Выбор без сожалений.

« Может ли тот, кто воплощает мрак, простить тому, кто полон блеска? ». В. М. Гюго. В ту ночь уснула я быстро, забыв обо всём, что тревожило. Во всех романах человеку было уснуть легче, если под боком лежал другой, любимый человек, обнимая и успокаивая. Но мне, казалось, хватило одной лишь его полуулыбки, чтобы сон, прятавшийся и убегающий от меня так долго, всё же попался в клетку. Первым осознанием, которое настигло меня после пробуждения было то, что я так и не придумала план допроса пастора Ника. Ханджи и Смита подводить не хотелось, поэтому нужно было всё придумывать на ходу. Первое, что встретило меня этим утром — слабые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь закрытое окно. Сегодня солнце светило ярче, чем вчера. Иногда мне казалось, что погода может понимать настроение человека, если испытуемые им эмоции будут сильными. Вчера — дождь и слабые солнечные лучи, скрытые тучами, сегодня же — солнце. И пусть ярко оно не светило, но немного тепла всё же давало. Теплом разила и его улыбка, запечатанная в памяти надолго. Мне бы хотелось понадеяться, что я буду помнить её всегда. Если я закрывала глаза, то мне вновь становилось страшно привязаться. Не покидало ознание того, что когда-то придется потерять. Но стоило мне лишь сосредоточиться, вспомнить его образ, как страх тут же пропадал, стеснённый желанием быть рядом. После этих недолгих лет в разведке, мне начало казаться, что я — разбитый и надколотый всем произошедшим человек. Что я была такая же надколотая и разбитая на мелкие осколки как чашка, которую я разбила ещё в глубоком детстве, и даже друзья, которые всегда были рядом, не были больше способны собрать все эти осколки в кучу. Но недавно я подумала о том, что, может быть, у кого-то есть такие же острые и надколотые углы, которые будут идеально подходить моим, и больше не обязательно пытаться склеить себя из раза в раз. И я надеялась, что этим кто-то, кто дополнит мои сколотые края станет капитан Леви. Тот, кто наверняка их имел, но предпочитал резать ими как ножом, а не искать дополнения. Я лишь боялась, что мои края ему не подойдут. Может быть всё это — эффект подвесного моста. Я ведь даже не знаю капитана так хорошо, как, к примеру, его знает Ханджи или Смит. Но мне вполне хватает и тех знаний, что капитан — холодный человек, который за бесчувственным взглядом и металлическим голосом пытается не выдать боль пережитых лет и страх. Но не за себя. Я ведь даже не уверена, что хоть кто-то в разведке боялся за свою жизнь. Но долгие размышления и сонные собрания всё ещё были недопустимой для нас привелегией, поэтому я поспешила надеть костюм разведчика, привести в порядок лицо и волосы и покинуть комнату. В последнее время мне казалось, что я начала часто сравнивать свою жизнь с книгой. Там главные героини просыпались с утра бодрыми, подходили к окну, открывая его на распашку, и пели песни своим высоким голосом, а позже, конечно же, встречались со своим любимым и жили обычной жизнью, словно в этом и была вся суть. Поэтому я всегда выбирала детективы, в то время как Армин любил исторические книги и фантастику. В них я видела хоть какую-то суть, хоть горстку жизни, собранную в ладошки словно снег или песок. А может быть, её можно было сравнить со стеклянными осколками. Их можно было так же легко разбить. Только все эти мысли сводились к одному — я не в книге, поэтому и хороший конец, вне зависимости от жанра, никто за тебя не напишет. Тут уж нужно постараться самому. Полы коридора скрипели, отдаваясь неприятными звуками. Встала я так рано лишь потому, что была уверена, что Ханджи уже на ногах. Другие же солдаты ещё могли отсыпаться, поэтому не хотелось тревожить их. Я невольно остановилась, проходя у комнаты капитана Леви. Прислонилась к двери и прислушалась. Тишина. Я