Titanic suite

— Серьезно?! И ты реально пойдешь обедать с этими пижонами? — Чимин заржал так, что с верхней койки посыпалась труха. Он откинул голову к стене каюты и закатил глаза. — Боже, как представлю, аж в дрожь бросает. Че ты там забыл-то? — Заткнись, утырок, — беззлобно ответил Чонгук, сражаясь с узлом галстука перед крошечным мутным зеркалом над умывальником. Галстук был бордовый, шелковый, с чужого плеча — его одолжил парень из соседней каюты, тощий клерк по имени Джозеф, направлявшийся в Чикаго. Впрочем, галстук был не единственным заемным трофеем. Пиджак, чуть узковатый в плечах, дал Патрик, снабдив напутствием «порвешь — убью». Брюки, темно-серые, с идеальной стрелкой, стянул с койки Эйдана, пока тот ходил умываться. Лакированные ботинки, великоватые на полразмера, позаимствовал у молчаливого немца из десятой каюты, пообещав за это нарисовать портрет его жены, которая осталась в Гамбурге. Весь его образ сейчас был музейным экспонатом под названием «парень, который очень хочет казаться тем, кем не является». Ботинки предательски хлябали на пятках, пиджак тянул под мышками, а галстук никак не хотел завязываться в приличный узел, только в кривой, торчащий вбок. Чимин наблюдал за этой пыткой, ухмыляясь все шире. — Ну и видок у тебя. Сейчас выйдешь, а они тебя за дворецкого примут и заставят тарелки подавать. — Еще скажи, что сам бы не согласился! — Чонгук обернулся, наконец зафиксировав уродливый узел. — Небось за то шампанское, что наливают наверху, и родную мать продашь! Чимин хмыкнул, признавая попадание в точку. — Мать — возможно. Но ты-то зачем прешься? Только вчера распинался, что свобода дороже, что тебе от людей ничего не надо, а сам прыг в пиджачок и наверх, к господам. Чонгук замолчал на секунду, разглядывая свое отражение. Из мутного стекла на него смотрел чужой человек — прилизанный, наряженный чужие одежды. Но глаза были все те же. Темные, с хитринкой, чуть задумчивые. — Из-за того парня, — сказал он наконец, отворачиваясь от зеркала. — С которым вчера… ну, ты понял. Он там один. Среди этих. Чимин перестал ухмыляться. — Спас, так теперь и нянчиться с ним будешь? Я даже немного ревную. — Не нянчиться. — Чонгук нагнулся, поправил ботинок, который норовил слететь. — Просто… пообещал. Он знает, что я приду. Знаешь, какое у него было лицо, когда он уходил? Как у побитой собаки, которую снова заперли в конуру. А я, блин, собак люблю. Эйдан, до этого молча листавший потрепанный журнал на нижней койке, поднял глаза. — Осторожнее, парень. Эти люди кусаются больнее, чем псы. И укус заразный. — Тебе-то почем знать?! Я погляжу, как оно наверху и все, — Чонгук подмигнул ему, хлопнул по внутреннему карману, проверяя, на месте ли его альбом, и двинулся к двери. — Не помру. Он уже взялся за ручку, когда сзади раздалось шуршание. Патрик, до этого мирно похрапывавший на верхней койке, свесил лохматую голову вниз, как сонный филин. — Чон, — прогудел он хрипло со сна. — Ты это... вилку в какой руке держать-то хоть знаешь? А то опозоришь весь третий класс. Чонгук обернулся. Патрик смотрел на него мутным, но уже озорным взглядом. — Вилку — в левой, — отчеканил Чонгук тоном примерного ученика. — Нож — в правой. Не чавкать. Салфетку — на колени. И главное — не пить шампанское из ботинка, как мы в Гавре. Эйдан хмыкнул в свой журнал. Чимин заржал, запрокидывая голову. — А если спросят, кто я такой? — продолжил Чонгук, входя в роль. — Скажу: наследный принц Покерландии, следующий на коронацию в Нью-Йорк. А вы — моя свита, временно отдыхающая в эконом-классе. — Свита! — Патрик хлопнул себя по лбу и снова рухнул на подушку, сотрясая койку. — Иди уже, принц. Не заставляй аристократов ждать. Чонгук усмехнулся, поправил чужой пиджак на плечах и шагнул к двери. Ботинки снова хлябнули. В дверях он обернулся. Чимин смотрел на него с выражением, в котором смешались насмешка, гордость и легкая тревога. — Если что — ори. Мы подбежим. Всей каютой. — Если что — уже будет поздно орать, — фыркнул Чонгук и вышел за дверь, оставив друзей в прокуренном, тесном кубрике, который на данный момент казался ему куда более уютным, чем то место, куда он направлялся. Признаться честно, Чонгук сильно нервничал. Проходя по прохладным коридорам и поднимаясь выше по сверкающим лестницам, он не мог перестать теребить кончик своего галстука, заставляя выглядеть держащийся на добром слове узел еще более непотребно. Пальцы сами тянулись к этой полоске чужого шелка, накручивали ее, сжимали, будто пытались задушить самого себя. Он миновал дверь с табличкой "Только для пассажиров первого класса". Стюард у входа скользнул по нему взглядом — профессионально вежливым, но Чонгук готов был поклясться, что тот все понял. Понял про пиджак, узкий в плечах и светлее брюк. Про галстук, который упорно съезжал влево. Про ботинки, в которых нога болталась, как в лодках. Но лицо стюарда осталось бесстрастным. — Вам помочь, сэр? — спросил он, и это обращение "сэр" прозвучало для Чонгука как издевка, хотя стюард наверняка не вкладывал в