Каменный сад

***

      А пока Деми, выкрав нагло Люмена из поля зрения Иваго, рассказывал молодому господину главный секрет, ответ на который для того так важен, Гордыня с одним из его братьев прогуливался по коридорам, почти всë время молча и не роняя ни слова. И пока тот шëл, мерея шагами холодный пол, следом за ним, заглядывая чуть ли ни в каждую щель, шëл Гилберт, алчный развратник, хитрый взгляд которого цеплялся за всë и вся, оценивая с нездоровым азартом и возбуждением каждый предмет, каждого слугу или горничную, время от времени сально ухмыляясь и облизывая губы. Иваго же на всë это закрывал глаза, пока сам Гил не переходил рамки дозволенного. — И сколько раз мне ещё искать тебя по притонам?       Иваго явно прибывал не в самом лучшем расположении духа, от чего его голос звучал утробно, подобный рычанию. Вот только Гилберту было плевать, он лишь спокойно и невозмутимо, с привычной ему игривостью, хихикнул, не удосуживаясь даже оторвать взгляд от девочки, что шла чуть впереди. Малютка, на вид которой было от силы лет двеннадцать, будто чувствовала, что в еë спину впивается взглядом этот извращенец, от чего старалась быстрее дойти до нужной двери и скрыться за ней, попытаться хотя бы найти помощи у подружек и коллег. — Я задал вопрос.       И на этот раз реакция была более отчëтливой, Гил теперь даже посмотрел на старшего, пускай и нехотя, без всякого желания смотреть тому в спину, лицезреть затылок собеседника. — И какой ты хочешь ответ? — протянул улыбаясь парень, голубые глаза которого были прикрыты, словно у блаженного. — Хотя бы примерный. — Тогда… Столько же, сколько раз я обдолблюсь и решу трахнуть красивых шлюшек из публичных домов. Нет, ну пойми! — внезапно воскликнул Гилберт, поняв, что своим высказыванием вызвал осуждающий взгляд брата. — Человеческие женщины хоть и несут этим человечьим смрадом, но, блять, как же они прекрасны, а как втягиваются в проце-есс… Да и порошок у них дешевле будет, чем у этих чëртовых барыг. — Тебе напомнить, почему именно Маура почти отказалась от родства с тобой?       В голосе Иваго слышалась усталось и хриплость. Он уже устал от всех похождений Гилберта, от того, что его необходимо отчитывать как малое дело и контролировать, что б тот не подох от передоза. Но в ответ на свои измученные со временем вопросы от слышал лишь простое и как отрезанное: — Из-за того, что я не такой как вы, господин. Не такой, как Марук или Леро. Я другой. — Да не в генах дело, идиот. Я ж тоже не весь в мать, а Марук тем паче. — Да да, неси чушь побольше, мистер гибрид манура с сумраком… Не тебе судить жизнь недо человека.       И вновь в коридоре на некоторое время воцарилась тишина. Гилберт молчал, смотря взглядом, не выражающим ровным счëтом ничего, прямо в глаза Иваго. Тот же в свою очередь проедал в брате дыру одними только своими страшными глазами, ожидая того, что тот хоть как-то поддастся и уймëт своë строптивое поведение.       