Titanic suite

Теплая рука схватила другую, они перебегали от тени к тени, пытаясь спрятаться от чужих глаз. Сильная, мозолистая ладонь ласково поглаживала нежную, мягкую, будто успокаивая. Тэхён чувствовал каждое прикосновение этих пальцев всеми нервными окончаниями, кожей, всем существом. Все его действия казались ему неправильными, безумным и опасными. Но это было самым волнующим, что случалось с ним за последние годы. — Все еще не могу поверить, что делаю это, — засмеялся он тихо, опуская взгляд на соединенные руки. Собственный смех удивил его — легкий, почти беззаботный. Он и забыл, что так умеет. Чонгук обернулся на бегу, блеснув в полумраке улыбкой: — А ты не верь. Просто делай. Они свернули за угол, прижались к стене, пропуская стюарда с подносом. Тэхён затаил дыхание, чувствуя, как сильно бьется сердце, от страха, что их поймают, от возбуждения. Чонгук стоял так близко, что Тэхён ощущал тепло его тела и его еле уловимый запах. Стюард прошел мимо, даже не взглянув в их сторону. — Чисто, — шепнул Чонгук и снова потянул его за собой. — Еще немного, скоро будем на месте. Они побежали дальше, вниз по лестнице, которую Тэхён никогда раньше не замечал, через узкий коридор, где пахло краской и машинным маслом, мимо закрытых дверей, из-за которых доносились голоса, смех, чья-то песня. Воздух здесь был другим, гуще, тяжелее. Чонгук остановился перед массивной дверью в конце коридора. Из-за нее доносился гул — голоса, музыка, топот ног. — Готов? — спросил он, глядя Тэхёну прямо в глаза. В его взгляде были поддержка и легкое, теплое волнение. Тэхён глубоко вздохнул. Пальцы Чонгука все еще сжимали его руку, и это придавало сил. — Готов, — ответил он и сам удивился, что на этот раз не врет. Чонгук толкнул дверь, и Тэхёна накрыло волной. Звук ударил по его барабанным перепонкам, гулкий, живой, почти осязаемый. Музыка рвалась из аккордеона и скрипки, но к ним примешивались хлопки, топот десятков ног, смех, выкрики, чья-то песня в углу, которую никто, судя по льющимся в разнобой голосам, не знал, но все подпевали. Воздух был густым, теплым, пропахшим потом, дешевым табаком, пивом и чем-то сладковатым, по всей видимости пуншем. Лампы раскачивались в такт музыке, бросая тени на стены, покрытые свежей краской. Люди — Тэхён никогда не видел столько людей сразу — заполняли все пространство: сидели за грубыми деревянными столами, притоптывали у стен, кружились в центре зала в диком, незнакомом танце. Кто-то стоял на скамье и размахивал кружкой, расплескивая пиво. Девушка с растрепанными рыжими волосами хохотала, запрокинув голову, а парень в кепке кружил ее так, что юбка взлетала колоколом. Никто не смотрел на Тэхёна. Никто не провожал его оценивающими взглядами, не шептался за спиной, не прикидывал, кто он и сколько у него денег. Он был просто еще одним человеком, вошедшим в зал. От этого осознания у Тэхёна закружилась голова и он слегка пошатнулся. Чонгук рядом усмехнулся, глядя на его лицо. — Ну как? Не пожалел еще? Тэхён мотнул головой, не в силах подобрать слова. Горло сдавило от нервов, он смог лишь нервно улыбнуться уголком губ. В этот момент из толпы вынырнул парень, невысокий, с острыми чертами лица и бешеной улыбкой, которая, казалось, освещала все вокруг. Он подлетел к ним, чуть не сбив с ног какую-то пару, и с разбегу повис на Чонгуке. — Явился! — заорал он так, что Тэхён вздрогнул. — Чон, твою мать, ты где шлялся все это время? Мы уже думали, тебя аристократы съели! Чонгук засмеялся, отдирая его от себя. — Слезь, Чимин, задавишь. Я не один. Чимин отпустил друга и уставился на Тэхёна. Глаза у него были блестящие, чуть осоловевшие от выпитого, но взгляд — острый, цепкий, мгновенно оценивающий. Тэхён почувствовал, как внутри все сжимается. Сейчас