надеялась, что он спит. Проходя дальше по коридору, я вновь задумалась о том, какими родными стали для меня стены этого здания. Выбор, фундамент которого был заложен ещё в самом детстве, не подвёл. И сейчас, кирпичик по кирпичику, шаг за шагом, все мои движения и выборы смогли построить дом, в котором теперь можно жить. Казалось, оставалось только достроить крышу и поставить на подоконник цветок. Остановившись у дверей Ханджи я постучала, уже держа на задворках сознания приблизительный план допроса пастора, который нужно было сегодня провести. Спустя несколько коротких секунд дверь уже была открыта нараспашку, и стоя в этих же дверях на меня бодрым взглядом смотрела Зоэ. — Доброе утро, — сказала она, выходя из комнаты, и закрывая её. Улыбка девушки как всегда пестрила заразительным энтузиазмом, который, пусть и не в полной силе, но всё же передавался мне. — Доброе, — поздоровались с ней я и мы направились к выходу из здания Разведки. Было что-то прекрасное в том, чтобы идти по коридорам этого здания в такую рань, когда все солдаты спят, а солнце лишь только взошло на небо, ещё не в полной своей яркости освещая землю. Когда мы вышли из здания, я потянулась, протягивая руки ближе к солнцу, словно прося у него тепла. — Ты уже придумала план допроса пастора? Я повернулась к ней лицом и кивнула, улыбаясь. — Конечно. Мы просто поговорим с ним, — Ханджи окинула меня скептическим взглядом, словно не веря в ту глупость, которую я произнесла. Девушка всегда возлагала на меня большие надежды, и порой этот груз сильно давил на мои плечи, заставляя сжаться, но вместе с этим так же давал мотивацию продолжать, ведь подводить подругу не хотелось. — Ты серьезно сейчас? — Спросила она, пока мы продолжали идти бок о бок к дому пастора. — Почти. Естественно, нам нужно будет поговорить с ним. Это обязательное условие, ведь методы пыток, когда они не остаются единственным вариантом, я не поддерживаю, — Зоэ кивнула, вслушиваясь в мои слова, в то время как в конце дороги уже начал виднеться дом пастора и всё выше восходящее солнце. — Но если мы просто спросим его о том, откуда он знает информацию, не доступную даже разведчикам, которые, как казалось, должны быть ближе всех к разгадке, он нам ничего не скажет, в этом мы уже убедились. Поэтому нам нужно показать ему то, с чем и за что мы сражаемся? — И как ты хочешь показать ему это? — Спросила Ханджи, одобрительно кивнув после моих слов. В глубине души я порадовалась, что смогла оправдать её ожидания. Это чувство чем-то было похоже на распускающийся внутри цветок, который задевал органы, принося то ли боль, то ли лёгкую сладость. — Мы вывезем его за стены, — как ни в чём не бывало ответила я, стараясь предугадать реакцию Ханджи. Девушка зачастую руководствовалась безумными идеями, но я не была уверена, готова ли она пойти на это. Я и сама не была уверена, что это правильный выход, но других вариантов не видела. Не поможет этот — останутся пытки, и я вряд-ли смогу себе это простить. — Как ты собираешься это сделать? — Ханджи остановилась от неожиданности, когда мы уже почти дошли к дому Ника. Я повернулась в её сторону, не зная, как объясниться и убедить девушку в том, что это вовсе не глупая идея, и что может быть пастор, увидев всё происходящее за стеной, сможет понять наши чувства, открывая правду. Солнечные лучи отбивались от стекл очков Ханджи, сама Зоэ выглядела удивленной, застыв то ли в ступоре, то ли рассуждая. — Ну. — Я постаралась отшутиться. — Знаешь, мы возьмём коня, посадим его на него, сядем на своих коней сами. Гвардейцы откроют проход за стену и мы сможет выйти. — Нам не до шуток сейчас, — напомнила девушка, наконец отмирая, и мы вновь двинулись к дому пастора. — Знаю. Но разве у нас есть другие варианты? Может быть, я их не видела, но Ханджи при надобности точно бы