него ничего, кроме привычной вежливости. — Я на обед, — Чонгук кивнул в сторону двери. — К мистеру Киму. Стюард кивнул, взглянул на дверь, на Чонгука, снова на дверь, но ничего не сказал. Только указал рукой направление: — Салон "А ля карт", второй поворот направо. Вас проводят к столу. Чонгук пошел дальше, чувствуя спиной этот взгляд. Ковровые дорожки под ногами становились все толще, мягче, они пружинили и гасили звук шагов, отчего ботинки ступали совсем беззвучно, будто он крался. Пропахший внизу потом и щами воздух здесь пах полировкой, цветами и дорогим табаком. Он свернул в коридор, облицованный светлым деревом, и увидел витрину с какими-то безделушками — фарфоровые статуэтки, хрустальные вазы. Около нее стояла пожилая дама в лиловом платье и разглядывала фигурку пастушки. Увидев Чонгука, она чуть приподняла бровь, но тут же отвернулась с безупречным равнодушием. Чонгук поймал свое отражение в стекле витрины. Чужой человек в чужом пиджаке, с кривым галстуком и слишком бледным лицом смотрел на него из-за фарфоровых пастушек. "Ну и рожа", — подумал он и двинулся дальше. Перед дверью в салон он остановился. Изнутри доносился сдержанный гул голосов, звон посуды, тонкая музыка — целый мир, живущий по совсем другим законам. Законам, в которых он не смыслил ровным счетом ничего. Он представил, как войдет, и все эти холеные лица повернутся к нему, разглядывая разношерстный костюм, загорелую от долгой работы на солнце кожу, грубые, мозолистые руки. И зачем он только согласился? Но вдруг он вспомнил вчерашнюю ночь. Лицо Тэхёна, когда тот уходил, уводимый отцом. В его лице было что-то, похожее на стыд и одновременно на надежду. И свой собственный кивок: "В два. Буду". Он обещал. Он глубоко вздохнул, поправил пиджак, дернул галстук в последний раз, узел съехал еще левее, но менять что-то было уже поздно, и толкнул дверь. Свет ударил в глаза. Огромный зал, залитый солнцем через высокие иллюминаторы, белоснежные скатерти, хрусталь, живые цветы на каждом столике, и люди красивые, спокойные, одетые в безупречные костюмы. Официанты двигались между столиками бесшумно, как рыбы в аквариуме. Музыка, живая, струнная, лилась откуда-то сбоку, но Чонгук не видел музыкантов, только спины в вечерних платьях и темные фраки. На секунду его накрыло желанием развернуться и уйти, сбежать обратно вниз, где Патрик храпит на койке, а Чимин травит байки про портовых девок. Там было понятно, знакомо, там было свое. Там он знал, кто он и зачем. Он стоял в дверях, и несколько голов уже повернулись в его сторону. Кто-то равнодушно скользнул взглядом и отвернулся. Кто-то задержался чуть дольше, разглядывая несоответствие между гордой осанкой и уродским галстуком. Пожилой джентльмен за ближайшим столиком нахмурился, но ничего не сказал. И потом Чонгук увидел его. Тэхён сидел за отдельным столом у окна, рядом с отцом и матерью и двумя дамами. Чонгук перевел взгляд на отца — та же ледяная статность, что и вчера, тот же безупречный костюм. Потом на мать — женщину с тонкими чертами лица и напряженной спиной. Тэхён сидел, опустив глаза в тарелку, и выглядел так, будто очень хотел провалиться сквозь палубу прямо в океан. Его пальцы нервно теребили край скатерти, но остальные за столом этого будто не замечали. Отец что-то сказал ему, и Тэхён поднял голову, повернулся к дверям и замер. Чонгук увидел, как меняется его лицо. Он будто не верил своим глазам, не ожидал, что Чонгук действительно придет. Уголки губ дрогнули, и Тэхён чуть заметно, одними глазами, улыбнулся. Чонгук выдохнул, сам не заметив, что задержал дыхание. Отец Тэхёна проследил за взглядом сына, увидел Чонгука в дверях, и его лицо на секунду застыло в усилии вспомнить, кто это вообще такой и зачем он здесь. Потом память сработала — вчерашняя ночь, спасение, приглашение, брошенное скорее из вежливости, чем из искреннего желания. Он слегка нахмурился, но взял себя в руки, изобразил подобие светской улыбки и сделал приглашающий жест рукой. Чонгук двинулся к их столу через залитый солнцем зал, стараясь не думать о том, как смешно со стороны выглядят эти дурацкие ботинки, которые продолжали хлябать при каждом шаге. Он смотрел только на Тэхёна. Тот смотрел на него, и его взгляд придавал Чону немного уверенности. Чонгук шел между столиками, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Белоснежные скатерти, хрусталь, живые цветы — все это мелькало перед глазами, как в тумане. Он поймал на себе несколько взглядов — любопытных, равнодушных, оценивающих. Одна дама в жемчугах проводила его взглядом поверх веера и что-то шепнула соседке. Чонгук не слышал слов, но догадывался, о чем они. Когда он приблизился к столу, отец Тэхёна поднялся с места. Движение было плавным, отточенным, рассчитанным ровно настолько, чтобы показать вежливость, но не более. — А, мистер... Чонгук, верно? — он произнес имя с легкой заминкой, будто пробуя непривычное слово на вкус. — Рад, что вы приняли наше приглашение. Присаживайтесь. Он указал на свободный стул напротив Тэхёна, рядом с