начнется. Сейчас этот веселый парень спросит, что он тут забыл, и засмеется над его пальто, над его лицом, над его... — Ого, — сказал Чимин, и его улыбка стала еще шире, если это вообще возможно. — Так это тот самый? Которого ты спас? Красивый, чертяка. Чон, ты мне про такого не рассказывал! Тэхён растерялся. Он не ожидал такого тона, дружелюбного, без тени подобострастия или насмешки. — Я... да, — выдавил он. — Тот самый. Спасибо, что пустили... — Пустили! — Чимин заржал, запрокидывая голову. — Слышь, Чон, он говорит "пустили"! Да мы тут всех пускаем, кто пиво приносит! А ты принес? — Чимин, заткнись, — беззлобно сказал Чонгук, но Тэхён уже понял, что это такая манера, дружеское подкалывание, ничего личного. — А что? А что? — Чимин обошел Тэхэна по кругу, разглядывая его с нескрываемым любопытством. — Пальто дорогое. Ботинки чистые. Ручки белые. Ну точно аристократ! Чон, ты где таких находишь? Чонгук с полуулыбкой закатил глаза и легонько пнул парня по щиколотке. Чимин снова заржал, отбегая от Чонгука и хлопнул Тэхёна по плечу, да так сильно, что тот покачнулся. — Ладно, красавчик, не тушуйся. У нас тут демократия: пьют все, дерутся редко. Будешь пиво? — Я...я не знаю, — растерянно сказал Тэхён. Он никогда не пил пиво. Только вино за ужином, иногда виски со льдом. — Он будет, — ответил за него Чонгук и подмигнул. — И танцевать будет. И веселиться. Правда, Тэхён? Тэхён посмотрел на него. На этого странного парня, который вытащил его из смерти, а теперь тащит в жизнь. На его уверенную улыбку, на глаза, в которых плясали отсветы ламп, на руку, которая все еще сжимала его ладонь, хотя они уже не бежали. — Правда, — выдохнул он и улыбнулся в ответ, впервые за долгое время не думая о том, как он выглядит со стороны. Чимин одобрительно крякнул и куда-то умчался, пообещав принести "самое лучшее пиво для гостя". Чонгук потянул Тэхёна вглубь зала, туда, где музыка звучала громче, где люди двигались в каком-то диком, завораживающем ритме, и Тэхён вдруг понял, что боится, что весь этот праздник жизни внезапно кончится. Сейчас сюда ворвется отец и разгонит их. Что завтра снова будет завтрак с матерью, разговоры об облигациях и осуждающий взгляд отца, от которого хочется провалиться сквозь палубу. — Эй, — голос Чонгука выдернул его из мыслей. — Ты где? — Здесь, — ответил Тэхён. — Я здесь. Чонгук потащил его в самую гущу, туда, где тела двигались в едином ритме, где пространство, казалось, дышало вместе с музыкой. Тэхён чувствовал себя так, будто шагнул в другой мир, и никакой это не «Титаник», не первый класс с его хрусталем и шелками, а просто огромный плавучий ковчег, где все смешалось в один кричащий, хохочущий, живой организм. — Стой здесь, — крикнул Чонгук ему в ухо, перекрывая аккордеон, и исчез в толпе. Тэхён остался стоять, прижатый к стене, чувствуя себя нелепо в своем дорогом пальто, которое здесь, среди промасленных курток и ситцевых платьев, выглядело как маскарадный костюм. Но никто не смотрел. Никто не оборачивался. Девушка с растрепанными косами толкнула его плечом, извинилась, не глядя, и понеслась дальше в пляс. Какой-то мужчина в кепке протянул ему кружку, но, увидев его лицо, засмеялся и отобрал обратно — «Небось, непривычный, барчук». Чонгук вернулся через минуту, неся в каждой руке по огромной кружке, до краев наполненной темной, пенящейся жидкостью. — Держи, — сунул одну Тэхёну. — Пей. Это не твое кислое вино, тут вкус есть. Тэхён взял кружку. Глиняная, тяжелая, холодная. Пиво пахло хлебом и хмелем. Он поднес ко рту, отхлебнул. Горько. Непривычно. В носу защекотало от слишком сильной газации, и парень неосознанно скривил губы. — Не так, — Чонгук засмеялся и действием показал, что надо запрокинуть кружку, пить большими