нашла. Но сейчас она видимо решила довериться мне, уступая, и мы согласовали план. Сначала снова постараемся поговорить с пастором, не упоминая выезд за стены, чтобы не испугать его, дрожащего при виде разведчиков в последнии дни, окончательно. Но позже, если он всё же решит умолчать, мы исполним задуманное. Стук в дверь получился слишком громким, отдаваясь в голове словно ударами молотка. Мы начали ждать. Секунда, две, десять. Ещё несколько стуков. Минута. Тишина. Пастор Ник нас упрямо игнорировал, наверняка ожидая того, что разведчики решат наведаться к его дому для очередной попытки допроса. — Отойди, — сказала Ханджи и немного оттолкнула меня рукой от двери до того, как я успела понять, чего от меня хотят. Секунду спустя девушка принялась выбивать дверь ногой. Замок на двери начал ломаться под ударами, и спустя ещё минуту дверь уже лежала на земле, давая свободный проход в дом пастора. Зоэ вошла в дом первая, а я прошла за ней, с опаской оглядывая помещение. Страх того, что пастор сам пойдет на пытки лишь бы избежать допроса и раскрытия пусть и был ничтожен и не обоснован, но не покидал меня. Мы с Ханджи обошли весь дом, прежде чем открыли шкаф, из которого показался напуганный дрожащий мужчина. Не знаю, что он скрывал, но видимо выдать это было для него большим страхом. — Выходи, — грубо и громко сказала Зоэ, вытягивая его из шкафа за руку. Мужчина скривился от боли, что пронзила его запястье, и пошатываясь, вывалился из шкафа. — Я ничего не буду вам рассказывать! — Прокричал он, вскочив на ноги и отходя к противоположной стороне стены. Чем-то эта картина меня даже смешила. Вовсе не тем, каким беззащитным казался пастор, обливаясь от страха потом, загнанный в угол и не понимающий, что ему делать, чтобы сохранить секрет. А то, что был он таким лишь перед лицом двух женщин, пусть и тех, что уже не один год провели в стенах разведки. « С кем поведешься от того и наберёшься » — подумалось мне отчего-то, а в голове всплыли образы Леви, Эрена и Микасы. Я наклонилась и подняла с пола одну из многочисленных книг, что вывалились из шкафа вместе с пастором. Книга была толстой и тяжёлой. Как раз то, что нужно. Ханджи окинула меня многозначительным взглядом, заметив, как я подняла с пола книгу и сделала шаг к пастору. Сам же Ник, ещё не до конца понимая мой замысел, продолжал вжиматься в стену, крича о том, что он, вообще-то, занимает высокую должность, и его мнение уважается в суде. С каждым моим шагом, как казалось, на лице Ника появлялось всё больше и больше капелек пота, что медленно стекали с его лба. Подходя ближе, я всё отчётливее видела морщины, лежавшие на его лице. Может быть, появились они с возрастом, а может — были ещё и последствием долгого хранения важного секрета, который, может, помог бы человечеству быстрее приблизиться к победе. Слушать слова пастора было сравни что смотреть на леопарда через бамбуковую палку и видеть лишь чёрное пятнышко — никак не сложить два плюс два и не сопоставить полную картину. Всегда не хватало какой-то краски. — Постой! — Закричал пастор, наконец, сдаваясь. — Я всё расскажу. — И побыстрее, — добавила я, победоносно улыбнувшись, в то время как Ник на дрожащих ногах опустился на стул, стоящий неподалеку. Пастор пыхтел, как закипающий чайник в попытках отдышаться и прийти в себя, а мы с Ханджи, облокотившись о стену, ждали, когда же он начнет говорить. — Стены — святые, — начал пастор Ник и мы с Ханджи обречённо выдохнули. Я в отчаянии зарылась пальцами в свои короткие волосы, начиная массировать кожу головы. Сколько ещё этот мужчина собирался пороть чушь? — Не проповедуй нам свою религию, — холодно отчеканила Ханджи, оставаясь куда спокойнее меня. Видимо, ей не в первый раз приходилось сталкиваться с такими людьми на допросах. Может быть, они с Леви и были правы — боль и пытки