пожилой дамой в жемчужном платье. Чонгук опустился на стул, и в ту же секунду понял, что совершил ошибку. Стул был мягким, слишком мягким, с бархатной обивкой, и Чонгук на миг провалился в него глубже, чем ожидал, отчего его локти на мгновение взметнулись вверх. Он перехватил взгляд отца Тэхёна — тот смотрел с легкой, едва заметной усмешкой. — Позвольте представить, — заговорила мать Тэхёна, и голос у нее оказался точно таким, каким Чонгук и ожидал: тонким, мелодичным, но с металлической ноткой где-то глубоко внутри. — Моя двоюродная сестра, миссис Элинор Гаррисон. И ее дочь, мисс Эмили Гаррисон. Пожилая дама кивнула с достоинством королевы. Она совсем не казалась такой же отстраненной, как родители Тэхёна, она была скорее похожа на обычную, улыбчивую женщину. Сними с нее дорогие украшения и шелковый наряд — и она вполне сошла бы за продавщицу на рыбном рынке в Лондоне. Девушка рядом с ней, та самая Эмили, белокурая, с бледной кожей и большими голубыми глазами, улыбнулась Чонгуку с вежливым любопытством. Она была хороша собой той холодноватой, правильной красотой, которая не цепляет, но которую принято считать эталоном. — Очень приятно, — сказал Чонгук, понимая, что его голос звучит слишком громко в этой тихой, размеренной атмосфере. Кашлянул, поправил галстук (узел, кажется, окончательно съехал набок) и добавил тише: — Чон Чонгук. — Чонгук, — повторила миссис Гаррисон, и в ее устах это прозвучало как название неизвестной болезни. — Необычное имя. Вы, простите, откуда будете? — Из Лондона, мэм. — Ах, Лондон, — она оживилась. — Чудесный город. Мой покойный муж очень любил лондонские сезоны. А ваша семья? Они тоже путешествуют с вами? Чонгук почувствовал, как под столом его нога, та, что в великоватом ботинке, непроизвольно дернулась. Он взглянул на Тэхёна. Тот сидел, опустив глаза, и пальцы его снова теребили край скатерти. — Я путешествую один, мэм, — сказал Чонгук ровно. — Семьи у меня, можно сказать, нет. Повисла пауза. Миссис Гаррисон моргнула, явно не зная, как реагировать на такую откровенность. Отец Тэхёна кашлянул в кулак. — Мистер Чонгук вчера оказал нашему сыну неоценимую услугу, — вмешалась мать Тэхёна, и в ее голосе Чонгук уловил желание сгладить неловкость и заодно объяснить присутствие этого странного молодого человека за их столом. — Представьте, Тэхён поскользнулся на мокрой палубе и едва не упал за борт. А мистер Чонгук оказался рядом и успел его схватить. — Боже мой! — всплеснула руками миссис Гаррисон. — Какое несчастье! Ты не ушибся, дорогой? — обратилась она к Тэхёну. — Я в порядке, тетушка, — тихо ответил Тэхён. Он поднял глаза на Чонгука, в них мелькнули смесь благодарности и неловкости. — Благодаря мистеру Чону. — Мистер Чон, — протянула Эмили, и в ее голосе послышалось искреннее любопытство. — А чем вы занимаетесь? Тоже финансы, как мистер Ким-старший? Чонгук чуть не рассмеялся вслух. Финансы. Он представил свое лицо над стопкой бухгалтерских книг и подавил усмешку. — Нет, мисс, — сказал он. — Я художник. Наступила тишина. Такая тишина, когда произнесенное слово повисает в воздухе и все пытаются понять, шутка это или нет. — Художник, — повторила миссис Гаррисон с таким выражением, будто он признался в воровстве, ее глаза чуть расширились. — То есть... вы пишете картины? — Рисую, да. В основном углем, карандашом. Иногда акварелью. — И этим... зарабатываете на жизнь? — спросила она, и в ее голосе явственно прозвучало недоумение, будто она не знала о существовании такой профессии. — Когда как, — Чонгук пожал плечами. — Иногда продаю. Иногда меняю на еду. Иногда дарю. Отец Тэхёна кашлянул снова, на этот раз громче. Мать Тэхёна поджала губы. Эмили смотрела на Чонгука с неподдельным интересом, будто видела перед собой экзотического зверя. И только Тэхён — Тэхён, кажется, перестал дышать. Подошел официант с бутылкой вина. Он наполнил бокалы — Чонгуку тоже, хотя тот не просил. Чонгук посмотрел на тонкое стекло, на играющую в свете жидкость. Он никогда не пил такого вина. Пахло оно сложно, цветами и чем-то еще, чему он не знал названия. — За ваше здоровье, — отец Тэхёна поднял бокал. — И за благополучное плавание без происшествий. Все подняли бокалы. Чонгук поднес свой ко рту и сделал глоток. Вино оказалось терпким, чуть кисловатым, с долгим послевкусием. Он не знал, нравится ему или нет, но допил до дна. Он заметил, как мать Тэхёна обменялась быстрым взглядом с миссис Гаррисон, и понял, что пить залпом, видимо, было неправильно. — Мистер Чон, — заговорила Эмили снова, и в ее голосе Чонгук уловил легкую насмешку, но не злую, скорее озорную. — А что вы рисуете? Пейзажи? Портреты? — Все, что вижу, мисс. — Чонгук поставил пустой бокал на стол. — Иногда людей. Иногда то, что у них внутри. Если удается разглядеть. Эмили улыбнулась, в уголках ее глаз появились милые, еле заметные морщинки. Она, по всей видимости, была довольна, что за столом появился хоть один человек, не ведущий бесконечные, скучные разговоры о долларах. Миссис Гаррисон тоже вежливо и заинтересованно