глотками, не останавливаясь. — Давай, как взрослый мужик. Тэхён посмотрел на него, на его смеющиеся глаза, на капельку пота на виске, на то, как свободно и легко он стоит в этом шуме, как будто родился здесь. И сделал, как он сказал. Он запрокинул голову и начал пить. Пиво лилось в горло, холодное, терпкое, пузырящееся, распирающее изнутри. Кто-то рядом заорал «Давай, парень!», кто-то захлопал. Тэхён пил, не останавливаясь, чувствуя, как по подбородку течет пена, как промокает воротник рубашки, как внутри разгорается тепло. Он допил до дна, с грохотом поставил пустую кружку на ближайший стол и выдохнул. В голове зашумело. Комната качнулась. Или это корабль качнулся? Или это он сам? — Еще! — заорал Чимин, вынырнувший неизвестно откуда. — Смотрите, ребята, аристократ умеет пить! Чонгук смотрел на него с гордостью, будто Тэхён только что совершил подвиг. — Ну как? — спросил он, наклоняясь близко-близко. — Голова кружится, — признался Тэхён и засмеялся. Смех вырвался сам, громкий, дурацкий, не контролируемый. — Чонгук, у меня голова кружится. — Это хорошо, — сказал Чонгук и схватил его за руку. — Это значит, ты расслабляешься. Пошли танцевать. — Я не умею! — Научу! И они ворвались в толпу. Танец был безумным. Никаких правил, никаких па, никакой выверенной осанки. Только музыка, дикая, заливистая, от которой ноги сами отрывались от пола. Чонгук двигался легко, пружинисто, будто всю жизнь только и делал, что плясал под аккордеон. Он кружил Тэхёна, дергал за руки, хохотал ему в лицо, и Тэхён — Тэхён, который всю жизнь боялся сделать лишнее движение, — вдруг поймал ритм. Тело само пошло, само закрутилось, само забыло про манеры. Кто-то хлопал в ладоши, кто-то свистел, девушка в ситцевом платье подхватила Тэхёна под руку и закружила так, что мир завертелся вокруг. Он потерял Чонгука в толпе, нашел его снова, схватил за рукав, и они закружились вдвоем, сталкиваясь с другими парами, извиняясь и снова врезаясь. Потом была еще пинта пива. Потом — еще. Чимин рассказывал какую-то историю про порт в Гавре, показывал шрам на руке, все вокруг ржали до упаду. Патрик, огромный рыжий детина, поднял Тэхёна на смех, узнав, что он никогда не играл в покер, и тут же усадил за стол. Тэхён проиграл три раза подряд, раздал всю мелочь, что была в карманах, и чувствовал себя при этом счастливее, чем когда выигрывал отцовские партии в бридж. В какой-то момент он оказался сидящим прямо на полу, прислонившись спиной к ножке стола, и смотрел, как Чонгук с кем-то спорит о правилах покера, размахивая руками. Кто-то сунул ему в руку еще кружку, кажется, это был Эйдан, молчаливый парень с обветренным лицом, который за весь вечер не сказал и десяти слов, но почему-то все время оказывался рядом, подливая пиво. — Нравится? — спросил Эйдан, кивая на общую вакханалию. Тэхён кивнул. У него не было слов. Внутри все пело, гудело, пузырилось, прямо как то самое пиво. Стереотипы, в которых его вырастили, о том, что низшие классы грубы, невежественны, опасны, рассыпались в пыль. Эти люди были живее всех, кого он знал. Они смеялись громче, чувствовали острее, жили по-настоящему. И Чонгук, его Чонгук, был лучшим среди них. — Эй! — Чонгук вынырнул из спора, подполз к нему по-пластунски, изображая раненого солдата, и рухнул головой ему на колени. — Я устал. Я старый. Я больше не могу. Тэхён засмеялся и запустил пальцы в его волосы, даже не подумав, можно ли так делать. Волосы были мягкие, чуть влажные на затылке. Чонгук зажмурился, как довольный кот. — Ты пьян, — сказал Тэхён. — И ты пьян, — ответил Чонгук, не открывая глаз. — И это замечательно. Вокруг них все еще кипела жизнь, играла музыка, кто-то пел, кто-то ругался, кто-то целовался в углу. Тэхён смотрел на Чонгука, на его расслабленное