II. Стальная душа
23 сентября 2023 г., 13:45
Все прогрессы реакционны, если рушится человек.
А. А. Вознесенский
Небо. Черное беззвездное небо. Маленькая тусклая луна почти не дает света. Темнота дымкой заволакивает глаза, не видно почти ничего, но ноги сами знают, куда ступать. Шаги отзываются металлическим лязгом и странной режущей болью. Идти тяжело. Сил все меньше. Он остановился, упал на колени. Под руку попалось что-то холодное и очень острое. Перья. Металлические перья блестели, стелились под ногами ковровой дорожкой, местами уже перепачканной чем-то не то алым, не то фиолетовым. Луна услужливо подсветила отражение: две пурпурные точки в пустых глазницах. Зазвенел о металл длинный кривой зуб. Сил все меньше. Глаза закрывались сами. Он упал, ожидая почувствовать холод металла и боль порезов, но удар был мягким и тихим. Темно. Тепло. Ничего не болит. Наконец-то… Нет, нельзя лежать, надо идти дальше. Надо встать. Почему не получается? Где дорога? Яма. Два метра холодной земли по бокам. На краю сидит блестящая птица, поет так красиво, чистит свои железные перья… Но они выпадают, одно за другим, и летят вниз, прямо на шею и грудь, оставляют глубокие раны… Почему руки и ноги такие тяжелые? Почему я не могу встать?! К одной песне присоединяется вторая, третья, десятая – и вот уже сотни птиц, перекрикивая друг друга, орут до звона в ушах. Земля осыпается вниз, сыплется прямо в горло, давит, давит… Прекратите! Я хочу дышать! Пожалуйста, один вдох, умоляю, хотя бы один! Что происходит?! Он вздрогнул всем телом, распахнул глаза, скатился с низкой кровати, хватаясь за горло, судорожно пытаясь сделать вдох. Липкий ужас мешался с сонливостью, заставлял бежать и связывал сознание по рукам и ногам. Картинка перед глазами уже покрывалась мерзкой цветной рябью. Никто ведь не поможет. Никто ведь даже не знает… Проклятие, только не так! Опять тот клапан запал? Или это органика?! Пытаться чинить или принять лекарство? Это в ушах так звенит или… Клапан. Он схватил со стола отвертку, упал на колени перед большим ростовым зеркалом, из последних сил вглядываясь в сложный механизм в грудной клетке. Да где… вот. Щелчок – клапан открылся. Скрип затих, но мир упорно продолжал терять четкость. Это в шее. Горло перехватывает. Органика. Шприц же всегда наготове, где… Как больно. Вскрикнуть нечем. Холодно…
❈ ═══════❖═══════ ❈
– Совсем не боишься? Виктор покачал головой. – Меня устроят оба варианта. – Так, ну-ка, давай без пессимистичных настроев, – Синджед обернулся к нему, но встретился только с глубокой тоской в янтарных глазах. Сейчас, когда до операции оставались минуты, Виктор перестал бодриться. – Ну правда, это может повлиять на исход операции. Сам не боишься, так хоть мне не мешай, что ли… Виктор неопределенно хмыкнул, оглянулся, обведя стены расфокусированным взглядом. – Сияние все-таки будете использовать? – А как иначе. – Новую формулу? Ту самую? – Ее самую, да, – Синджед сосредоточенно набирал в шприц желтоватую сыворотку. – Если… если не выдержу, все записи и инструменты оставьте себе. А если что-то пойдет не так и результат будет… не тот, который мы запланировали, – прекращайте эксперимент. – Но ты же понимаешь риски? Слушай, с разными… осложнениями можно выжить, потом можно многое исправить дополнительными… – Просто добейте меня, слышите? – перебил, повысив голос, Виктор. – Вы сами говорили, что иногда смерть – это милосердие. Я устал. Я и так всю жизнь «выживаю». Не получится – туда мне и дорога, – пробормотал он, опустив глаза. – Так обещаете? – Ложись давай. Еще завещание мне напиши… Все будет хорошо. «Все будет хорошо». Какая же глупая все-таки фраза, особенно в такой ситуации, как она выдает неуверенность… Зачем он ее сказал? Кого хотел успокоить? Себя, очевидно. Виктор снова лежал на столе под лампами, прямо как тогда… Неупокоенный призрак жизни. В последние дни на него было больно смотреть: он мужался и бодрился, но почти ложился на стол, когда думал, что его не видят: даже сидеть было тяжело. Все говорил про свою «эволюцию», и Синджед его даже не одергивал – пусть, раз жить помогает, чем бы дитя ни тешилось, как говорится, – но голос ученика то и дело подрагивал, когда речь заходила о долгосрочных планах. За пару дней до операции пришел с целой сумкой всякого, как он выразился, «барахла»: сказал, что затеял генеральную уборку в лаборатории и часть ненужного оборудования хочет отдать. Последние дня четыре приходил с утра и уходил поздно ночью, когда уже сам Синджед заявлял, что на сегодня работу заканчивает. Он готовился. Он боялся. Но больше всего, кажется, он боялся об этом задумываться. А сейчас – даже ничего не сказал напоследок. Только посмотрел пронзительно, коротко кивнул – и закрыл глаза, прекрасно понимая, что, возможно, навсегда, вверяя свою жизнь в руки тому, кого на самом деле почти не знал. Риски действительно были высокими: они не успели проверить, правильно ли подогнаны все клапаны, но медлить было нельзя – счет пошел на недели. С каждым днем шансов восстановиться после операции становилось все меньше. Поэтому над наркозом Синджед работал очень долго. Обычно он таким не заморачивался: когда все тело зафиксировано ремнями, любое более-менее приличное седативное сработает на ура. Но здесь – другой случай. Здесь боли надо было избежать максимально. Вот почему руки так предательски дрожали, когда он вводил почти не испытанный препарат в вену. Виктор ожидаемо быстро уснул, задышал медленно и ровно. Длительность действия на людях испытать так и не пришлось, и лучше бы не медлить, но Синджед, стоя со скальпелем в руке, все никак не мог оторвать глаз от мертвенно-бледного лица. Чтобы хоть как-то оправдать эту задержку, ученый взял со стола блокнот с карандашом, замерил пульс, записал, проверил реакцию зрачков на свет… и задержался, внимательно разглядывая радужку. С тонкими розовыми прожилками, расползающимися от центра. Боги, сколько проблем на одну голову… Надо будет что-то придумать, чтобы остановить привыкание, дозу ему уменьшить, что ли, или паузы делать… Но поводы оттягивать операцию иссякали. Громко, будто с намеком, тикали часы. Так, ладно. Эксперимент. Очередной эксперимент, все как обычно, все как всегда. Сколько раз такие проводил… И сколько раз объекты умирали в муках на этом же столе? Проще пересчитать выживавших. Боги… Нет, ничего не как всегда. Поэтому и руки трясутся. Этак вообще не выйдет. Синджед снял с шеи шарф и набросил на измученное лицо. Расправил, прикрыл и разметавшиеся каштановые пряди с проседью, бережно прибрал их под грубую ткань. Так-то лучше. Просто… очередной объект. Да. Будет досадно, если такой материал не выживет, только и всего. Наука – и ничего личного. Ничего личного… Но один раз Виктор все-таки проснулся. Кричал от боли, метался, даже шарф скинул. И когда Синджед подошел к столу с новой дозой анестезии, он встретился с этим взглядом, полным ужаса и муки, и оторопел на секунду, чего уж, казалось, никогда не случалось… Растерялся. Заразился чужой паникой. Горло перехватило. Он огромным усилием воли заставил себя отвести взгляд, быстро подойти к столу, найти вену и трясущимися руками вколоть препарат снова. Помогло, сработало. Только алая полоска под носом да новая клякса на кушетке напоминали об инциденте. Шарф был возвращен на место и надежно закреплен под ремнями. Когда все закончилось, Виктор ничего не вспомнил – с удивлением посмотрел на учителя, который, потирая шею, как-то слишком аккуратно, с ноткой вины в голосе спрашивал о самочувствии. Потому что такое уже случалось. Давно, лет сорок назад, но вспоминалось так живо, как будто это было вчера. И золотые кудряшки разметались тогда так же по кушетке, и тонкие брови взлетали с каждым вскриком, и чистые серые глаза, помутневшие от слез, смотрели с такой болью в последние минуты... Но тогда чуда не случилось. Не спас. Не удержал, не сумел, не справился, не уберег. Его солнышко, его светик, его любимая девочка умирала в муках, хотя, может, у нее была еще неделя… Но в Академии заявили, что испытания на лабораторных крысах прошли успешно – препарат «абсолютно безопасен». А когда через несколько месяцев в крови найденного полицией трупа обнаружили новейшую разработку, доступ к которой был только у круга избранных… никто, в общем-то, не удивился. И Синджед, все еще не оправившийся от горя, начал новую карьеру. В Зауне. После успешно проведенной операции Виктор расцветал на глазах. Несмотря на практически непрерывную боль, принимал анальгетики и жил дальше. Он, казалось, по-настоящему поверил в свою идею и работал круглыми сутками, совершенно не заботясь о здоровье оставшегося живого организма. Перспективы болезней его больше не пугали, эксперименты становились все более рискованными, а проводил он их в первую очередь на самом себе. И через какой-то месяц бодро пришел к Синджеду на двух ногах – без трости. Долго с восторгом описывал операцию, рассказывал, как с помощью ядра смог не просто объединить металл с живой тканью, но и заставить все это работать, хотя наверняка видел, что наставника тема магии не интересует. Синджед с некоторой опаской наблюдал за этими переменами. То, насколько наплевательски Виктор начал относиться к себе, настораживало. О, конечно, теперь он был твердо убежден, что сможет все что угодно заменить механическими органами, а раз так – зачем, например, спать хотя бы шесть часов в сутки? Зачем вообще спать? Не отмахивался только от предостережений, касающихся сияния. Это была зона ответственности Синджеда. Хотя бы раз в неделю надо было делать паузу, пропускать дозу, чтобы избежать побочных эффектов. В эти дни у ученого было время на собственные эксперименты, в которые ученика он старался не посвящать. Основным заработком было производство вовсе не лекарств, как он говорил Виктору, а химического оружия. Заказывали в основном химбароны, но поступали предложения и из других государств. С