улыбнулась. А Тэхён вдруг поднял глаза и посмотрел на Чонгука в упор. Светло-карие глаза столкнулись с черными глазами-бусинами. Чонгуку было тяжело прочесть его взгляд. Кажется, если бы он решился нарисовать Тэхёна, его глаза на рисунке остались бы пустыми. — А меня бы смогли нарисовать? — спросила Эмили с вызовом. — Могу попробовать, — Чонгук отвлекся от наваждения и позволил себе легкую улыбку. — Если будете сидеть смирно хотя бы полчаса. — Эмили, дорогая, не утомляй мистера Чона, — вмешалась ее мать. — Ему, наверное, неинтересны светские разговоры. — Напротив, мэм, — Чонгук перевел взгляд на миссис Гаррисон и снова растянул губы в улыбке, от которой таяли сердца портовых девчонок в Марселе. — Мне очень интересно. Я редко бываю в таком обществе. Отец Тэхёна хмыкнул, но ничего не сказал. Мать Тэхёна наклонилась к сыну и что-то шепнула ему на ухо. Тэхён кивнул, не глядя на нее. Официант принес закуски — какие-то крошечные канапе на тонких ломтиках хлеба, украшенные зеленью и икрой. Чонгук посмотрел на них, потом на вилку рядом с тарелкой. Две вилки. Он знал, что их две, но не помнил, для чего каждая. Ножей тоже было два. И ложка. Он покосился на Тэхёна. Тот, кажется, понял. Чуть заметно, одними глазами, он указал на внешнюю вилку для закусок. Чонгук моргнул в знак благодарности и взял ту, что лежала дальше от тарелки. — Мистер Чон, — заговорил отец Тэхёна, отрезая крошечный кусочек от своего канапе. — Вы сказали, что путешествуете один. А что привело вас на "Титаник"? Дела? Или, может быть, вы тоже ищете счастья в Америке? В его голосе не было откровенной насмешки, но Чонгук уловил этот подтекст. "Что такой, как ты, забыл на этом корабле?" — Можно и так сказать, сэр, — ответил он спокойно. — Ищу, где можно рисовать и чтобы за это не гнали взашей. — В Америке сейчас много возможностей для молодых людей с... энтузиазмом, — заметила миссис Гаррисон со смешинками в голосе. Она совсем не казалась Чону неприятной, можно было даже сказать, что он испытывал к ней некую симпатию. — А вы, мисс Эмили? — Чонгук повернулся к девушке. — Тоже ищете счастья в Америке? Эмили рассмеялась — легко, почти искренне. — О, я еду с матушкой в гости к родственникам. И, конечно, на светский сезон в Нью-Йорке. Говорят, этой зимой будет множество балов. — Балы, — повторил Чонгук. — Должно быть, красиво. Дамы в платьях, музыка... — Вы бы хотели побывать на балу, мистер Чон? — спросила Эмили с вызовом. Чонгук представил себя в этом зале, среди этих людей, в чужом пиджаке и хлябающих ботинках, и усмехнулся: — Боюсь, меня бы не пустили дальше швейцара, мисс. — О, не скажите, — вмешалась мать Эмили. — При должной рекомендации... впрочем, не будем о грустном. Тэхён за столом молчал. Он почти не прикасался к еде, только водил вилкой по тарелке, рисуя невидимые узоры. Чонгук видел, как напряжены его плечи, как он сжимает зубы, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. И ему вдруг отчаянно захотелось выдернуть его из-за этого стола, увести отсюда, туда, где можно дышать. — Тэхён, дорогой, — обратилась к нему мать. — Ты совсем не ешь. Мистер Чон, должно быть, думает, что у нас плохо кормят. — Я... не голоден, — тихо ответил Тэхён. Он поднял глаза на Чонгука. Снова встретился с ним взглядом. В этот момент все его старания и сдержанность треснули: в глазах Тэхёна читались нервозность, будто он боялся опозориться перед своим спасителем, доставить ему неудобства. Когда парень понял, что прокололся, он быстро отвел взгляд, его молочные щечки чуть покраснели. Чонгук вдруг заметил очаровательную родинку на его скуле и легко, почти незаметно улыбнулся. Под столом, когда все отвлеклись на очередную реплику миссис Гаррисон о погоде, Чонгук чуть сдвинул свою ногу и на мгновение коснулся ботинком ноги Тэхёна. Легко, почти невесомо. Тот вздрогнул, посмотрел на него с удивлением. Чонгук чуть заметно улыбнулся. Просто чтобы тот знал — он здесь, он все видит и понимает. Нет нужды нервничать. Тэхён выдохнул. Совсем чуть-чуть, но плечи его расслабились, и в уголках губ мелькнуло подобие улыбки. — Мистер Чон, — голос отца Тэхёна вернул его к реальности. — А что вы скажете о современном искусстве? Вот, говорят, в Париже появились какие-то кубисты... Это, наверное, совсем не похоже на то, чем занимаетесь вы? Чонгук оторвал взгляд от Тэхёна и снова стал тем, кем был здесь, за этим столом — чужим, непрошеным гостем, который должен был участвовать в светской беседе. — Я не большой знаток, сэр. Рисую так, как вижу. Реализм, знаете ли. А кубисты... — он пожал плечами. — Каждый видит мир по-своему. Кому-то удобнее квадратами. Тэхён неожиданно хихикнул, на что его мать поджала губы. И Чонгук вдруг понял, что ему плевать на всех за этим столом, плевать на их вилки и манеры, плевать на то, что он здесь чужой. Потому что есть один человек, который действительно хотел видеть его здесь сегодня. Обед тянулся бесконечно. Официанты сменяли друг друга, принося все новые блюда — суп-пюре из спаржи, рыбу под каким-то замысловатым соусом, крошечные