи, — сказал мужчина, отступая от двери и приоткрывая её немного шире. За сегодня я уже устала удивляться, поэтому просто приняла приглашение капитана, проходя в его комнату. Первое, что бросилось в глаза — зажженная свеча и куча бумаг на столе. Из всего этого можно было понять, что капитан вовсе не спал, когда я постучала. Вся его комната была пропитана уже родным запахом чая, поэтому находится в ней было словно отдельным удовольствием. На полке возле кровати лежало несколько книг. — Вы всё работаете? — Спросила я, ставя чашку на стол. Леви был тем человеком, которого постоянно можно было увидеть за работой с серьезным нахмуренным лицом. — Это единственное, что мне останется, — ответил он, принимаясь складывать все бумаги в кучу. « Это единственное, что останется делать ночью без сна чтобы попросту не сойти с ума от его отсутствия. » — Вот что я прочитала между строк в сказанных им словах. И в этом я вновь могла понять его. Иногда ночью сводят с ума мысли и образы в голове, единственным желанием является сон, но он, как на зло, не идёт. В такие моменты я иногда сажусь перечитывать исследования Ханджи о титанах, кучу её теорий и предположений, или спускаюсь в библиотеку за новой книгой. — На самом деле, я пришла не только за этим, — сказала я, сразу же ловя на себе серьезный взгляд. Взгляд человека, готового слушать. — Я хотела кое-что вам сказать. Он кивнул, делая глоток молока, а я попыталась собрать свои мысли воедино, чтобы суметь выразить словами то, что чувствую лишь обрывками ярких эмоций. — Сегодня на кухне, после того, как я отвергла вашу идею с пытками пастора, вы сказали мне кое-что, — говоря это, я не смотрела на Леви, лишь на свои сцепленные руки. Но даже не смотря на него я смогла уловить то напряжение, что повисло в комнате. — Я хочу, чтобы вы знали. Я вовсе не считаю вас монстром, Леви. Я замолчала, наконец смотря на него. Его лицо всё это время оставалось бесстрастным, лишь глаза выдавали пробежавший там мельком страх. Может быть, это было иное чувство, но я не могла понять. Сегодня я впервые назвала его просто по имени, упуская вежливое и необходимое « капитан ». Сама не знаю, что пыталась сказать этим, но надеялась, что возможно, он сможет понять. — И никогда не буду вас им считать, — твердо добавила я, словно стараясь этими словами поставить точку в разговоре, и показать, что сказала всё, что хотела. Тишина, повисшая в комнате, не пугала. Она словно давала нам время на раздумия, говоря не спешить. Для человека, чья жизнь была ограничена во времени, и могла оборваться в любой момент, не спешить было далёкой привелегией, но бывали моменты, когда время словно застывало в невидимой капсуле, давая осознать всё происходящее вокруг. — Я рад это слышать, — наконец прервал он тишину, вновь запуская счётчик. Я даже не заметила, как задержала дыхание, ожидая его ответа, и сейчас наконец смогла выдохнуть, чтобы снова вздохнуть полной грудью. — Тогда я, пожалуй, пойду, -я бесшумно развернулась на каблуках сапог, идя по направлению к выходу. Реакции от Леви не последовало, и я думала, что наш сегодняшний разговор окончиться на этом, но когда я уже готова была покинуть его комнату, его усталый, хриплый голос остановил меня. — Ты разве не подогреваешь молоко только для близких тебе людей? — Спросил он. Я обернулась обратно, чтобы видеть его лицо, и заметила, как он делает ещё один глоток. — Так и есть. Может быть, моё сердце и не сбивалось с ритма рядом с ним, кончики пальцев не покалывали, а бабочки внутри не летали, но мне не нужен был вывод писателей, я прекрасно понимала сама, что именно чувствую. И мне казалось, что в ту секунду , когда я это сказала и когда мои глаза натолкнулись на его взгляд, я почувствовала ту красную нить, привязанную к нашим мизинцам. Покидая его комнату, я улыбнулась напоследок. Впервые за сегодня это была не вымученная, вынужденная улыбка. К выходу меня сопровождал лишь его приподнятый уголок губ.