недавних пор – из Ноксуса, например. Чтобы удовлетворить собственное любопытство и остаться не с парой монет для Харона, а с нормальным гонораром, это оружие надо было испытывать. И не на крысах же… Все подготовить, провести, отмыть лабораторию, разобраться с телом – день пролетал незаметно. Чего не скажешь о Викторе. Как бы ни был хорош хекстек, без сияния нормально не работало ничего, и голова в том числе. Самоцветы помогали приводить в движение металлические детали, но с живыми тканями не контактировали. Поэтому даже выходить в таком состоянии было тяжело – и он оставался дома, наедине с темными углами и большими зеркалами. И это был сущий кошмар. Все мысли, которые он успешно задвигал в долгий ящик сиянием и работой, выбирались из своих нор. Чувство вины, стыд, воспоминания, сомнения… Все это было ему решительно непонятно, а оттого невыносимо больно и страшно. Он считал часы и грыз себя мыслями, сидя на полу в зеркальном коридоре, будто пытаясь найти в тысяче отражений ответ на вопрос: «Что со мной не так?» – и не находил ни в одном. Мысль, совершая, казалось бы, такие разные кульбиты, приходила к одному и тому же бесконечному, всеобъемлющему обвинению. И, как завороженный, он позволял ей хозяйничать в собственном разуме. Это ведь все правда, в конце концов. Он не заслуживает и толики того, что есть у него в жизни. Ему никогда не расплатиться. Но надо пытаться. Только этому и надо посвящать жизнь: служению людям. Только ради этого и стоит жить.❈ ═══════❖═══════ ❈
На чуть хриплое «здравствуйте, профессор» Синджед даже не обернулся: он легко узнавал тяжелые поскрипывающие шаги еще на подходе в лабораторию и привычно потянулся за фонариком: проверить глаза. Виктор, как всегда, плотно закрыл дверь, но место знакомых звуков заволокла неуверенно переминающаяся тишина. – Что вы думаете об операции на шее? Я подумал, было бы хорошо заменить трахею и часть мышечной ткани… – А зачем? Начался некроз? – Нет, но… дышать тяжело. Прихватывает иногда. О настоящей причине, из-за которой он чуть не задохнулся сегодня утром, Виктор рассказывать опасался, решил разобраться сам: уже давно замечал какое-то неодобрение в глазах наставника и боялся критики, если речь зайдет о недоработках. Да и… совестно как-то. Для него и так столько делают, еще тут свои проблемы навешивать… – Ну, это понятно. И нормально. У тебя же еще остались анальгетики, и они действуют. Ты же знаешь, что каждая операция грозит тебе дополнительными осложнениями. Не будем трогать то, что работает. – Но оно ведь может работать лучше, почему бы не усовершенствовать? Синджед обернулся. Посмотрел устало, с легким раздражением. – Ну-ка, покажи плечо. Последняя операция тоже не была необходимой. Они вживили крепление для механической руки, чтобы ее не приходилось каждый раз крепить ремнями через грудь. А по металлу кожаные ремни скользили. Манипулятор помогал Виктору с операциями, поэтому смещение даже на миллиметр во время работы могло стать фатальным. Вживление, конечно, не было единственным вариантом, но Виктор настаивал очень активно. А теперь очень неохотно снимал плащ и расстегивал верхние пуговицы рубашки. Потому что некроз вокруг металла уже расползался темно-бурым ореолом. – Усовершенствовал, да? Я же предупреждал, что этого не нужно. Ты тогда говорил то же самое, что сейчас про шею. Только она еще ближе к мозгу. Виктор отвел взгляд и поджал губы. Если так размышлять, то вся идея Великой эволюции не имеет никакого смысла. Но спорить не стал – только морщился, пока Синджед аккуратно вкалывал препарат по периметру пораженных тканей и качал головой. – На спину пошло, плохо. Подумай-ка лучше над этим, более насущная проблема. Никуда твоя шея не денется, успеем еще с ней разобраться. Некоторое время оба молчали. Синджед вернулся к работе над очередным заказом, Виктор задумчиво застегивал рубашку. – Я вчера наконец-то понял, чего именно мне не хватает для операции на мозге, – осторожно начал ученый, обводя взглядом полки. – Мы с… я изучал свойства одного очень необычного осколка кристалла, который нам привезли из Шуримы, и мне кажется, он – ключ к решению проблемы, я записи нашел. Но это очень ценный артефакт, его даже в кабинете на ночь оставлять запрещали, он в хранилище. Я даже помню, где именно… Он жег расфокусированным взглядом стену напротив, восстанавливая картинку перед глазами. Прекрасная визуальная память всегда была его спасением, гордостью и предметом черной зависти у однокурсников. Синджед напрягся, как и всегда во время таких разговоров. Они изучали этот вопрос и доизучались до понимания простого факта: изменение работы мозга с помощью магии невозможно. Аркейн, в отличие от сияния, на такое не способен. Тема больше не поднималась, и ученый уже успокоился, подумал, что ученик наконец-то выкинул эту бредовую идею из головы… А он, оказывается, все это время о ней думал. – И что ты предлагаешь? – У меня есть дубликаты ключей. Я могу его достать, – Виктор обернулся, но воодушевленный взгляд уперся только в сгорбленную спину собеседника. – Каким образом? Ты в розыске. После того, как ты вынес ядро, там наверняка охрана, как при Совете, тебя повяжут в первую же минуту. Содержимое пробирки нехорошо зашипело: перегрел, задумавшись, довел до кипения. Синджед поспешно отодвинул спиртовку, но несколько капель все же брызнуло на стол, прямо на расчеты, оставив прожженные дыры. Тихо выругавшись себе под нос, ученый вернул спиртовку на место, теперь уже не собираясь отвлекаться. – Я знаю про охрану. И где она стоит, и что из себя представляет. Я же еще возвращался туда после ядра, по мелочи, просто вам не говорил… Правда, в свой кабинет, а тут надо в хранилище. Ну, и в кабинет тоже хорошо бы, наверное. Но эти охранники такие болваны… Убедить шерифа в том, что работа важная, Джейсу его хваленых ораторских способностей не хватило. Туда отправляют всяких олухов, они не то что ружье – дубинку еле в руках держат. Это можно понять, на самом деле. Эта, как ее… Джинкс больше не объявлялась, да и я тоже, что им там охранять, спрашивается, от кого? Короче, я не думаю, что это будет проблематично. Синджед шумно выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Очень хотелось дать Виктору подзатыльник, чтобы включил голову и начал ей думать, а не только мечтать о своей идее и пафосные речи толкать. Ученый, про себя отметив, что уже в третий раз откладывает этот заказ, надежно закрепил пробирку на штативе и погасил спиртовку. Разговор намечался долгий, еще не хватало опять перегреть… С решительным «садись» через плечо Синджед развернулся на стуле, сцепив руки в замок, и строго посмотрел в горящие нехорошим огнем глаза ученика. – Зачем тебе эта операция? – Это будет вершиной Великой эволюции. Избавившись от эмоций, мы спасем миллионы жизней от ошибок человеческого фактора. – Да что ты мне свою эволюцию везде пихаешь… Ради всех богов, можешь хоть сейчас свои бредни подальше засунуть и на мой вопрос ответить, а не на свой? Я тебя спрашиваю, тебя, понимаешь? Конкретно тебе это зачем? Виктор выглядел возмущенным и обескураженным одновременно. Его идею впервые назвали «бреднями». Раньше Синджед или хмыкал, или говорил что-то вроде «ну-ну», «посмотрим», «как скажешь»… Неужели врал, что одобряет? А он вообще когда-то одобрял? – Молчишь. Не знаешь, что сказать. Потому что тут и говорить нечего. – Мне это нужно, чтобы не испытывать боль! – Отлично, идем в нужную сторону. Во-первых, на что анальгетики, во-вторых, при чем здесь эмоции? – Потому что нет анальгетиков для… внутренней боли. Уверенность испарялась, как спирт с кожи. Когда речь заходила о чувствах и эмоциях, он будто оказывался на тонком и безумно скользком льду: одно движение – упадешь и больше никогда не встанешь, а то и вовсе провалишься, утонешь, замерзнешь насмерть… – Так почему же ты не хочешь ее принять? Мы все живем с камнем на сердце, и я тоже, но я же не пытаюсь просто отключить в себе то, что болит! – А почему вы не пытаетесь? Если можно заглушить боль, почему бы этого не сделать? – Потому что эта боль делает меня тем, кто я есть, – с расстановкой проговорил Синджед. – Потому что пока болит у меня, я чувствую, что болит у других. Я смотрю через ее призму на мир и вижу то, чего другие не замечают. Это… ну, жизненный опыт, если угодно, может, хоть так дойдет? Ты понимаешь, что лишишь себя жизненного опыта, если ампутируешь боль? – Но я же буду о ней помнить. – Ой ли? Долго ли ты будешь о ней помнить? Ты хочешь перестать страдать, а воспоминания о боли принесут все те же страдания. И ты забудешь. А даже если не забудешь – как ты без чувств собрался чувствовать, когда это воспоминание нужно достать? Виктор молчал, глядя в пол странно расширенными глазами. – «Удалю чувства, удалю страх»! Ты долго ли проживешь без страха? Он ведь далеко не всегда иррационален, как тебе кажется. Страх очень помогает почувствовать то, что еще не видно и не слышно, но уже ощутимо подсознанием, понимаешь? Ты живешь в Зауне, Виктор, очнись, здесь любой страх по умолчанию рационален! Тем более для тебя! А другие чувства? Радость, увлечение, надежда, любовь, в конце концов? Он приостановился, глядя на то, как нехорошо притих ученик, склонив голову. – Ну зачем ты так с собой? Зачем ты себя калечишь? – В голосе прорывалось отчаяние, так долго скрываемое. – Не нужно тебе эту операцию проводить. Что угодно лучше этого. Даже алкоголь, даже сияние лучше, это обратимо или исправимо, но ты ведь не починишь мозг обратно! – Он нагнулся, попытавшись поймать взгляд. – Пожалуйста, одумайся, пока не поздно. Потому что помогать я тебе с этим не собираюсь. Это слишком даже для меня. Посидев еще с десяток секунд, Виктор молча встал и направился к выходу, чуть не оставив на кушетке плащ и сумку. – Куда ты? Стой, мы не договорили! – Мы договорили. Я вас услышал, – Тяжело хлопнула дверь. «Вернется, куда денется, – думал Синджед, вслушиваясь в незамедляющиеся шаги за дверью, – сколько у него там доз… На четыре дня, кажется. Нет, никуда он от меня не денется… Прибежит как миленький». Но в одном Виктор все-таки был прав. На эмоциях люди совершают ошибки.───── ◉ ─────