Томно вздохнув и приняв равнодушный вид, Гил отвëл взгляд, смотря теперь в пол. Смирившись с положением вещей, он, внезапно, начал менять внешность, становясь выше, но всë же где-то на голову ниже Иваго, и смуглее. Прежний вид его просто растворился, будто так он не выглядел до того вовсе. Теперь на Иваго смотрели красные глаза, никак не синие, а рыжие волосы начали темнеть, становясь угольно-чëрными. Теперь Гил принял своë настоящее обличие. Крестовидные зрачки, словно разрезы пуговиц, крутились то по часовой стрелке, то против неë, нагоняя странное чувство отвращения и желание скривиться, отвернуться и не видеть этого зрелища. Вот только Иваго, привыкший к такому, просто на просто не обратил внимания на такие аспекты. — И к чему такое преображение? — Устал. Хочу есть. — пробурчал Гилберт себе под нос, смотря при этом куда-то в пол. — Неужели дозы не хватило? — хмыкнул Иваго, тут же отворачиваясь и натягивая на лицо лëгкую ухмылку. — Завались… Я сегодня без неë.       Идя по коридору и рассматривая картины, Гил и Иваго вновь не сказали ни слова. Волоча ноги, они не обращали внимания друг на друга, на маленьких слуг, пока не подошли к большой двери в конце коридора. Открыв еë, не обращая уже никакого внимания на украшения в виде позолоты и резных узоров в виде птиц и веток деревьев, парни прошли в просторную комнату, коей являлась столовая. Украшений в ней было немало: пологи тëмных синих цветов, подвешенные под потолком, свисали дугами; стены и колонны, подпирающие потолочные арочные своды, были украшены лепниной, повторяющей декоративный арнамент двери, покрытой золотом и красной медью; длинный стол, покрытый тëмно-зелëной скатертью, стулья с обитыми сидениями и спинками были сделаны из красного дерева, покрыты лаком; на колоннах, на столе в изящных канделябрах, даже под потолком в металлической люстре, подвешенной на цепях, мерцали и переливались маленькие яркие огоньки свечей, выполненных из белого воска. В противоположной от входа в комнату стене виднелась невзрачная дверь, что почти сливалась со стеной. Там находилась кухня, где заправляли слуги, готовили и накрывали на стол маленькие повора, а так же туда ни в коем случае не пускали посторонних, что бы никто случайно не лицезрел ужасы, что происходят на разделочной доске под лезвием тесака. Хотя всем в пределах дома и без того было понятно, чьë мясо подавалось на стол, кухарки и повора не особо горели желанием демонстрировать процесс разделки и дальнейшего приготовления человечины.       И сейчас повора не пропустили Иваго в кухню, вызывая его недовольство. — В кухню ходить запрещено. — отчеканил парнишка лет пятнадцати, тут же хмуря брови в ответ на угрюмое вырожение лица незваного гостя. — даже сам господин Идер не ходит сюда без разрешения. Думаете я вас сюда пущу за даром?! — За желание съесть яблоко теперь нужно платить? — сказал Гилберт из-за спины брата. Ему не особо хотелось показываться на глаза посторонним, в особенности слугам. — Яблоко? — слуга, что перекрыл им дорогу слегка опешил и опустил растерянно глаза в пол. — я… Я сейчас принесу!       Пронаблюдав, как мальчишка поспешно скрылся за дверью, Иваго хмыкнул, отведя глаза в сторону, тут же оборачиваясь лицом к Гилу, проверяя его наличие. Тот же, в свою очередь, смотрелся в карманное зеркало, уже вновь преображëнный. Теперь он вновь был белее белого, волосы вновь стали рыжими, а глаза ясными, синими, словно небесный свод. — И опять ты… такой. — А что? Мне вот нравится такое лицо, — спокойно произнëс Гилберт и тут же улыбнулся, прикрывая глаза. — так я куда сексуальнее. — подмигнув мальчишке, что уже вынес нарезаные яблоки на тарелке, он заставил его смутиться и покраснеть, отведя глаза.       