кусочки мяса с овощами, вырезанными так, что их было почти жалко есть. Чонгук старательно следил за тем, какие приборы используют остальные, и копировал их движения, но пару раз все равно ошибся, сначала взял не ту вилку для рыбы, потом запил не тем вином. Мать Тэхёна каждый раз едва заметно качала головой, но молчала. Разговор перескакивал с темы на тему. Миссис Гаррисон рассказывала о своем саде в Суррее, отец Тэхёна рассуждал о перспективах американского рынка стали, Эмили жаловалась на качку и хвалила корабельного парикмахера. Чонгук вставлял слова, когда к нему обращались, и старался не смотреть все время на Тэхёна, хотя это было трудно. Тот сидел напротив, и каждый раз, когда их взгляды встречались, в груди Чонгука что-то странно екало. — Мистер Чон, — вдруг сказала Эмили, откладывая вилку. — А покажите нам свои рисунки. Чонгук замер с бокалом в руке. — Простите? — Ну, вы же художник, — она улыбнулась с невинным любопытством. — У вас наверняка есть с собой альбом. Я видела, вы трогали карман, когда садились. Покажите, пожалуйста. Мне ужасно интересно, как рисуют настоящие художники. Мать Эмили нахмурилась: — Дорогая, не будь навязчивой. Мистер Чон, возможно, не хочет демонстрировать свои работы. Это личное. — Нет, ничего, — Чонгук почувствовал, как под столом его нога снова дернулась. — Там просто наброски. Ничего особенного. — Тем более, — оживилась Эмили. — Наброски — это ведь самое интересное. Можно увидеть, как рождается искусство. Правда, Тэхён? Тэхён, не ожидавший, что его втянут в разговор, поднял глаза. Он посмотрел на Чонгука, в его взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с беспокойством. — Если мистеру Чону неудобно... — начал он тихо. — Да бросьте, — Чонгук вдруг понял, что хочет показать рисунки. Не этим напудренным дамам с их вежливыми улыбками. Ему. Тэхёну. Чтобы тот увидел. Чтобы понял хоть что-то о том, кто его спас. — Там правда ерунда, но если интересно... Он расстегнул пиджак, чужой, узкий, все еще непривычный, и достал из внутреннего кармана потрепанный альбом в обложке из грубой коричневой бумаги, перетянутый бечевкой. Положил на стол, развязал узел. Первым отреагировал отец Тэхёна. Он посмотрел на альбом так, будто Чонгук выложил на скатерть дохлую крысу. — Мистер Чон, может быть, не стоит за обедом... — начал он, но Эмили уже подалась вперед, сияя любопытством. — О, пожалуйста! Чонгук открыл альбом. На первой странице был портовый грузчик из Марселя, старик с лицом, похожим на смятую бумагу, и руками, лежащими на коленях тяжело, как две гири. Рисунок был сделан углем, быстрыми, резкими штрихами, но в нем чувствовалась жизнь, каждая морщина, каждая складка на рубашке, усталость в опущенных плечах. — Боже, — выдохнула Эмили. — Это... это потрясающе. Он как живой. Миссис Гаррисон наклонилась, рассматривая рисунок, и ее лицо чуть смягчилось. — Недурно, — произнесла она тоном, каким оценивают мебель на распродаже. — Очень... выразительно. Чонгук перевернул страницу. Дальше была женщина с ребенком на руках, сидящая на ступенях какой-то церкви в Риме. Потом рыбацкая лодка на берегу, вытащенная на гальку. Потом серия портретов — лица, лица, лица: старые и молодые, красивые и уродливые, веселые и печальные. У каждого была своя история, пойманная быстрым карандашом. — Вы объездили всю Европу? — спросила Эмили с искренним восхищением. — Немного, — Чонгук пожал плечами. — Где работал, там и рисовал. — А это кто? — ткнула пальцем Эмили в рисунок на развороте. Чонгук посмотрел. Парень в кепке, сидящий на причале и смотрящий в море. Со спины, только силуэт и линия затылка, но поза была узнаваемой. — Чимин, друг мой, — сказал Чонгук. — Мы вместе плывем. Он в третьем классе. — Как романтично, — вздохнула Эмили. — Путешествовать с другом, рисовать, видеть мир... — Это не романтика, мисс, — Чонгук усмехнулся, но без злости. — Это жизнь. Работа, голод, удача, когда есть где переночевать. Но да, видеть мир — это да. Отец Тэхёна слушал с непроницаемым лицом. Мать Тэхёна рассматривала рисунки с выражением легкой брезгливости, будто боялась испачкаться. Но Тэхён смотрел иначе. Он не просто рассматривал рисунки, он вглядывался в них, будто пытался прочитать что-то между линий. Его пальцы, лежащие на скатерти, чуть дрожали. Когда Чонгук перевернул страницу и открыл рисунок старого бродяги, спящего под мостом в Париже, Тэхён замер. — Он... он спит прямо на земле? — тихо спросил он. — Да. Холодно было, он замерз. Я отдал ему свою куртку, — Чонгук сказал это просто, как о чем-то обыденном. — Он потом позировал мне за это. Два часа сидел смирно, пока я рисовал. Тэхён поднял глаза от рисунка и посмотрел на Чонгука. В этом взгляде было что-то такое, от чего у Чонгука перехватило дыхание. Уголки прелестных глаз чуть опустились, выдавая печаль за другого человека. — Мистер Чон, — голос отца Тэхёна прозвучал резче, чем раньше. — Вы, безусловно, талантливы. Но, может быть, мы продолжим обед? Рисунки подождут. — Конечно, сэр, — Чонгук закрыл альбом, снова перетянул бечевкой