– То есть вы одновременно разрабатывали сияние для Силко и помогали мне с Аркейном? – Ну да. – И при этом знали, что Совет борется с сиянием, а я работаю на Совет? – Как-то так. Виктор недоуменно замолк. Синджед, стоя у раковины, тихо усмехнулся, тщательно намыливая руки. Приплясывало пламя спиртовки, в колбу медленно, капля за каплей, стекал бледно-желтый конденсат. – С возрастом понимаешь, что все эти стороны, принципы, всеобщие убеждения, «кто не с нами – тот против нас» – это все крайности, однобокие и глупые. И вполне можно сотрудничать, не перенимая принципов и жизненной позиции человека. Вот и получается: тебе я помогаю с магией, им – с сиянием, но в итоге-то себе – со своими проектами. Нужна внутренняя автономия, понимаешь? Умение отстраниться. Встать над точкой опоры рычага и позволить миру меняться, а самому сохранять устойчивое положение. Очень полезный навык, пора потихоньку учиться. Тебе уже не пятнадцать лет, чтобы мир на черное и белое делить. Зашумела вода. Желтоватая, но хотя бы не мутная, работают отстойники, значит. – Да тут ведь не о черном и белом речь, – голос пришлось повысить, – вы же, как бы так сказать, помогали нам убивать друг друга, это нормально, по-вашему? – Мой дорогой Виктор, – Синджед закрыл кран и с усталой улыбкой посмотрел на ученика, – мне платят, понимаешь? Пока у меня стабильный доход и крыша – это, как ты выразился, нормально. Я не вижу ничего плохого в том, чтобы зарабатывать себе на жизнь и эксперименты. Это у тебя финансирование и зарплата, которую, считай, не на что тратить. Ну, была. А мне приходится брать заказы. Заказчики у меня – сам понимаешь… Вот и получается: чтобы жить и заниматься наукой в удовольствие, надо браться за все, за что платят. Скоро и сам поймешь, когда подлатаем тебя и работать станешь. Виктор пробормотал что-то про «когда и если» и добавил уже громче: – Но я-то вам не платил. – Но ты-то и не чужой человек все-таки. Взаимопомощь, так это называется? Сначала ты у меня в долгу, потом я у тебя – так и живем. Виктор замолчал, пытаясь оправдать услышанное с точки зрения хоть каких-то норм морали. Получалось с трудом. – И долго вы с Силко так… сотрудничали? – Лет… десять плюс-минус. Может, чуть больше. – То есть вы и о Джинкс знали?! – Знал, конечно. Дочурка его, – хмыкнул Синджед, глядя, как стремительно Виктор меняется в лице. – Это у меня первое впечатление о ней, – он указал на шрамы, – а второе… Очень талантливая девочка. Учил ее химии некоторое время. Вы, кстати, чем-то похожи. – Я? Похож не нее?! Вы знаете, что она нам пол-лаборатории разнесла и записи выкрала? – Кстати, в них она сама разобралась, я не помогал. – Да уж, талантище. Рад, что у меня хороший почерк, – фыркнул Виктор, возвращаясь за стол, явно раздосадованный и задетый. – Сама-то она додумалась хоть до чего-то? – Ну, взрывчатки у нее получались отлично… – О да, этого трудно не заметить. Синджед едва сдерживал смех. Наконец-то на этом лице хоть что-то, кроме тоски и апатии. – Ну ладно, ладно, ишь, надулся. Конечно, твои исследования с ее экспериментами ни в какое сравнение не идут. Виктор самодовольно ухмыльнулся, но тут же, будто бы удивившись своей реакции, снова нахмурился и отвернулся обратно к столу, склонившись над чужими записями. – Я, кажется, понял, где у вас ошибка в расчетах. Вы массу осадка не вычли, а с ним реакция не идет. Там и выход в итоге должен нормальный получиться, сейчас пересчитаю… Что еще посмотреть? Чем-то помочь? – Да, посмотри-ка еще вот это, будь добр, – после еле заметной паузы ответил Синджед: досадно, ненадолго его хватило. – Вторую неделю бьюсь над твоим лекарством, уже все перепробовал, но, похоже, где-то в расчетах ошибся и не вижу где. Посмотри свежим взглядом, как с тем закончишь…❈ ═══════❖═══════ ❈
Добраться до Академии оказалось даже проще, чем Виктор рассчитывал. Если миротворцы где-то и стояли, то явно не там, где надо. Лодочник посмотрел как-то странно и всего за пару золотых перевез его через реку, а там – дело было за малым. Даже в крупных городах с огромными проспектами есть лабиринты узеньких улочек-переулков, а Заун, город среди скальных пещер, считай, из них и состоял, поэтому ученый всегда чувствовал себя в городе как рыба в воде и не гнушался срезать путь до Академии через какую-нибудь подворотню. Потому что любая, даже самая мрачная глухая подворотня Верхнего города была в разы безопаснее крупной прохожей улицы Нижнего. И теперь Виктор ощущал это особенно. На обветшалых стенах были расклеены плакаты о розыске. Какая глупость, их же видят только те, кого должны найти «живым или мертвым», порядочные граждане такие переулки по большой дуге обходят… Виктор нервно усмехнулся, встретившись глазами с подтверждением своих мыслей – с собственной фотографией. Оторвал от стены, поднес к яркой полоске пробивающегося света. Да-а, по этой его точно не узнают… Кажется, эта фотография была у него на пропуске, когда он поступил в Академию. Совсем юный, еще не очень больной, с огнем в глазах… Сколько раз он гас, но все равно загорался снова. Интересно, а сейчас горит?.. Он попытался вспомнить свое отражение в зеркале. Странно: не получилось. Какой-то непонятный импульс заставил его снять маску и вглядеться в отражение в отполированном металле, в желтых зеркальных стеклах. Яркий отблеск луны (какая же она все-таки здесь, наверху, близкая и огромная!) упал на лицо – Виктор зажмурился: темнота снова стала привычней глазу. Идея сразу показалась сентиментальной глупостью: а если его сейчас кто-то увидит? Стоит с плакатом о собственном розыске, маску снял и зайчики пускает, как дурак последний… Крепление снова привычно сдавило затылок: пора идти. Свернутый листок при ходьбе тихо шуршал в кармане брюк. А огонь в глазах быть, конечно, должен: ведь он работает на благо всего человечества, ведь Великая эволюция – это будущее, это жизнь… Жизнь для умирающих. Жизнь для мертвых… Конечно, должен быть. Воспоминание об угасшей душе в глазах, подолгу пусто смотревших на него из зеркала, как на незнакомца, послушно кануло во тьму. Всевозможные черные ходы, узенькие лестницы для уборщиков, короткие пути к аудиториям Виктор знал как свои пять пальцев. Столько лет он ходил ими, то пытаясь разминуться с однокурсниками, то со всех ног (а значит, не очень быстро) спеша на занятия, потому что опять засиделся до утра за учебником, уснул с рассветом и проспал, стыд-то какой… А без трости коридоры уже не казались такими бесконечными. И лестницы были все это время совсем не крутыми… Но он по привычке, по старой мышечной памяти, даже не замечая этого, аккуратно перешагивал через все порожки, открывал двери левой рукой – ведь правая занята… Первое, что Виктор сделал, начав в Академии работать, – нашел самый короткий путь до лаборатории и ходил только им. Поэтому сейчас ноги сами вели его к двери, из-за которой один человек украл, разбил все воспоминания о счастье, оставив после себя только осколки у ножки стола да клубок колючей проволоки – боли и страха. Виктор достал связку ключей, без труда нашел нужный и долго не решался повернуть его в двери. А когда створки привычно разъехались, его хватило только на пару шагов – Виктор застыл как вкопанный. Потому что последнее, что он ожидал увидеть, – это круглые от удивления и полные надежды глаза напарника. – Виктор?.. Сердце пропустило удар. Время остановилось и бросилось вспять. Шок. Потом – истошный крик внутреннего голоса. Резкое желание убежать. – Стой! Стой, не уходи, – уже тише попросил Джейс, не двигаясь с места и только протягивая руки, – пожалуйста, не уходи снова. Виктор замер вопреки чему-то внутри, орущему, что уходить нужно немедленно. – Как… ты меня узнал? – отвратительно сиплый голос, как у мальчишки на экзамене… – По звону ключей, – торопливо признался Джейс, – и по тому, как ты зашел, ты не дождался, когда створки разъедутся, и по тому, как ногу перенес… – было видно, что у него много вопросов, слишком много, чтобы так отвечать, но он слишком боялся снова упустить шанс, – и ты на правую не опираешься, когда стоишь сейчас. Виктор встал ровно. Слишком поспешно. Выглядело это, наверное, комично до невозможности, потому что Джейс даже не пытался прятать улыбку. – Я не сообщу миротворцам, обещаю, не бойся, пожалуйста, – горячим шепотом продолжал он, – и розыск не был моей идеей, это все Совет, правда… Я пытался их разубедить, меня самого чуть не выгнали, – он неловко улыбался, – мне пришлось уступить, но я был уверен, что тебя не найдут. Я так рад, что не ошибался! Виктор молчал, замерев, но внутри все разрывалось. Он же опять врет! И охрану вызовет, просто удобного момента ждет! Чуть не выгнали его, ага, конечно, наверняка все сам устроил! Это ловушка! – Как ты… Как ты? Ответь хоть что-нибудь, пожалуйста, я так скучал… И… как твоя… нога? Сними ты эту маску, чего сейчас-то скрываться… И правда, чего скрываться? Поздно ведь уже. Негнущимися пальцами Виктор расстегнул крепление и еще несколько секунд решался убрать маску от лица. Джейс ждал. Почему-то очень хотелось увериться, что он не обознался, хотя и другими маленькими деталями Виктор выдавал себя с головой. Вот он неловко стряхивает отросшие волосы с глаз, вот теребит край плаща, задумавшись… Он точно такой же, как восемь лет, как четыре месяца назад… и так же дичится после долгой разлуки. И наверняка так же не любит объятия, но какая сейчас разница?.. Но ни тепла, ни биения родного сердца не было. Был холодный плащ, странное тиканье и ритмичное поскрипывание, как внутри бомбы. Напарник не обнял его в ответ, что было, в общем-то, ожидаемо, но теперь смотрел на отстранившегося Джейса со странным страхом. Выпавшая из рук маска