были бы куда более лучшим методом, чтобы как можно быстрее достать информацию из упрямого пастора, который, видимо, поклялся хранить обет молчания, но я не была бы собой, если бы позволила этому случиться. — Никто не смеет прикасаться к стенам, — продолжал гнуть своё пастор, который, видимо, начал понемногу успокаиваться, понимая, что опасности никакой ожидать не следует. А зря. Ханджи подошла ко мне, забрав книгу, которую я всё ещё продолжала сжимать в руках, и, сократив небольшое расстояние в и так крохотной комнате дома пастора, замахнулась, ударив Ника книгой по затылку. Раздался неприятный глухой хлопок, когда твердый переплет книги соприкоснулся с затылком пастора, после чего тот вскрикнул, издав протяжный болезненный стон. — К стенам прикоснуться лишь титаны, если вы не выложите нам всю правду на блюдечке как можно скорее, — словно добивая его своими словами, что не могли принести физической боли, кинула я, смотря холодным взглядом на его склоненный затылок, а после на сморщенное от боли лицо. Ханджи посмотрела на меня взглядом, который словно говорил: « Ну, это ведь за пытки не считается. » Нервы от молчания пастора рвались как нити, а солнце уже окончательно взошло, останавливаясь на самой высокой точке. — Думаю, нам пора приступать к выполнению плана, — сказала Ханджи, повернувшись ко мне. Я кивнула, подтверждая, что поняла девушку и подошла к ней, поравнявшись и встав напротив Ника. Пастор смотрел, как безумец. Как загнанная в угол овечка. Как тот, кого уличили в самом жестоком преступлении. — О чём вы? — Спросил он с дрожащим голосом. Я слышала едва читаемые, с таким трудом скрытые нотки страха в его голосе. Пастор никогда не боялся публичных выступлений, из раза в раз крича своё зачастую не обоюдное мнение. Но сейчас, под натиском стоявших над ним разведчиц, когда кричать своё мнение некому, он, казалось, начал сдаваться. — Вывезем тебя за стены, — сказала Ханджи таким тоном, что и я, и даже пастор сразу поняли — девушка больше не потерпит споров. Пастор всё ещё пытался сопротивляться, но, на наше с Ханджи счастье, лишь словесно. Всю дорогу он продолжал говорить глупости, в то время как люди, встречая пастора в компании разведчиков на улице лишь удивлённо оборачивались в след. Мы же с Ханджи вели пастора к конюшне. Ничего с собой мы решили не брать — и так сойдёт. Лишь бы показать Нику, какая жизнь там, где он её не видел. И заставить его рассказать те секреты, о которых он так упорно молчал. — Далеко собрались? — Услышала я знакомый голос за спиной, и, лишь едва вздрогнув от неожиданности, повернулась к его обладателю. За нашими спинами стоял капитан Леви, скептическим взглядом осматривая пастора. Первое, что я подметила, взглянув на него — куда меньшие мешки под глазами. Уголки моих губ непроизвольно поднялись, и я поспешила убрать с лица неподходящую в этот момент улыбку. Но капитан, казалось, заметил перемену в моём настроении, и, просмотров на меня, лишь кивнул головой в привычном нам жесте. — Доброе утро, Леви, — поздоровалась Ханджи, и я тоже повторила за ней, но на этот раз не опуская вежливое « капитан » в своей речи. — Мы хотим вывести пастора Ника за стену. Капитан, с привычной невозмутимостью, бросил на нас лишь едва удивлённый взгляд. В глубину моей души скользкими лапами начало прокрадываться сомнение о том, что мы с Ханджи затеяли что-то, пусть и весьма эффектное, но не вполне разумное. — Хорошо, — сказал Леви, и, в тот момент когда я была готова к смертельному приговору, лишь поднял один уголок губ. — Но я отправлюсь с вами. — Но, капитан, — я поспешила отговорить его, ведь, пусть мне и была приятна его компания, я не видела смысла в присутствии ещё одного человека во время выполнения этого плана. Леви смотрел на меня, словно выжидая продолжения, но я не была уверена, что хочу