Усевшись за стол, Гил начал поглощать яблоки и наконец всë же сообразил поинтересоваться о самом важном. И вот, закинув в рот очередную аккуратно очищенную белую дольку, Гилберт посмотрел на брата, что спокойно наблюдал за ним со строны. — А чего ты меня вообще сюда притащил? Обычно ты с Леро таскаешся, а меня и в упор не замечаешь, пока я не пропадаю на неделю и больше… Кстати, яблочко хочешь? — Я, пожалуй, воздержусь. — произнëс Иваго, отодвигая от себя руку младшего, в которой тот держал яблоко, от себя. — А притащил я тебя по делу, только ты с этим делом сдюжишь… — Ты так старомоден. Никто так уже не говорит. — Да пошëл ты к чëрту. Чем тебе моя речь не нравится? — Да тихо ты, тихо… Говори ж, слишком ты старо выражаешся… По новей надо бы. — Да что ты сведуешь в красивых речах, наркоман ты ж блядущий?       Гилберт закатил глаза и запрокинул голову, выражая всем своим видом полнейшее недовольство и нежелание более смотреть в лицо брата. Поняв, что перегнул палку, Иваго немного успокоился и постарался не хмурить брови. Наконец, сев рядом с братом, он вздохнул и положил руки на стол, сплетая пальцы в замок. — Чего вздыхаешь? — спокойным голосом спросил Гил, смотря уже на пустую тарелку с красивым позолоченным узором. — Ты знаешь хоть что-нибудь о Люмене?       Внезапный вопрос от Иваго заставил Гила задуматься и почти сразу прийти к встречному вопросу. — Смотря что именно… Хотя, я даже не знаю как он выглядит, как мне знать о нëм хоть что-то кроме того, что он едва младше меня?       В ответ на это Иваго ничего не сказал. Лишь слегка склонил голову, кладя подбородок на переплетëнные пальцы. — Значит, мы тут из-за этого самого Люмена? — Ага… Мы знаем, как обращаться со всеми детьми Идера, кроме этого мальчишки. Нам известно, что лучше не делать, как с каждым говорить, ну или не говорить вовсе. Но Люмен… Он остаëтся загадкой. Я знаю только то, что он бескорыстие, но проклятие может и не на прямую зависить от его ярлыка… Вот взять, к примеру, Аламизу, — у бедняжки проклятие самое противное. С кем она заговорит, у того сердце поростает цветами. А что Люмен? А чëрт его знает! Я его и злить пытался и зло делал… — Погоди, ты что, пытался навредить ребëнку? — Гилберт округлил глаза и с испугом вытаращился на старшего. — Нет же, остолоп. Хотя… Может быть я был резок в некоторых случаях… Но это не значит, что я прикладывал руки к самому ребëнку, только малость задевал его за живое. Но не суть. Всë привело к тому, что я ничего не выяснил… — А напрямую спросить в падлу что-ли? — скривился Гилберт. — к чему вообще весь этот ебаный цирк? — А к тому, братец, что ни Люмен, ни Идер, никто в этом доме не скажет что-то так за спасибо. Тебе ли не знать, насколько праведники алчны до чистоты и непорочности, они никогда не признают своих грехов, желая оставаться невинными барашками. — Иваго томно вздохнул, потирая лоб ладонью. — Как жаль, а ведь так много баек могло уже гулять, я б этими истоиями кутильщиков от барышень отгонял… — Гил уже успел утонуть в мечтах, пока Иваго не выдернул его одной только фразой, из-за которой у Гила опять скривились лицо. — Это ты шлюх барышнями обозвал? — Помолчи. Эти женщины прекрасны, хочу, что бы они были моими, всё до одной. Они — во истину прекрасные создания, не смей возражать. — Ладно ладно, замолчи уже, — вздохнул Иваго и прикрыл глаза. — а теперь, перейдëм к плану действий…       Приготовившись слушать Гил потëр острые концы ушей, тут же замолчал и полностью погружаясь в обсуждения, что длились весьма долгое время.