зазвенела у ног, нарушая повисшую тишину. – Что с тобой? Кто это с тобой сделал? – Я сам, – ощетинился, будто очнувшись, Виктор, – или мне нужно было продолжить подыхать из-за этой дурацкой болезни, по-твоему?! – Тише, тише, я не это имел в виду, – странная реакция очень напрягала и вызывала еще больше вопросов, – хорошо, что ты… нашел способ. Это хекстек? – И химтек. – Химтек… Слушай, у меня очень много вопросов, но мне кажется, что стоит сначала все прояснить. Ты тогда ушел так внезапно… – Почти через неделю, – перебил Виктор. – Всего через неделю! А я все думал… Я таких глупостей наговорил, Виктор, мне так жаль! А когда я собрался с тобой поговорить, было уже поздно… Так вот, извини меня. Я был неправ. Я тогда очень разозлился и на эмоциях, наверное, слишком резко выразился по поводу… Да по поводу всего. И ты тоже был неправ. Но ты, наверное, тоже на эмоциях говорил. Короче, мы оба знатно облажались, – заключил он, – так, может, попробуем… заключить перемирие? Я пойду в Совет, договорюсь обо всем, тебя реабилитируют… Тут все так изменилось, когда ты ушел, это так сложно – возглавлять Совет и одновременно что-то пытаться изобретать… Ты мне очень нужен. Правда. Я только сейчас понял, как сильно. Так… что думаешь? Вопрос оказался гораздо сложнее, чем Джейс мог предположить. Что думаю? Вам чей голос озвучить, мистер Талис? Мнения разделились, идут жаркие дебаты… Кажется, кто-то достал пистолет… Нет-нет, это совсем не по правилам дуэли, месье, пора заканчивать эту глупую вечеринку, тут же ковры, их так сложно оттирать от крови… Виктор вздрогнул, пустой взгляд наполнился какой-то мыслью. – То есть я, по-твоему, облажался? – Ну да, – без задней мысли кивнул Джейс, – ты мне врал. И оскорблял. И это было слишком. Но я тоже нагородил бреда, поэтому, думаю, мы в расчете… Вот я и предлагаю, раз разобрались, может, попробуем поработать вместе? Будет что показать Совету. У тебя, погляжу, тоже дела на месте не стоят… Как же сложно бывает думать! Что с тобой? Ну же, там было столько интересных слов, их бы обдумать, повертеть, поразглядывать со всех сторон, как драгоценные камни, как магические кристаллы… – Мне? Поработать с тобой? Сейчас, после всего, что было? Я облажался?! – Виктор, тише, я же… – «Виктор, тише!» – передразнил ученый, – какие знакомые слова, аж на слезу пробивает! «Виктор, не вставай», «Виктор, не ходи», «Виктор, я сам»! Какая забота, какая самоотверженность! Я сам стану знаменитым, Виктор, я сам заполучу все народное признание и любовь, я сам стану лицом прогресса, а ты сиди, не вставай, не отсвечивай! – Погоди, все было не так, – он попытался возразить, но напарник с нехорошей решимостью двинулся к нему, шаря под плащом, и пришлось попятиться назад, к столу, – я ведь всегда предлагал тебе выйти со мной на выступлениях! – Всегда?! – Ну, почти всегда! Ты сам отказывался, мне тебя что, насильно вытаскивать надо было, чтобы ты сейчас был доволен? Я просто не хотел для тебя лишних проблем, не хотел втягивать тебя в политику, ты же знаешь, это такая грязь… – Да что ты говоришь?! Правду! Отвратительную правду, ужасную правду, лучше бы ее не было никогда на белом свете… Где там ложь? Где моя родная, удобная, привычная, правильная ложь, за которой моя правда? – Ты же каждый раз сам выбирал не выходить… – Заткнись! Виктор с силой оттолкнул его. С новой силой, силой механизированной руки, это оказалось на удивление просто, а для Джейса – неожиданно. Он не удержал равновесие, упал удачно, на руки, – и их тут же приклеило к ножке тяжеленного стола с кучей оборудования какой-то липкой, быстро затвердевшей жижей. Он успел заметить, но не успел отреагировать на то, как Виктор достал из-под плаща и метко кинул склянку из тонкого стекла. Но порезы от осколков отвлекли его только на миг. Потому что отброшенный в сторону плащ обнажил куда более шокирующее зрелище. Под расстегнутой горловиной рубашки хищно поблескивали металлические пластины. Правая рука тоже изменилась, еще больше, чем после «раны от ядра»: теперь она была то ли укреплена, то ли усилена какими-то сложными гидравлическими механизмами. И весьма ощутимо смыкалась на его горле. – О, ты прав, без тебя у меня дела на месте не стоят. Вот, полюбуйся! – Он задрал штанину на когда-то больной ноге. Железо. Много железа. Какие-то трубки. Из стыков пробивалось мягкое фиолетовое свечение. – Великая эволюция. Блестящая эволюция! Всего пара операций – и я уже дышу и хожу, как все, а еще несколько – и я делаю это лучше, чем остальные! А это? Третья рука! Смотри! Он щелкнул чем-то на перчатке, и из-за правого плеча послушно поднялся манипулятор. Тот самый, который они конструировали вместе, но, кажется, немного облегченный. Только вот что-то явно пошло не так: Виктор коротко вскрикнул, округлив глаза, и схватился за плечо, наконец дав Джейсу вздохнуть. Теперь они оба пытались прийти в себя и продышаться. Сквозь шипение доносилась сдавленная ругань. – И это… это последняя проблема. Боль. Но я нашел способ ее решить! Я проведу операцию и удалю все эмоции… и боль. Я перейду на следующую ступень эволюции… Стану совершенной формой человека! – Ты сошел с ума?.. – только и смог выговорить Джейс, с ужасом глядя в нездорово загоревшиеся глаза. – Я сошел с ума?! – Виктор выпрямился, отпрянув на секунду, но тут же снова рухнул на колено, отчаянно жестикулируя. – Да я полностью себя контролирую! А ты? Посмотри, куда тебя привели твои эмоции? Посмотри на меня! – последнее вырвалось как-то странно, слишком живо, естественно и отчаянно, вместе с надломившимся голосом. – Я смотрю. И мне тебя жаль. – Что? – просипел Виктор, не веря своим ушам. Нет, не слушать, не верить! Он предатель, он лжец, он не может говорить правду! – Мне тебя жаль, – медленно повторил Джейс. – Тебе же… Тебе так больно, да? И тебе совсем не с кем об этом поговорить? – Мне и не нужно ни с кем говорить! И жалость мне твоя не нужна! – Тебе так больно, – продолжал Джейс, с каждым словом все больше убеждаясь в своей правоте, – что ты готов пойти на все, чтобы не страдать, это же хуже самоу… – Хватит! Замолчи! – Он уже кричал, не сдерживаясь, а в глазах предательски собирались слезы, но что-то держало, заставляло слушать ненавистный голос и верить каждому слову. Его поняли. Его наконец-то поняли. Но Джейс сейчас был последним человеком, понимание которого Виктор бы принял. – Виктор, тише, прошу тебя. Послушай, я вижу в тебе человека. Но ты человек только до тех пор, пока ты что-то чувствуешь. Радость, печаль, страх, зависть, боль… Я вижу, ты решил улучшить свое тело железом – и это неплохо, но что будет отличать тебя от машины, если ты перестанешь чувствовать? Виктор затряс головой, глядя куда-то в пустоту. Что такое? Что с миром? Где ноль-ноль этой плоскости, какой единичный отрезок? Почему вы все стерли, а новое не разметили?! – Даже так, – он тяжело дышал, а лазер из «третьей руки» выжигал дыру в стене у виска Джейса, – даже так я останусь человеком! Посмотри, на что я пошел, чтобы выжить! Что может быть человечнее этого?! Я был бы человечнее в могиле?! – Но я не об этом… – Да плевать! – Рука дрогнула, и Джейс вскрикнул: на скуле осталась тонкая полоса ожога. – Я заберу шуримский кристалл. И мне больше никогда не придется страдать, слышишь? Никогда! – Ты же понимаешь, что я не могу тебе позволить просто взять и забрать такой ценный артефакт? – Я заберу его силой! – Но ты ведь никого не убьешь. Виктор замер. Этот факт казался одновременно естественным и чуждым. – Да, не убьешь. И меня не убьешь. Потому что пока ты еще человек, Виктор. Но если заберешь кристалл… Клянусь, я тебя найду. Из-под земли достану, если понадобится. И машины ломать мне не жаль. Виктор ошарашенно смотрел на краснеющий ожог, замечал странную, невесть откуда взявшуюся злую решимость в чужом взгляде. Что это было? Что вообще происходит? – Ты так уж уверен в своих словах?! – Его несло по инерции, хотя твердый стержень исчез, будто его никогда и не было. – Абсолютно, – кивнул Джейс. – И поверь, я никогда не просил тебя быть тише просто так. В коридоре гремели шаги. Тяжелые ботинки миротворцев. Виктор с ужасом обернулся на дверь. Это Джейс их вызвал? Когда, как? Где маска? Глухой стук обитых металлом ботинок звучал все ближе. Где маска?! Ах да, лежит там же, в противоположном углу, где ее и выронили. Бежать за ней? Его уже узнали, какой смысл? А если он еще на кого-то из коллег так же наткнется, пока до хранилища дойдет?! Виктор натянул маску в тот момент, когда в дверях показались миротворцы. – Он вооружен, в манипуляторе лазер! Лазер, точно. Абсолютно уверен, посмотрите на него! Ладно, сейчас надо просто выбраться отсюда и добраться до хранилища, там понятно, там разберемся, просто выбраться, не думай об этом, не думай, не думай… – Ни с места, руки вверх! Бросай оружие! – На него направили ружья. Мир замер, только по стволам плясали зеленые блики: длинная лампа, задетая манипулятором, раскачивалась на цепях. Странно, что Джейс ее не снял. Когда-то ее принес сам Виктор: зеленоватое свечение казалось родным по сравнению с холодным лицемерным свечением «безопасных» пилтоверских ламп. Они давали яркий свет и такие же яркие тени. Они слепили, лишали возможности видеть правду. А заунские… Да, приходилось подвешивать лампы на крепких цепях, ближе к столу, чтобы света вообще хватало, да, нужно было быть осторожным с химическими реагентами, зато они были искренними. Они не обманывали светом и не предавали тенью. Что ж, пусть послужит в последний раз. Виктор, не глядя на потолок, сделал мягкий, почти изящный жест длинными пальцами, скованными каркасом перчатки с камнем. Механическая рука приподнялась, лазер нагрелся… Обрезать одну цепь, лампа повиснет на второй и собьет их с ног, как тогда… – Ложись!!! Окрик из угла разбил хрустальную тишину момента. Предназначавшийся, похоже, миротворцам, он был настолько резким и неожиданным, что у Виктора включились рефлексы, взращенные годами работы с очень взрывоопасными кристаллами. Он быстро закрыл голову руками и пригнулся. Механическая рука в точности повторила его движения… и распилила лампу надвое. Половина – толстое стекло в металлическом каркасе – упала на голову одного из миротворцев, и бестолковая парадная каска не спасла. Бурлящая кислота, разбрызгиваясь, летела вниз, прожигая синие кителя, липко сползая по шеям: белым… алым… угольно-черным… Истошные крики сменились хрипами, потом – звоном в ушах, хищным шипением кислоты на полу, едким запахом горелого мяса и наконец отвратительной, тяжелой, такой же липкой тишиной. Промахнулся. Или нет? Не думай! Надо выбираться, быстрее! Все потом, сейчас ноги в руки – и бегом! Но ни ноги, ни руки не слушались. Одно хорошо: за маской не было видно, каким ужасом исказилось лицо. Он обернулся к Джейсу: тот, будто не веря своим глазам, переводил взгляд с тел на Виктора и обратно. Он действительно не верил, что ошибался. Что настолько ошибался. Он хотел понять, оправдать, как всегда, хотел услышать ответ на тысячу незаданных вопросов, но взгляд зацеплялся лишь за собственные ошарашенные отражения в мертвых желтых стеклах. – Что ты?.. – сипло вырвалось из груди, совсем стихнув под конец. Ответ тошнотой подкатил к горлу, перекрыв кислород, и остался внутри.❈ ═══════❖═══════ ❈