и убрал во внутренний карман. Краем глаза он заметил, как Тэхён провожает альбом взглядом, будто тот уносил с собой что-то важное. — Расскажите лучше, — вмешалась миссис Гаррисон, явно желая сменить тему на более привычную, — как вам наш "Титаник"? Правда, великолепен? — Корабль огромный, — сказал Чонгук. — Внизу, в третьем классе, даже не верится, что наверху такое. — А вы поднимитесь на прогулочную палубу, — оживилась Эмили. — Там такие виды! Мы сегодня утром видели стаю дельфинов. — Обязательно, мисс. Разговор покатился дальше, как тяжелые волны за бортом. Чонгук отвечал, когда спрашивали, и старался правильно держать вилку, но краем сознания все время возвращался к тому взгляду Тэхёна, когда тот смотрел на рисунок бродяги. К тому, как его пальцы дрожали на скатерти. Обед подходил к концу. Официанты уносили тарелки, принесли десерт — что-то воздушное, с ягодами и взбитыми сливками. Чонгук ковырнул ложкой, но есть не хотелось. Ему хотелось встать, уйти, глотнуть свежего воздуха. И еще хотелось поговорить с Тэхёном. О чем угодно. Просто поговорить, без этих масок, без этого, казалось бы, бесконечного стола между ними. — Мистер Чон, — голос Тэхёна прозвучал неожиданно громко. Все за столом обернулись к нему. — Я... я хотел спросить. Вы не могли бы показать мне свои рисунки еще раз? Позже, когда закончите обедать. Если вам не трудно. Наступила тишина. Отец Тэхёна нахмурился. Мать замерла с чашкой кофе у губ. А Чонгук посмотрел в его глаза, темные, глубокие, с робкой надеждой на дне, и кивнул. — Конечно, — сказал он просто. — В любое время. Десерт доедали в почти полном молчании. Чонгук чувствовал, как нарастает напряжение за столом, отец Тэхёна то и дело поглядывал на сына, мать поджимала губы каждый раз, когда их взгляды встречались, а миссис Гаррисон и Эмили делали вид, что ничего не замечают, но их болтовня стала какой-то нарочитой, слишком громкой для тишины этого стола. Чонгук доел свое суфле, оно оказалось приторно-сладким, слишком нежным, безвкусным после всего, что он съел раньше, и аккуратно положил ложку на тарелку. Он вновь поймал взгляд Тэхёна. Тот смотрел на него с отчаянным ожиданием, будто боялся, что Чонгук сейчас встанет, поклонится и уйдет, оставив его одного с этими людьми. — Что ж, — отец Тэхёна промокнул губы салфеткой и отложил её в сторону. — Прекрасный обед. Мистер Чон, благодарим вас за компанию. Надеюсь, вы не слишком скучали в нашем обществе. В его голосе явственно звучало: "А теперь идите". Чонгук понял намек. Он уже собрался подняться, когда Тэхён вдруг заговорил: — Отец, я провожу мистера Чона до палубы. Я хотел взглянуть на его рисунки, а там хороший свет. Тишина стала совсем ледяной. Мать Тэхёна медленно поставила чашку на блюдце, и фарфор тихо звякнул. — Тэхён, дорогой, — начала она своим тонким, металлическим голосом. — У нас еще будет время. А сейчас, может быть, ты останешься с нами? Миссис Гаррисон хотела обсудить планы на вечер. — Я ненадолго, мама, — Тэхён говорил тихо, но в его голосе появилась твердость, которой Чонгук не слышал раньше. — Мистер Чон спас мне жизнь. Я хочу... я хочу поблагодарить его как следует. Отец Тэхёна посмотрел на сына долгим, тяжелым взглядом. Чонгук видел, как играют желваки на его скулах. Но при посторонних — а за соседними столами сидели люди — он не мог устроить сцену. — Хорошо, — сказал он наконец, и это слово прозвучало как уступка, за которую еще придется платить. — Но к чаю будь готов. Мы обещали миссис Гаррисон партию в бридж. Тэхён кивнул и поднялся. Чонгук встал следом, чувствуя на себе четыре пары глаз — осуждающих, любопытных, настороженных. Он коротко поклонился: — Благодарю за обед. Было очень... познавательно. Эмили хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Миссис Гаррисон вежливо улыбнулась. Мать Тэхёна даже не кивнула в ответ. Отец смотрел куда-то сквозь Чонгука, будто его уже не существовало. Они вышли из салона, и Чонгук вдохнул полной грудью, как вынырнувший из воды. Коридор первого класса показался ему после этого обеда почти родным, здесь, по крайней мере, можно было дышать. — Прости их, — тихо сказал Тэхён, когда они отошли достаточно далеко. Он шел рядом, засунув руки в карманы пальто, и выглядел сейчас совсем иначе, чем за столом — живее, моложе, уязвимее. — Они... они не привыкли к таким, как ты. — К таким, как я? — Чонгук усмехнулся. — Это к каким? Тэхён смутился, поняв, как прозвучали его слова. — Я не то хотел сказать. Я имел в виду... свободных. Которые делают что хотят, а не что должны. Чонгук посмотрел на него с интересом. — А ты? Ты делаешь что должен? Тэхён отвернулся, и Чонгук пожалел о своем вопросе. Наверное, они не достаточно близки, чтобы так прямо отвечать на подобные вопросы. Но Тэхён вдруг ответил: — Всегда. Всю жизнь. — Он помолчал. — До вчерашней ночи. Они вышли на палубу. Здесь было прохладно, ветрено, пахло морем и солью. Солнце медленно клонилось к закату, раскрашивая небо в чуть розовые тона. Людей почти не было, только вдалеке маячила фигура стюарда, да какая-то пара прогуливалась у противоположного борта. Чонгук повернулся к Тэхёну. Тот стоял, опершись на леер, и смотрел на воду. Ветер трепал его черные волосы и у Чонгука перехватило дыхание. Ему вдруг нестерпимо захотелось поправить выбивающиеся прядки, казавшиеся на первый взгляд мягкими и послушными. — Ну что, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Рисунки смотреть будем? Или так постоим? Тэхён обернулся. В его глазах, темных, тусклых, сейчас подсвеченных закатом, плескалась тихая, только-только начинающая зарождаться, радость. — И то, и другое, — тихо ответил Тэхён. — Если можно. Чонгук кивнул, достал альбом из внутреннего кармана и протянул ему. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, когда Тэхён брал альбом. Теплая, шелковистая кожа, тонкие пальцы, которые, кажется, никогда не знали тяжелой работы. Тэхён опустился на скамью у переборки, положил альбом на колени и начал медленно перелистывать страницы. Чонгук сел рядом, достаточно близко, чтобы видеть, что он рассматривает, но не слишком, чтобы не спугнуть. — Это где? — спросил Тэхён, указывая на рисунок старого города с узкими улочками. — Неаполь, — ответил Чонгук. — Там такие переулки, что солнце только в полдень заглядывает. Я месяц там прожил, рисовал все подряд. — А это? — Старик в Риме. Он каждый день сидел у фонтана Треви и кормил голубей. Говорил, что в прошлой жизни был птицей. Тэхён улыбнулся, робко, неуверенно, но в этой улыбке было столько тепла, что Чонгук снова забыл, как дышать. Тэхён был невероятно красив. — Ты все время один путешествовал? — спросил Тэхён, переворачивая страницу. — В основном. С Чимином иногда, но у него своя жизнь. А я... люблю один. Никого не надо ждать, ни под кого не подстраиваться. Встал утром и пошел, куда глаза глядят. — Это, наверное, страшно, — тихо сказал Тэхён. — Быть совсем одному. Чонгук посмотрел на закат, на оранжевую дорожку, убегающую к горизонту. — Страшно, — признался он. — Иногда. Но еще страшнее быть среди людей и чувствовать себя одиноким. Тэхён замер. Он поднял глаза от альбома и посмотрел на Чонгука. Взгляд его помрачнел, уголки губ, только что растянутые в полуулыбке, вдруг опустились. — Расскажи мне, — попросил Тэхён почти шёпотом. — Расскажи, какого это — быть свободным. И Чонгук начал рассказывать. О Марселе, где пахнет рыбой и вином. О Париже, где он ночевал под мостами и рисовал на Монмартре за кусок хлеба. О Венеции, где он заблудился в каналах и его выловил гондольер. О горах Австрии, где он чуть не замерз, но его отогрела старая женщина в обмен на портрет ее внуков. Тэхён слушал, не перебивая. Он смотрел то на Чонгука, то на рисунки, и его лицо менялось — удивление, восхищение, грусть, надежда сменяли друг друга, как волны за бортом. — Ты счастливый, — сказал он наконец, когда Чонгук замолчал. — Ты делаешь то, что любишь. Ты никому не должен. — Счастливый? — Чонгук задумался. — Не знаю. Иногда мне кажется, что счастье — это когда не надо выбирать между свободой и тем, чтобы быть с кем-то. А я все время выбираю. Он посмотрел на Тэхёна. Тот сидел, обхватив альбом руками, и смотрел на горизонт. Закат догорал, краски становились глубже, темнее. В водах Атлантики темнело рано в такое время года. — А ты? — спросил Чонгук тихо. — Ты счастлив? Тэхён долго молчал. Потом покачал головой. — Я не знаю, что это такое. Счастье. Мне всегда говорили, что это когда все правильно. Когда ты делаешь то, что должен, понимаешь, о чем я? Когда оправдываешь ожидания, добиваешься успеха. А я... я устал оправдывать ожидания. Его голос дрогнул. Казалось, он впервые говорит с кем-то о чем-то подобном. Он отвернулся, чтобы Чонгук не видел его лица, но Чонгук видел как сжались его пальцы на обложке альбома, как напряглись плечи. — Эй, — Чонгук осторожно коснулся его руки. Легко, почти невесомо. — Ты здесь. Ты жив. Ты смотришь на закат. Это уже немало. Тэхён повернулся к нему. Его глаза блестели — то ли от ветра, то ли от наворачивающихся слез. — Спасибо, — сказал он. — Не за вчера. За сегодня. За то, что ты пришел поддержать меня. Я знаю, что на самом деле ты чувствовал себя ужасно, сидя там. Чонгук не нашелся, что ответить. Он просто сидел рядом, чувствуя тепло чужой руки под своими пальцами, и смотрел, как оранжевое небо медленно становится фиолетовым. И впервые за долгое время ему не хотелось никуда идти. Ни в покер играть, ни рисовать, ни искать новые лица. Ему хотелось сидеть здесь, на этой скамье, рядом с этим странным, грустным мальчиком из первого класса, и молчать. Они сидели на скамье до тех пор, пока закат уже почти догорел, оставив после себя только тонкую оранжевую полоску на горизонте. Становилось холодно, но никто из них не спешил уходить. Чонгук все еще держал руку на альбоме, который Тэхён вернул ему несколько минут назад, и краем глаза наблюдал за своим спутником. Тэхён молчал, смотрел на воду, и в его лице было что-то такое беззащитное, что у Чонгука внутри все переворачивалось. — Слушай, — сказал он вдруг, сам не ожидая от себя этого