сказать. Слова, которые вертелись и оставались едва ощутимой горечью на кончике языка сейчас, как и во всей нашей жизни, были неуместны, но и говорить что-то лишь для того, чтобы просто сказать, мне не хотелось. Он ещё несколько секунд смотрел мне в глаза, давая возможность сказать ещё что-то кроме этих коротких слов, но я лишь продолжала молчать. Почему, собственно, я должна отговаривать его? Он, как и Ханджи, явно были выше меня по званию, а значит имели полное право самостоятельно распорядиться своим временем и принять решение. — Значит, решено, — кивнул мне капитан, пристроившись рядом. Ханджи шла по одну сторону возле пастора, мы с Леви — по другую. — Уснуть сегодня было легче, капитан? — Решила спросить я тихо. Так, чтобы Ханджи не услышала ни моего вопроса, ни ответа капитана. Тот лишь кивнул, но я видела, что его черты лица немного разгладились. Капитан Леви был загадкой. Проще было согласиться на все его слова, чем спросить почему. Но загадки мне нравились. Все мы в этом мире были с дефектом, и никого из нас жизнь щадить не спешила. Она бросала всё новые и новые испытания, что с возрастом становились всё сложнее, и словно в такт известной только ей мелодии, что разливалась где-то на задворках этого мира, в глубине или в конце, когда настанет время подводить итоги, она покачивалась в такт этой мелодии, и, подсовывая каждому из нас что-то новое под нос, словно спрашивала с ухмылкой: « А в этот раз справишься? ». Но если рядом были все те, кто стал мне так дорог за последние годы, я сама готова была создать свою мелодию, и включить её даже громче той, которую до магнитофона подключает жизнь, и, взглянув так самоуверенно, как только можно, ответить: « Справлюсь. Потому что они рядом ». Поэтому чувствуя капитана, идущего рядом, и идущую с другой стороны Ханджи, мне оставалось лишь надеяться на то, что эта идея не будет провальной. Мой мизинец невольно соприкоснулся с пальцами руки капитана, так близко друг к другу мы шли. И я не могла не признать, что удивилась, замечая, что он не спешит отходить. Не спешит убирать руку подальше, не кривит губы в неприятном оскале, как делал обычно при соприкосновении с кем-то. Я скосила глаза в его сторону, лишь слегка поглядывая на контуры его лица, но он, гроза титанов и человечества, продолжал идти, уверено смотря вперёд, словно и не замечал того, на что я спешила обратить внимание. Когда это повторилось вновь, капитан не спешил убирать своих пальцев. Он переплел свой мизинец с моим, и, крепче сжав его, положил свой большой палец на кисть моей руки. В груди не взорвались фейерверки, но кончики пальцев начало едва ощутимо покалывать. Ощущение было схоже с тем, когда немеет рука, но немного приятнее. Он, на последок погладив пальцем мою кисть, поспешил убрать руку. Этот немой и быстрый жест стал словно отрезвляющей поддержкой, без слов кричащей: в любом из случаев — я всегда рядом. Поэтому, пусть план и походил на провальный, теперь мне стало не так страшно. Теперь идти вперёд я продолжала увереннее. Возможно, все события, которые вели к этому — лишь случайности на моем пути, и лишь некоторые — осознанные действия. Но, как бы там нибыло, — случайности составляли большую часть нашей жизни, поэтому я была не против. Я видела чёткую уверенность в его глазах, пылающую пламенем и тверядящую о защите человечества. И может, мои глаза и не были наполнены тем металлическим холодом, что почти ощутимо бился о радужки его глаз, но когда я смотрела на него, то мне казалось, что в моих глазах плещется нежность, так ощутимо пульсируя в груди и разбиваясь о радужки глаз так же, как о радужки его глаз разбивались волны уверенного холода. Но мне всё же казалось, что я почти вижу там нежность. Пусть пока это и не были глубокие моря, но мне хватало и мелких рек, ведь я видела их в его глазах.