Три утра – сонное время. Поскрипывали вывески от порывов холодного ветра, издалека доносились хриплые вскрики потревоженных воронов. В комнате давно затухла маленькая печка, и Виктор не собирался разжигать огонь. Он тихо закрыл дверь на оба замка, снял обувь и аккуратно поставил у порога. Включил лампу под потолком, но от знакомого зеленого света почему-то задрожали руки – выключил. Налил в жестяную кружку воды, выпил залпом, но во рту все равно было сухо. Медленно и осторожно, будто боясь кого-то разбудить, он присел на край скрипучего стула, зажег нагоревшую свечу и выложил из кармана на стол маленький сверток. Развернул платок, когда-то белоснежный, а теперь испачканный чужой кровью. Шуримский кристалл, тонкий ярко-голубой осколок, тускло светился на металлической ладони. В голове всю дорогу было тихо и пусто. По пути в хранилище ему никто не встретился, ключи подошли, артефакт лежал на своем обычном месте, погони не было. Все прошло даже слишком гладко. Он отмечал это каким-то краем сознания и поэтому особенно тщательно следил, чтобы не оставить нигде пятен крови, хотя какие-то мысли о том, что уже поздно, были. Все виделось таким простым, что думать об этом казалось бессмысленно. Убил трех человек. Оставил в живых свидетеля. Будут искать. Замечательно. «Замечательно». Боги, да какое «замечательно»? Виктор расплылся в нелепой улыбке, тихонько рассмеялся. Громче, громче… Вплетались тихими истеричными нотками всхлипы. Нежданные слезы падали на ладонь. Но они высыхали, и начали понемногу оттаивать замороженные эмоции. «Убийца», – настойчиво твердило что-то на заднем плане сознания. Рука сама потянулась к нижнему ящику тумбочки у стола и достала блокнот. Кожаная обложка с тиснением, мелкий аккуратный почерк. Белый в бурые пятна платок. Рыжий отсвет на бумаге – по памяти переписывал рецепт сияния. Блики на грязном шприце. Голубое свечение кристалла. Одиночество. Вот и вся Великая эволюция. «Убийца», – настаивал мерзкий шепоток. Это была случайность? Такая же случайность, как и в прошлый раз? Нет, все было по-другому. Что пошло не так? План ведь был так хорош… Он вспоминал. Ему лет восемь. Пришел в тихое место, чтобы испытать очередное «изобретение»: он любил так называть свои поделки. В Пилтовере появились самоходные кареты, об этом даже написали в газетах. Ему захотелось собрать такую же, только маленькую. И вот – торжественный момент: карета сверкает металлическими деталями на пыльной траве. Сколько она проедет на одном заводе? Оказалось, довольно далеко. До компании ребят, от которых он и прятался в этом месте уже не первый раз. После прошлой стычки они сломали его трость, и домой Виктор вернулся поздно, опираясь на с трудом отломанную ветку. Получил и за опоздание, и за то, что не следил за своими вещами. С больной ногой быстро не побегаешь. Но, со всех ног ковыляя мимо чьего-то дома, Виктор ухитрился подбить тростью одну из жердей, между которыми на веревках сушилось белье, и спрятаться в кустах, пока обидчики выпутывались из простыней. Потом вернулся, собрал обломки «изобретения» и пошел к Синджеду. А тот обрабатывал ему содранные коленки и говорил, что он, Виктор, поступил очень умно и он большой молодец, а эти мальчишки – просто ничтожества, которые вообще не способны понять науку, и принести какую-то пользу обществу тоже, и что применение у них только одно… Потом он осекся и замолчал, а Виктор смотрел на обломки и тихо всхлипывал не то от обиды, не то от того, что щипало ссадины. И было странно, и грустно, и непонятно, что говорить, что отвечать, но вот так сидеть на кушетке под лампами и слушать тиканье часов было хорошо… И самой большой проблемой на свете казались содранные колени и сломанная самоходная карета, и все это было поправимо. А сейчас все изменилось. И с чего он решил, что этот способ сработает… В голову пришла идея, и Виктор порывисто вскочил со стула, не успев до конца ее осмыслить, сбросил на пол плащ, щелкнул выключателем на перчатке. Здесь ведь лампа висит точно так же. Встал, поднял руки… Снова тот же жест пальцами… Звон железного каркаса о стену. Получилось. Значит, и тогда должно было получиться. Виктор медленно осел на стул, схватившись за голову. «Так, может, я на самом деле не хотел, чтобы получилось? Может, я хотел убить их?» А ведь были такие мысли… Когда Джейс сказал «ты никого не убьешь». «Может, я тогда и Скай хотел убить? Она меня раздражала. Ядро ведь разумно, вдруг оно как-то поняло…» Сердце колотилось, как от тройной дозы сияния. Порыв ветра из приоткрытого окна задул свечу, и в комнате потемнело, поплыли очертания всех привычных предметов, всех ориентиров… «Нет, нет, Скай – это другое, это случайность, ее же вообще там не должно было быть, она сама забежала, она сама виновата, это не я… А сейчас…» А сейчас они тоже сами забежали. Или их как-то вызвал Джейс, что маловероятно, хотя кто его знает… Джейс. «А ведь я из-за его окрика промахнулся. Почему я до сих пор так реагирую на его голос?! Мы ведь уже давно не работаем… Он ведь даже не мне кричал… Просто раньше он кричал так же… Это все воспоминания. Эмоции, вот это что! И все беды от них! И… был наверняка другой способ, без лампы, более надежный, это тоже воспоминания… Если бы я не вспомнил ту радость, я бы подумал лучше…» Взгляд снова упал на голубой осколок. В темной комнате его тусклый свет казался маяком, путеводной звездой для тех, кто виновен по всем статьям мира и пытается сбежать, но от самого себя сбежать не получается. Для тех, кому самый строгий судья, глядя на подсудимого в зеркале, вынес самый страшный приговор – смерть. Виктор судорожно сжал кристалл в пальцах, поднял на уровень глаз, вглядываясь в полупрозрачную муть, но через несколько секунд выронил обратно на стол. Из-за спины послышалось чье-то хриплое дыхание. Там стояло только зеркало. Он кинулся к нему, сшибив по дороге стул и совершенно этого не заметив. Слишком темно. Не разобрать, что оттуда смотрит. Дурацкие спички ломались в железных пальцах, никак не хотело заниматься пламя на фитиле, но тусклый огонек высветил в зеркале голые кости. Длинные и тонкие, как иглы, зубы, все в фиолетовой жиже, криво заполняли рот, а в темных глазницах ярко светились пурпурные точки. Оно было еще живым. Оно так хотело есть, что сгрызало себя заживо. Оно уже принялось за собственные зубы. Виктор отпрянул от зеркала, в последний момент сжав в руке почти выпавшую свечу. Схватился за голову, за лицо – нет, все на месте и зубы в порядке, вот только твари в зеркале свет был уже не нужен. Оно проснулось. Смотрело беспомощно и жадно, скованное зазеркальем, первым хрупким осенним ледком, только тронь – и его уже нет. Не шептало и не манило – просто просило, беззвучно и отчаянно. Отдай душу, верни. Пожалуйста. Подойди поближе, вот так. Посмотри – я ведь не хочу умирать… Похоже, где-то разбилось стекло. Короткий немелодичный звон донесся издалека. Зазеркалье на мгновение подернулось паутиной трещин, и холодные челюсти сомкнулись на живой руке. Почему она сжата в кулак? Как оно выбралось наружу?! Он подсветил: клыки торчали из глубоких ран, отражали мечущееся пламя, и странная красно-фиолетовая жижа стекала по предплечью. В ужасе встряхнул раз, другой – часть зубов с тем же звоном осыпалась на пол, часть пришлось вытаскивать – плоские, удивительно тонкие. Куда оно пропало?! Занырнуло в потемневший омут рамы и таится в глубине, ждет подходящего момента, чтобы всплыть… Осторожный шаг – снова укус. Оно уже на полу. Рассыпалось по всей комнате – не спрятаться. Здесь – зубы, там – острая скула, а из угла, из маленького треугольника, смотрит немигающий глаз…❈ ═══════❖═══════ ❈