***

      Сидя на мягкой кровати, прикрытой палантином из воздушной ткани, Люмен сидел в оцепенении и недоумении. Напротив него сидел Деми, что лишь нервно сжимал кулаки, боясь сказать или сделать что-то не то, что повлекло бы за собой при неприятные последствия. Едва приоткрыв рот и нервно вздыхая, Люмен прибывал на грани истерики и старался успокоить свой тремор, что никак не прекращался. Поняв это, Демидиан решился и с максимальной острожностью взял Люмена за руки, тут же поглаживая его тыльные стороны ладоней. — Значит, — голос Люмена дрожал, как и он сам, а на глаза наворачивались слëзы, — значит, я и в самом деле… виноват в еë смерти? — Мне правда больно об этом говорить, но от части это и моя вина. Я не доглядел, а ты… ты не виноват. Ты ведь совсем мелкий был, не вини себя, в этой ситуации нет виноватых.       Внезапно Деми замолчал. Люмен плакал, содрогаясь всем телом. Расслабив тело, он ударился лбом о грудь Деми, едва прижимаясь к нему, продолжая ронять крупные слëзы. Растерянный и не понимающий как поступить, Демидиан лишь осторожно погладил парня по голове, а после приобнял, прижимая к себе. — Ты… Только не плачь так сильно, не надо. Всë ведь сейчас хорошо, мы сидим сейчас вместе, с тобой ничего не стряслось, ты в безопасности…       Люмену понадобилось немало и времени, что бы успокоить свои всхлипывания и шмыганья носом. Но как только этот момент настал, он всë так же не хотел отстраняться от груди Деми, такой тëплой и надëжной. Вот только, поняв всю неловкость ситуации, парень на конец выпрямился, не желая более как либо напрягать собеседника и делать ситуацию ещë более смущающей. Деми, на деле не особо смущëнный, просто спокойно наблюдал за Люменом, за тем, как бегают его глаза и заламываются пальцы от переживаний. В конце концов не выдержав, Деми с осторожностью погладил парня по голове, успокаивая таким образом. — Скажи, — внезапно тихо сказал Люмен, продолжая смотреть куда-то вниз, не желая поднимать глаз. — а еë тело, ведь, никуда не делось? — Поверь, такое тело переносить не то, что сложно. Скорее — невозможно. — А? Но почему?       Глаза Люмена, большие, полные непонимания и любопытства, всë ещë такие детские, смотрели прямо в душу Деми, заставляя как-то стыдливо опустить взгляд ради избежания зрительного контакта. И сам Деми не понимал, от чего ему становится настолько стыдно, почему его синие глаза исполняются печалью и тоской. В конце концов, собравшись с мыслями, он, хоть и прижав уши к голове, посмотрел в глаза Люмена и осторожно, гораздо тише чем раньше, ответил вопросом на вопрос: — А ты… Уверен, что хочешь знать от этом? — Я? Конечно же хочу! Речь ведь, как ни как, о моей маме идëт… Как же мне не интересоваться подобным? Как тут вообще можно сомневаться в моей уверенности?       Услышав это, Деми лишь измученно улыбнулся, всматриваясь в лицо того, кто так похож на его госпожу. Внезапно Люмен вздрогнул. Деми нежно прикоснулся ладонями к щекам молодого господина, мягко гладя того, не оказывая даже малейшего давления. Эти прикосновения казались Люмену до боли приятными, ему не хотелось, что бы это прекращалось, а желание замереть в этом мгновении усиливалось с каждой секундой. Вот только эту сладкую тишину нарушил тихий мягкий голос, что больше и не казался столь манерным, скорее нежным и добрым. — Хорошо. Я покажу тебе, что стало с госпожой… Но не сейчас. Сейчас тебе стоило бы отдохнуть. Сегодня произошло слишком много событий, а твоë здоровье не настолько крепко, что бы стойко выдерживать напалм таких страстей…       Опустив руки с щëк Люмена, Демидиан продолжал улыбаться со всей теплотой, что мог сейчас выдать из своего плюшевого тела. Люмен же, в свою очередь, был не в силах с ним поспорить. Немного посидев так, молча, он всë же спросил кое что: — А почему… Я не видел тебя раньше? — Ох, история сложная. Но если коротко, Идер не очень меня любит, а я стараюсь не отсвечивать перед его глазами. — Но почему? — Люмен, мои слова о отдыхе ничего не значат что-ли? — Да, прости, просто так много вопросов ещë осталось без ответов… — тихо вымолвил парень, потупив взгляд. Его золотые глазки тут же показались Деми такими тусклыми и безжизненными, от чего сделалось так больно где-то на душе. Собравшись с мыслями, Демидиан заключил: — Ты только не печалься. Отдохни, а как оправишся, приходи на четвëртый этаж, где открыта одна единственная дверь и постучи в неë. Я тебе сразу открою. — Получается, это твоя комната? — Ну, это не совсем так… Скорее не совсем моя, и не совсем спальня. Я там просто отдыхаю. — спокойно сказал Деми, достав из ажурного манжета платок, тут же бережно промакивая щëки Люмена от едва заметных дорожек слëз. Видя, как Люмен мило и по детски щурится, едва улыбаясь и оголяя острые белые клыки, Демидиан лишь умилялся и, со всей присущей ему мягкостью и осторожностью жестов, гладил того по макушке и перебирал шёлковые пряди.