решения. — Я тут подумал. Ты говоришь, что не знаешь, что такое счастье. Что все время делаешь то, что должен. Тэхён повернул голову, вопросительно глядя на него. — А хочешь узнать? — Чонгук улыбнулся, в его улыбке мелькнуло что-то озорное, почти мальчишеское. — Не на словах. На деле. — В смысле? Чонгук подался вперед, понизив голос, будто собирался поведать великую тайну: — Сегодня вечером в третьем классе будет праздник. Настоящий. С музыкой, танцами, пьянкой до утра. Никаких фраков, никаких манер, никаких "мистер Чон" и "как вам наш Титаник". Только люди. Хочешь посмотреть? Тэхён замер. В его глазах мелькнул испуг, сменяемый жадным любопытством. — Я... я не могу, — выдохнул он. — Отец ждет меня к чаю. Мы обещали миссис Гаррисон партию в бридж. Если я не приду... — Если ты не придешь, они найдут четвёртого, — перебил Чонгук спокойно. — Всегда найдут. А ты? Ты когда в последний раз делал что-то для себя? Не для них, не потому что должен. Для себя. Тэхён сжал губы. Его пальцы теребили край пальто, Чонгук уже заметил эту привычку, выдающую напряжение. — Я не могу, — повторил он, но в голосе уже не было уверенности. — У меня нет подходящей одежды. Я буду выглядеть... чужим. — Там всем плевать, как ты выглядишь, — усмехнулся Чонгук. — Поверь, я знаю. Там ценят не одежду, а то, что у человека внутри. И потом, — он чуть наклонил голову, разглядывая Тэхёна, — ты и в этом пальто будешь самым красивым. Даже не сомневайся. Тэхён вспыхнул — ярко, мгновенно, краска залила его бледные щеки. Он отвернулся, пряча глаза. — Ты не понимаешь, — пробормотал он. — Если отец узнает... — А ты не говори ему, — просто ответил Чонгук. — Скажи, что гулял по палубе. Что дышал воздухом. Что засмотрелся на звезды. Придумай что-нибудь. Ты же умный парень. Тэхён молчал долго. Очень долго. Чонгук не торопил, просто сидел рядом, смотрел на почти черное небо, где уже зажигались первые звезды, и ждал. Он знал, что нельзя давить. Такие решения люди принимают сами. Или не принимают. — А что там будет? — спросил наконец Тэхён тихо, не глядя на него. — Все, — Чонгук улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Музыка. Ирландская, шотландская, всякая. Парень с аккордеоном, девушка со скрипкой. Танцы, от которых голова кругом идет. Пунш, от которого ноги сами в пляс идут. Люди, которые поют так, что стены дрожат. Друзья мои — Чимин, Патрик, Эйдан. Они тебе понравятся. Тэхён поднял глаза. В темноте они казались огромными, черными, полными сомнений и предвкушения одновременно. — Я не умею танцевать, — признался он почти шепотом. — Меня учили, но... это все не то. Вальсы, полонезы... Я как деревянный. — Научим, — пообещал Чонгук. — Там другие танцы. Там ноги сами знают, что делать. Главное не думать. Он протянул руку, ладонью вверх. Просто жест, ничего не значащий и ни к чему не обязывающий. Тэхён посмотрел на эту руку. Широкую ладонь, мозоли на пальцах, ссадину на костяшке — следы вчерашней ночи, когда эта рука вырвала его из смерти. Он вспомнил, как она держала его, теплая и сильная, когда все остальное исчезло. Как один этот человек стал его единственной точкой опоры. — Я схожу с ума, — прошептал он, скорее себе, чем Чонгуку. — Мне нельзя. Совсем нельзя. — Можно, — тихо сказал Чонгук. — Просто поверь мне. Хотя бы раз в жизни просто поверь и сделай. Тэхён медленно, очень медленно, поднял свою руку. Его пальцы дрожали, когда он коснулся ладони Чонгука. Тот сжал их осторожно, бережно, будто держал что-то очень хрупкое. — Я пойду, — выдохнул Тэхён с облегчением, будто он сбросил с плеч непосильный груз. — Господи, я правда пойду. Чонгук широко улыбнулся, и в темноте блеснули его белые зубы. — Вот и отлично. Тогда сейчас мы сделаем так. Ты идешь к себе, пьешь чай с родителями, или что вы там будете делать, потом переодеваешься во что-нибудь... ну, во что хочешь. Главное, чтобы было удобно. А через час встречаемся здесь. Я проведу тебя вниз. Тэхён кивнул, но с места не двинулся. Он все смотрел на их соединенные руки. — Чонгук, — сказал он вдруг. — А тебе не страшно? Водиться со мной? Отец... он может создать проблемы. Он влиятельный человек. Чонгук пожал плечами. — Пусть создает. Мне терять нечего. А найти... — он посмотрел Тэхёну прямо в глаза. — Кажется, я уже начинаю находить. Тэхён замер. Мышцы на его лице неуловимо дрогнули. Он открыл рот, чтобы ответить, но не нашел слов. Вместо этого он просто сжал пальцы Чонгука в ответ, крепко, почти отчаянно. — Через час, — повторил он, вставая. — Я приду. Он пошел к двери, ведущей в коридоры первого класса, но на полпути обернулся. Чонгук все сидел на скамье, смотрел на него и улыбался. — Чонгук, — крикнул он негромко. — Спасибо. Еще раз. — За что? — удивился тот. — За то, что не даешь мне быть мертвым, — ответил Тэхён и исчез за дверью, прежде чем Чонгук успел что-то сказать. А Чонгук остался сидеть на палубе, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовал, как в груди разрастается слишком теплое чувство. Рука горела в том месте, где касалась чужой, нежной ладони.