– Синджед, старина, давно не виделись! Инспектор с деланой веселостью зашел в лабораторию, пытаясь, как всегда, заполнить собой все имеющееся пространство. Но это пространство к такой вольности не располагало. – Давно, давно. По какому поводу на этот раз? – Синджед с деланым безразличием продолжал вглядываться в записи. Судя по шагам, их четверо. Вооружены до зубов, каждый шаг звенит, как груда металлолома. – Что ж ты так негостеприимно… Синджед помедлил пару секунд, мысленно проклиная тот день, когда этот олух встал на место своего предшественника. Даже жаль его. Все-таки в Зауне живет дикий народ… Неторопливо встал из-за стола, заслоняя его собой, и наконец обернулся к собеседнику: – Ну, проходите. Пожалуй, «пошел вон» прозвучало бы в разы дружелюбнее, чем приглашение, произнесенное таким тоном. Их действительно было четверо. Инспектор Гуф, его заместитель, старательно скрывавший ужас от вида того, что стояло на полках, и еще двое, старавшиеся куда хуже. Наручники, пистолет, дубинка, что-то еще весьма грозного вида у каждого. Все начищено до блеска. Даже красиво. – Да ладно уж, так постоим, – совсем смешался Гуф, – интересно тут у тебя… – Ближе к делу, будьте добры, – Синджед присел на край стола, – повторюсь: по какому вы поводу? – Да, собственно, по тому же, что и в прошлый раз, помнишь? Месяцев семь назад… Ты нас, хе-хе, здорово выручил тогда, старина! Так помнишь? Синджед поморщился. О таком вполне можно было бы забыть. Один из его весьма удачных экспериментов умудрился сбежать, но потянуло его почему-то наверх, к свету, – он пробрался в Пилтовер. Ночью «наносил мало с чем сравнимый, хе-хе, ущерб», а днем где-то отсиживался. Интересовались где. И есть ли у этой твари слабое место. Людей на «выяснение этой детали эмпирическим, так сказать, методом, хе-хе» им после первого десятка стало жалко. Было забавно. – Не припомню, чтобы у меня с тех пор кто-нибудь сбегал. – Ну, тогда не совсем по тому же. Но он тоже сбежал. И у нас есть сведения, что ты его знаешь, – Гуфу все-таки удалось войти в колею, когда речь зашла о деле. И ладно, это «хе-хе» ужасно раздражало. – И кто же это? – Тут его зовут Механический Вестник. У нас – попроще. Виктор. Хорошо все-таки, что обожженное взрывом лицо потеряло способность своевольничать. Очень хорошо. – Откуда сведения? С интригующим «о-о-о» инспектор обернулся к подчиненным, что-то очень злобно шепнул и явил на свет тусклых ламп поспешно вынутую из сумки пробирку с остатками сияния. – Твоя? Твоя, твоя. Такая филигранная работа при отсутствии хорошего оборудования, ну и ну… Нашли у него, – пояснил Гуф, – и мы сразу поняли, куда идти. Золотые руки у тебя, хе-хе. Вечный «хороший полицейский». Его улыбка, казалось, была видна даже через респиратор. – И что вы хотите от меня? Чтобы я взял след, как ищейка? – фыркнул Синджед, тихонько подтягивая лежащий на столе скальпель. Пусть лежит поближе. Там, конечно, и поинтереснее вещи лежат, но так душе спокойнее. – Если сможешь! – Как он еще не лопнул от этой улыбки… – Но вообще нам хватит адреса. Где он живет? Или, может, часто бывает? Ах да, – снова обернулся, снова шепот, но теперь на свету что-то покрупнее. И потяжелее. И звенит. – В прошлый раз вроде на этом сторговались. Я все продумал – тут с учетом инфляции! – подмигнул он и заливисто рассмеялся своей шутке. Мертвая тишина неодобрительно сомкнулась поплотнее. Синджед оценил размер мешка. Он привык иметь дело с большими суммами и был вполне уверен: здесь много. Очень. – Ну так что? За чем дело стало? – А вы не подумали, что у меня может попросту не быть такой информации на этот раз? – медленно проговорил Синджед, переведя взгляд на инспектора. Можно будет месяца на три забыть о заказах… – О-о, в это мне верится меньше всего! У тебя – и нет информации? Всегда ценил в людях чувство юмора, рассмешил! Информации действительно не было. Синджед наотрез отказался слушать, где расположена лаборатория, потому что «меньше знаешь – крепче спишь». А в Зауне – и дольше. Но вот лавки, в которые он ходил за деталями, люди, с которыми торговал… – Механический вестник очень… особый, кхм, экземпляр, – начал он, – одно из лучших моих творений. – Поэтому и сумма соответствующая, – кивнул Гуф, осторожно опуская деньги на свободный угол стола и еле заметно разминая руку, – помню, в прошлый раз ты тоже неохотно рассказывал. В этот, надеюсь, будешь посговорчивее. Ну, то есть, мы быстрее сможем договориться, хе-хе. Синджед поморщился: прозвучало действительно так себе. – Гуф, ну мы же давно знакомы. Ты знаешь: научный интерес – такая вещь, не продается… – Именно потому, – вставил инспектор, – что мы давно знакомы, я прекрасно знаю, дорогой мой, что здесь у вас продается абсолютно все. Особенно у тебя, – он снова подмигнул. – Так дело в деньгах? – Видите ли, у меня еще есть на него планы. Вы же не дадите мне закончить исследования своим арестом… – Удваиваю сумму, – перебил Гуф. На шесть месяцев. Полгода без скучнейших ядов… Синджед молчал. Напряжение и страх не витали в воздухе – они испуганно жались к стенам и потолку. Тишина свинцовой плитой придавливала миротворцев. Наконец заместитель не выдержал: – А вам не кажется, – начал он со всей возможной в такой момент храбростью и наглостью, положив руку на пояс с кобурой, – что вы не в том положении, чтобы ставить условия? Инспектор испепеляюще посмотрел на него. Синджед – добил ухмылкой. – И где вы только набираете таких идиотов, Гуф? – елейно начал он. – Вы хоть поделитесь, на благо науки пойдут… Неужели он не в курсе дела? – Я прошу прощения за этого… это недоразумение, – поспешно ответил инспектор, – он… – Не знает, почему со мной нельзя так разговаривать, да? Вокруг Синджеда витало много легенд. Мало кто видел его вживую, еще меньше – выживали после того, как увидели. Как его только ни описывали… Поговаривали, что он изобрел бессмертие, но для этого ему нужно питаться человеческими душами. Есть ли душа у самого Синджеда – предпочитали не задумываться. А уж о его «творениях» ходило столько слухов и баек, что вечером загнать детей домой перестало быть проблемой. В высших кругах поговаривали о каком-то страшном оружии, созданном им, которое, по разным предположениям, могло или превратить город в руины, или убить все живое, или и то и другое одновременно. Никто его не видел, но после того, как Ноксус сначала приехал с делегацией в Заун, а потом одержал ряд блестящих побед над упорно сопротивлявшейся Ионией после долгого застоя, верили слухам охотно. На чудом оставшихся в живых солдат-ионийцев, посещавших город, было страшно смотреть. – Боюсь, что так, да. Но мы это исправим! – Еще один взгляд – испепелять там было уже нечего. – Вот почему я так надеюсь на чудеса дипломатии, хе-хе. Что с тобой, Синджед? Никогда ты еще не отказывался от таких денег за такую простую услугу! Синджед задумчиво постукивал пальцами по столу. – Скажите мне, Гуф, условия нашей сделки выполняются… полностью? – О, если ты о слежке, то да, безусловно. Согласно отчету, мы патрулируем Променад, хе-хе. Тебя это останавливало, что ли? – Нет, вовсе нет… Я тут вдруг подумал, – Синджед внимательно посмотрел инспектору в глаза, – у вас все хорошо? Вы ведь женаты, верно? И дети есть, если слухи не врут… Вы счастливы? Все в порядке? – Да, все в порядке, – смутился Гуф, – что за странные у тебя вопросы? – Просто ты ведешь себя как человек, который совершенно не ценит свою жизнь, – с расстановкой ответил Синджед, поудобнее перехватывая пузырек – один из тех, что стоял на столе, – вас ведь не найдут, ты понимаешь? Миротворцы потянулись к кобурам. На этот раз Гуф ни на кого шептать не стал. – Синджед, от лица Пилтовера, – инспектор тоже предупредительно завел руку за спину, – мы не хотим нарушать мирный договор. Ты обещал… – Я помню, что я обещал. Там еще был такой пунктик, который ты упускаешь из виду: не вести дел с Пилтовером. Никаких. Ни плохих… – он встал, но руку все еще держал за спиной, – ни хороших. – Но в прошлый раз… – Исключение, подтверждающее правило. Я вашими руками исправил свою ошибку, только и всего. А вашей ошибкой было заявиться сюда. Местами меняться будем или сами справитесь? Было слышно, как с потолка капает вода, лопаются пузырьки в какой-то колбе и звенят монеты в поспешно убираемом мешке. Как после тихого щелчка к букету ароматов лекарств и формалина присоединился оттенок миндаля. – Синджед… – Выметайтесь вон, – отчеканил ученый, – и больше никогда не возвращайтесь. Желательно – в Заун. Еще десять секунд промедления – и вас проводят. Уж не знаю докуда. Ждать не пришлось. Гуф вышел последним, бросив злобный взгляд, – но Синджед испепеляться не пожелал. В срок уложились все, дверь приветливо захлопнулась. Часы пробили час ночи. Удачи им, что сказать. Синджед рухнул на стул, выдыхая, закрыл колбу – испарения не опасны. Что этот идиот успел натворить?! Неужели этот его «план» сработал? Тогда дальше… Нет, в Бездну такие «дальше». Но полгода не брать заказы… На один проект все никак не было то времени, то денег, он ведь мог решить эту проблему и несколько других… Синджед потер виски. Не помогло. Нет, нельзя, так было в договоре. Только с химбаронами. Никаких дел с Пилтовером взамен на стабильную «крышу», да-да. Но полгода… «Нет, не моими руками вы его возьмете, – думал Синджед, вздрагивая от внезапно кольнувшего холода пещеры. – Если вообще возьмете. Нет. Мои руки чисты. Этот идиот вроде бы достаточно осторожен, чтобы не светиться. Боги…» Механический Вестник был арестован в собственной лаборатории ровно через пять дней в 05:43. То утро было по-осеннему темным и промозглым.❈ ═══════❖═══════ ❈
Он очень торопился, будто его кто-то преследовал и наступал на пятки. Так оно и было: из каждой тени скалились кривые зубы-иглы, из каждого стекла смотрели беспомощно и жалобно пурпурные глаза. Этот жуткий образ то и дело накладывался на лицо, и отражению стало трудно доверять. Каждое зеркало для этой твари было домом, каждая секунда тишины – голосом, упрямо твердившим что-то бредовое о желании жить и нежелании умирать. Оно не понимало, что операция – это и есть жизнь, настоящая, нормальная, без всех этих проблем со здоровьем и мешающих мыслей, Виктор тысячу раз пытался ему это втолковать, но отражение только слабо качало головой в ответ и шептало снова и снова: «Не убивай». Страшно было думать о том, как в такой неудобной ситуации оперировать. Приходили мысли об одиночестве, внезапно болезненном. В голове рождались и выстраивались монологи, и Виктор ловил себя на том, что думает, как рассказать о странных видениях Синджеду. Он бы точно нашел средство. И слова. Всегда находил… Но одергивал себя с досадой, в тысячный раз повторяя заготовленную речь о том, почему Синджед не прав и ничего не понимает в истинном прогрессе, и что-то виновато скреблось внутри. Виктор гнал мысли прочь и с головой уходил в работу, но каждый раз, когда исследования заходили в тупик, он внезапно осознавал, как же ему не хватало хоть кого-нибудь рядом… Нет. Не кого-нибудь. Джейса. Этого наивного идеалиста, да. Местами глупого до отвращения, но все же, как ни больно было признавать, очень нужного. Иногда он ляпал что-нибудь невпопад, а у Виктора глаза открывались, и все становилось так очевидно и просто, и доска заполнялась новыми формулами… А сейчас тупики мыслей встречались только с осуждающе темными углами и немым укором тишины. Вот почему он торопился: нужно было поскорее от избавиться от этих помех. План в голове был четкий, но, как оказалось впоследствии, довольно поверхностный. Большие зеркала продавались только на Променаде, ниже они были ни к чему. Добраться туда не составило проблем, как и заплатить за доставку к условленному месту, чтобы было проще уходить от возможного хвоста и вообще не светиться лишний раз. И даже о миротворцах он подумал, внимательно оглядывался, пока шел по рынку, и старательно вилял в тень, когда видел до боли знакомые синие кители. Он не учел только две вещи: любовь обычного заунита к легкой наживе и собственную неоднозначную славу. Клиенты все-таки появились, как и предсказывал Синджед, и слухи поползли по городу туманом, сгущаясь на кухнях и в барах, приобретая форму этого нелепого прозвища и довольно стройного, хоть и местами далекого от истины, образа в головах людей. И обычный заунит, заметив кого-то, смутно напоминавшего этого загадочного Механического Вестника, да и в принципе человека, странновато одетого для покупки большого зеркала, без долгих раздумий проследил за доставщиком и продал эту информацию миротворцам. Которые, в отличие от Виктора, об этих двух особенностях прекрасно знали. Одно удовольствие следить за человеком, который настолько мало знает о том, как работает слежка. Который так легко расслабляется, спускаясь на свои нижние ярусы, и даже не задумывается о том, что миротворцы могут работать под прикрытием, а не блестеть касками за километр. Местные легко отличали тех, кто пришел сверху, информация какими-то свистками, тычками в бок и шепотками очень быстро разносилась по всему городу. Но этот вел себя как приезжий, не обращая внимания ни на что, кроме метра дороги перед собой, хотя его, как ехидно замечали миротворцы, тоже пытались предупредить. И ходил-то он так удобно, по главным улицам, не срезая путь через крыши и трубы… Хватило всего пары дней слежки и дня на подготовку операции. Потом, уже сидя в камере, Вестник много думал о том, где он прокололся. И в итоге понял все. Он действительно не смотрел по сторонам из-за мешающих мыслей в голове, не исследовал новый Заун (а он очень изменился за те годы, пока он жил и учился в Пилтовере) из-за страха, а не додумался лучше следить за отсутствием хвоста из-за предрассудков… О таком вообще сложно думать, когда в голове бушует настоящая бойня, а из каждой лужи и стекла смотрит своими жалобными глазами эта тварь, неизменно сбивающая с мысли. Еще он думал о том, что, возможно, не стоило ссориться с Синджедом, потому что он мог бы поделиться полезной информацией о том, как провернуть всю эту эпопею с покупкой нового зеркала взамен разбитого более безопасно. Жаль, что и тогда эмоции взяли верх. Вероятно, и в ходе операции тогда можно было бы избежать нескольких ошибок. Но реальность была такова: Механический Вестник был арестован в собственной лаборатории в 05:43. Именно в тот день, когда не принимал клиентов, – в день пропуска очередной дозы. Даже это удалось выяснить за совсем смешную по меркам Пилтовера сумму, просто расспросив нескольких человек об образе жизни их соседа. Миротворцы взяли его практически без сопротивления. Он сидел между двумя зеркалами, обхватив колени руками, совершенно неподвижно. Потом долго сверялись с фото: по лицу узнать его было трудновато. Еще многие упоминали волосы, необычно длинные для врача, но Вестник был острижен почти под ноль. Но все остальное совпадало, поэтому, скрутив его как следует и для приличия обыскав лабораторию, естественно, больше сломав и рассовав по карманам, чем осмотрев, его приволокли в Тихий Омут. И все-таки при обыске нашли достаточно: и сияние, и блокнот Скай, считавшейся пропавшей без вести, и платок с кровью – чужой, это быстро выяснилось на экспертизе. Не нашли только Шуримский кристалл, за которым и приходили. Искали не там.❈ ═══════❖═══════ ❈
В камере оказалось нормально. Сухо, душно, зато не продувало. Не очень удобно было то, что его приковали к какой-то трубе, но со значительно повышенным болевым порогом это почти не приносило дискомфорта. Вестник много думал. В голове наконец-то была тишина: чистый рабочий стол, не заваленный никаким хламом, на котором так удобно разбирать по винтикам-шестеренкам мысли. Правда, его часто отвлекали: несколько раз в день таскали на бессмысленные допросы. Вестник отвечал односложно и в основном отмалчивался. Сначала били, потом перестали: бесполезно. Следователи грызли локти: обыски не приносили результатов, кристалла не было нигде, свидетелей, кроме Джейса, не было тоже, и даже тот не знал ничего полезного, а терпение Совета стремительно заканчивалось. Возмутительно: один из ведущих техников, напарник самого Талиса, оказался предателем… Отношения с Зауном и без того уже давно трещали по швам и периодически взрывались зажигательной смесью на мостах: дело принимало идеологический оборот. Он вполуха слушал, что ему пытались втолковать на допросах. Было что-то про предательство, про то, что пока он тут отмалчивается, «его любимый Заун» шмонают, и если уж судьба родины ему так небезразлична, лучше бы поскорее рассказать, где артефакт. Когда следователь говорил про Заун и родину, он так кривился, будто заедал лимон горчицей и запивал касторкой: текст ему, отчаявшемуся, явно кто-то подсказал. Виктор не сдержал бы улыбки, если бы его это хоть как-то трогало, но он только обеспокоенно думал о судьбе тех очистных сооружений и фильтров, установки которых добился с таким трудом. Уж не снесут ли их, чтобы надавить сильнее? Дни шли, тон миротворцев менялся, и Вестник все больше убеждался в своих опасениях: снесут. А думать становилось сложнее: сиянием его никто не обеспечил. Вестник слабел, и это беспокоило всех: еще не хватало, чтобы умер, этак кристалл вообще не найти будет… Дни тянулись, хотя отслеживать их было трудно: окна в камере не было, часов – и подавно, а на еду он почти не обращал внимания. Но ему было все равно. Только собственное состояние немного беспокоило, но и с ним он быстро смирился. Сделать ничего нельзя – значит, беспокоиться иррационально. На него приходили смотреть, как на диковинного зверя в зоопарке, медиков очень интересовали протезы в легких, но провести осмотр им не давали: преступник слишком опасен и непредсказуем, мало ли, как на него повлияло сияние, были уже случаи… Переглядывались врачи с охранниками очень выразительно, все понимали, что случай не тот, но натянуто улыбались и кивали. Правила есть правила. «Мы же не в Зауне, в конце концов». В один день, а может, и ночь, окошко на двери приоткрылось, на мгновение впустив слишком яркий белый свет. Вестник только прищурился: обычный обход. Или сейчас опять поведут на допрос, или опять зачем-то принесли это несъедобное нечто, именуемое едой… Но ключи зазвенели как-то по-другому, торопливо и неуверенно. Лязгнул замок, и дверь медленно приоткрылась. В узкой полоске света появилась черная тень, впрочем, без острого козырька на голове. Все равно неинтересно: Вестник снова прикрыл глаза. – Это я, Виктор. Знакомый голос. Вестник, не поднимая головы, бросил быстрый взгляд на вошедшего. Скрипнули старые петли, дверь закрылась. В свете моргающей тусклой лампочки был виден только ослепительно-белый пиджак с золотистой оторочкой на лацканах. Судя по звукам, он переминался с ноги на ногу: поскрипывали туфли. – Я сдержал обещание. Мне пришлось, – продолжил Джейс, вглядываясь в темноту: голос предательски подрагивал от волнения. – Этот артефакт действительно важен. Да и человеческие жизни, знаешь ли, тоже. Вестник молчал. Силы нужно экономить. – Но у меня тоже руки в крови. И я тоже… не хотел этого, тоже оборонялся. Поэтому я простил тебя в первый раз. И после второго стою сейчас здесь, разговариваю с тобой, нарушая все уставы. Джейс выдержал почти театральную паузу в надежде на ответ, но не дождался и продолжил: – В этот раз сухим из воды ты не выйдешь, улик слишком много. Но я готов просить для тебя пожизненное. Но только если скажешь, где кристалл. Догадки были. Джейс много раз прокручивал их диалог в голове, но отказывался верить в то, что виделось самым логичным, и теперь был готов молиться всем богам, чтобы услышать любой другой ответ. Но из темного угла камеры не доносилось ни слова. Джейс выждал еще секунд пять, а потом шумно выдохнул и включил фонарик. Виктор сидел на полу, опустив голову и прислонившись к стене, и тяжело, с присвистом, дышал. Помедлив, советник все-таки опустился на одно колено. Кольнуло дежавю. – Ну что ты молчишь? Ответь хоть что-нибудь! Посмотри на меня! – сорвался он, не решаясь, впрочем, прикоснуться к бывшему напарнику, хотя очень хотелось хорошенько встряхнуть его за плечо. Вестник посмотрел. И Джейс чуть не шарахнулся от этого взгляда. Почему-то вспомнились дорогие куклы с «умными глазами» в комнате у Кейтлин, которые ей, маленькой, дарили на каждый праздник. Эти глаза смотрели так же серьезно, но пусто, и переливались пурпуром в свете фонаря. Перехватило дыхание: осознание пришло внезапно и… ожидаемо. Луч метнулся выше, но не нашел отросших прядей, скользнул ниже… – Ты… провел операцию? – Да. – И кристалл… – Да. Джейс медленно поднялся, опираясь на стену. Пазл из обрывков того рокового дня сложился с ужасающей быстротой. – Зачем?.. – прошептал он, слепо глядя перед собой. Вопрос был скорее риторическим, жалкой попыткой справиться с шоком, но ненужный ответ последовал на удивление быстро: – Чтобы избавиться от эмоциональной боли. Ты в этом виноват. – Я?! – Да. Ты виноват во всем. Операция была единственным способом преодолеть человеческие слабости. Я его нашел и перешел на следующую стадию эволюции. Судя по тону, он абсолютно искренне верил в свои слова. И как бы мерзко это ни звучало, но камень с души начал медленно сползать. Место затягивающей болотом пустоты понемногу заполняла злость, и Джейс с благодарностью ухватился за этот спасительный костыль. – Так ты уже не человек, – протянул он, снова, будто оценивая, проходясь по Вестнику лучом фонаря. – Нет, я человек. Я пошел на многое, чтобы им остаться. Было бы гораздо проще изготавливать детали, не руководствуясь анатомическим строением органов, но я старался сохранить облик человека. – Но стал-то ты чудовищем, Механический Вестник, – процедил Джейс, с отвращением глядя на фигуру на полу. Странно, но совсем не сложно было говорить такие слова, глядя на этого ослабевшего и беспомощного человека, удалившего себе моральный компас. – Это ты… – Не я! – взвизгнули дверные петли. – Ты сам себя… создал. И только ты сам виноват во всем, что с тобой было. И что будет. Он вышел из камеры, хищно лязгнув замком. Вестник закрыл глаза, глубоко вздохнув, вслушиваясь в удаляющиеся тяжелые шаги. Иногда приходится приносить жертвы ради прогресса. Он давно знал, что будет. Из коридора слабо донеслось эхо голоса, дрожащего от гнева: «Ищите другой вариант. Голову нужно сохранить целой».❈ ═══════❖═══════ ❈
На площадь несмело подтягивались люди. Их было не очень много: кто-то считал, что это жестоко и бесчеловечно, кто-то просто был равнодушен к подобным зрелищам. Совет это не волновало: бунтовщиков все равно было так много, что казнили кого-нибудь каждую неделю. Погода стояла чудесная: начало осени, сухо и тепло, золотые листья трепетали на прохладном ветру. Пропели трубы, сверкая на солнце, и заблестел начищенными козырьками конвой. Вели страшного преступника. Он едва передвигал ноги и то и дело вздрагивал, когда взгляд падал на спины миротворцев. «Уважаемые граждане!» – раздалось на площади. Конвой остановился, и Вестник удивленно уставился на деревянные ступени. Когда он был в Пилтовере в последний раз, ничего подобного не видел. В ушах нарастал звон, и Вестник не сразу услышал приказ подниматься, а толчок в спину чуть не уронил его. «Виселица, значит, – думал он, медленно поднимаясь на эшафот. – Получается, умру от перелома шейных позвонков. Довольно быстро. Или… Нет, веревка коротковата. Под вес не подгоняли. Значит, асфиксия». С центрального балкона здания Совета открывался прекрасный вид на городскую площадь. Джейс стоял, вцепившись руками в перчатках в перила, и смотрел на море, уже по-осеннему сумрачное. Вдалеке, почти на горизонте, плыли торговые корабли. Темные волны бились о пирс и шумели в унисон с мыслями. «Я его предал. Я пообещал ему жизнь взамен на кристалл, а теперь ее отнимают по моему приказу. Кто я после этого?..» Продолжали зачитывать приговор, назвали имя. Толпа сначала не могла вспомнить его, но потом, кажется, дошло: прозвучало «Талис», и начал нарастать ропот. Люди переглядывались, недоверчиво поднимали глаза на подсудимого, которого тем временем называли предателем, изменником и заунитом, и непонятно, что из этого было обвинением. Когда речь зашла о тройном убийстве с особой жестокостью, переговоры в толпе стали еще громче. Никто не верил, что этот странный жалкий тип способен на что-то… такое. Люди разделились на два лагеря: тех, кто не верил и был возмущен такой наглой фальсификацией, и тех, кто тоже не верил, но считал, что все правильно, всему Зауну место за кладбищенской оградой. «Они даже представить себе такое не могут, – Джейс слабо усмехнулся. – Да и я тоже не могу. Хотя видел все своими глазами. Как я мог проработать с ним бок о бок столько лет и ни разу ни о чем не заподозрить?» Донесся пронзительный металлический свист: на мосту опять собирались люди. Собирались почти каждый раз, когда кого-нибудь казнили. Удивительно, как в этих странных людях сочетаются сплоченность и продажность. Впрочем, незачем вдаваться в такие подробности: разогнать, повязать несколько человек для приличия – и дело с концом. «Но я ведь поступил… правильно? Убийц казнят. Какая разница, расстрел или виселица. Все по закону. Кристалл – ценнейший артефакт, с ним хекстек шагнет далеко вперед… Я ведь пытался его переубедить. Но потом уже нельзя было по-другому!» Расхохотались, паря над морем, чайки. Конечно, им сверху виднее. «И вообще, там ничего не осталось от Виктора. Ничего! Осталась аморальная сволочь. Наркоман и эгоист. Ничего, кроме науки своей, не замечал, ни дня, ни ночи, ни людей, ни трупов! Он бы и меня убил, если бы я ему мешал чуть сильнее. Конечно, кому нужны какие-то там законы, если они науке мешают. Перешел на следующую ступень эволюции, видите ли. По обычным ступеням еле ноги переставляет, а по эволюционным – так вприпрыжку…» Джейс осекся, поразившись собственной циничности. Всплыли в памяти картины восьмилетней давности. Хекстек ведь тоже незаконно начинался. И ведь тоже с подачи Виктора. Но если бы не Виктор, что было бы сейчас… Вестник стоял на эшафоте, бессмысленно глядя под ноги. Доски хлипкие совсем, не старались крепко строить – видимо, потом разбирать будут. Расстрел-то проще организовать, конечно. Зато вот он, долгожданный момент славы: сотни глаз смотрят только на него, думают только о нем. Как тебе, Виктор? На презентации спорных изобретений ощущения точно такие же, уж поверь. Нравится? «Разве он стоял бы сейчас вот так? – продолжал убеждать себя Джейс. – Нет! У него глаза были… живые, цепкие, он всегда рассматривал что-то, даже когда просто по улице шел… Он всегда перебирал что-нибудь в руках, он… У него в Зауне почти никогда не видно было неба, он никогда не упускал шанса полюбоваться рассветом или… О Боги…» Джейс оторопело отступил вглубь балкона. На лице застыл ужас. Быть такого не может. Он протер глаза, но ничего не изменилось, только перчатка повлажнела. Не может. Нет. Медленно, до последнего не находя в себе сил отвернуться, он ушел с балкона. Дверь тихо щелкнула, закрываясь. Механический Вестник смотрел на заходящее солнце, перебирая в пальцах край рукава. Он слышал песню. Там, чуть дальше линии горизонта, тяжело двигая крыльями, летела птица.В невиданных далях холодного неба, там, где нет уже ни солнца, ни звезд, только вечность, она пела-плакала о даре-проклятии – о бессмертии. Зелень перьев подернулась грязно-рыжей ржавчиной, и с каждой каплей непрекращающегося дождя лететь становилось все сложнее. В вечности всегда бушует шторм. Там холод и паутины молний, растянутые на каждом рубеже. В вечности выживает тот, кто умеет менять свой путь и меняться сам, – тот, кто умеет жить. Но путь механической птицы был задан еще на земле, ей не стали добавлять лишний балласт изменчивости. Ее отрекли от жизни. А отречься от жизни может только сама смерть.
Чудо, какое же чудо – жизнь для мертвых, жизнь для смерти! Но ведь это все – только в загробном мире. Не может смерть служить жизни, а жизнь – смерти. Смерть убивает все, к чему прикасается, это она умеет лучше всего – это все, что она умеет.
Где-то далеко, в другой вселенной, скрипнула, натянувшись, веревка. Там кровавое золото закатом рассыпа́лось по водной глади, монетами – по чьему-то полу, по мосту – козырьками парадных форм. Там пахло порохом, огнем и давно копившимся гневом. Там мерзкая и глупая война, там люди с правдой и без правды убивают себе подобных, там никогда не будет победы, только темно-бурое колючее горе, нагоревшие свечи, цветы и ненависть. На войне с собой проигрывают все.
Механическая птица летела все выше, к беспросветно-густым тучам, силясь превратить свою прекрасную песню в молитву, но выходила страшная фальшь, и плакать хотелось от обиды – да нечем. И поделиться бы с кем-нибудь, показать выпадающие перья, спросить совета, ведь не может птица без птицы – да нет никого вокруг на тысячи световых лет. На вершине всегда одиноко. Оттого и горько. И холодно. И вечный шторм терзает тонкие крылья-лезвия.
Где-то в другой вселенной люди, раненые ими, остались истекать кровью. Плач по упущенному останется глубоко в их душах – и разверзнется ливнем одной из тысячи туч, откричит, отрыдает свое громом. Все, кто сушат глаза, поднимая их снова и снова на небо, плачут дождями, ливнями, штормом за линией горизонта, ткут из тончайших нитей дождя очередное тело для очередной идеи.
Проснись же, птица, открой пошире глаза, гляди – вот ось-вертикаль, вот стрелка, вот «Y»! Это вершина! Ты наконец улетела от своей убогой горизонтальной смертной сути, ты сбежала от себя! Кто теперь будет праздновать эту победу, птица? Кто ты? «Что ты?..»
Что с тобой, птица? Неужели это сделала с тобой реальность? Почему твое золотое сердце краснеет, почему ржавеет твоя стальная душа? Неужели мастер не был достаточно точен, терпелив, внимателен, когда растил тебя из птенца? Неужели он не потратил достаточно времени на проверку каждого винтика, каждой шестеренки, состава каждого сплава? Неужели он собирал тебя с закрытыми глазами, руками, трясущимися от страха за свою жизнь? Он ведь предал тебя, птица.
Она сделала пару сильных взмахов крыльями, растеряв последние перья, крикнула громко – так, что никто не услышал, – и камнем бросилась вниз вдоль оси-вертикали. Это всегда так просто – спускаться. Скатываться. Падать. Почти приятно. Ветер так ободряюще свистит вокруг, а капли не успевают биться о спину… Идеальной грудой ржавого металлолома механическая птица провалилась в холодное черное море, так безразлично-радушно принявшее очередную мертвую душу.
Тихо. Темно. Ничего не болит. Наконец-то. Только холодно. Но это уже не важно.
И в черной воде медленно тонуло последнее алое солнце.