лицо, на длинные ресницы, на улыбку, которая не исчезала даже во сне (или он не спал? Тэхён уже ничего не понимал), и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, горячее и пугающее. — Чонгук, — позвал он тихо. — Ммм? — Спасибо. Чонгук приоткрыл один глаз. — Ты уже говорил. — Это за другое. За все. Чонгук улыбнулся, не открывая глаз, и прижался щекой к его колену сильнее. — Всегда пожалуйста. Где-то над ними Чимин затянул какую-то дурацкую песню, Патрик подхватил, и через минуту пел уже весь зал. Тэхён не знал слов, но это было неважно. Он просто сидел, гладил чужие волосы, слушал чужую музыку и чувствовал себя живым. Просто обычным, молодым парнем, который пришел выпить и повеселиться с друзьями. Не наследник состояния. Не будущий банкир. Не сын влиятельного человека. Просто немного перебравший пассажир третьего класса. В зале было действительно жарко. В нижних помещениях система вентиляции была не идеальна, и толпа людей никак не улучшала положение. Пот катился по спине, рубашка прилипла к лопаткам, а в горле пересохло так, что даже пиво не помогало. — Все, — выдохнул Чонгук, хватая его за руку и резко поднимая Тэхёна на ноги. — Я задыхаюсь. Если я сейчас не выйду на воздух, то умру, и ты снова останешься без спасателя. — А я думал, это моя работа — умирать, — ляпнул Тэхён и сам удивился своей шутке. Чонгук замер, уставился на него круглыми глазами, а потом заржал так, что на них обернулись. — Господи, у него есть чувство юмора! Ты там, наверху, его просто прятал под корсетом? — У меня нет корсета, — обиженно сказал Тэхён, но уже смеясь. — Душевный корсет, — Чонгук ткнул пальцем ему в грудь. — Вот здесь. Сегодня мы его расшнуровали. Он потащил Тэхёна к выходу, лавируя между танцующими телами. Кто-то хлопал их по спинам, кто-то кричал «возвращайтесь!», Чимин запустил в них салфеткой и промахнулся. На палубе было холодно. Тэхён вдохнул полной грудью, и легкие обожгло соленым ветром. Голова закружилась еще сильнее, от контраста, от духоты зала и этого ледяного простора. Звезды над ними висели огромные, яркие, почти неприличные в своей красоте. — Ох, — выдохнул он и схватился за леер, потому что ноги вдруг стали ватными. — Держись, — Чонгук встал рядом, тоже вцепился в поручень. — Сейчас отпустит. Главное не смотреть вниз. — А куда смотреть? — На меня, — Чонгук повернулся к нему и широко улыбнулся. В темноте его глаза блестели, отражая звезды. — Я красивее, чем океан. Тэхён фыркнул. — Скромность — не твое качество, да? — А зачем? — Чонгук пожал плечами. — Скромных обыгрывают в карты и обдирают до нитки, прямо как тебя час назад. Я предпочитаю быть на виду. Он откинулся назад, перегибаясь через леер, и Тэхён испуганно схватил его за куртку. — Ты чего? Упадешь! — Не упаду, — Чонгук ловко вернулся в вертикальное положение. — Я же не ты. Я умею держаться за жизнь. — Издеваешься? — Немного, — Чонгук потрепал его по плечу. — Но по-доброму. Ты это заслужил. Сегодня ты был молодцом. — Я выпил пинту пива залпом, — вспомнил Тэхён и сам удивился. — Я никогда так не делал. — А теперь будешь делать всегда, — авторитетно заявил Чонгук. — Это первое правило третьего класса: пить так, чтобы утром было стыдно. — А второе? — Второе: если утром стыдно, значит, вечер был удачным. Тэхён засмеялся, запрокидывая голову к звездам. Смех вырывался легко, без контроля, и это было так непривычно, вот так смеяться просто так, не думая, уместно ли это, не слишком ли громко, не осудят ли. — Знаешь, — сказал он, отсмеявшись, — я сегодня впервые в жизни понял, что такое быть... собой. По крайней мере в обществе. Чонгук посмотрел на него. В темноте его лица было не разглядеть, но Тэхён чувствовал этот взгляд, теплый, внимательный, чуть насмешливый, но не злой. — И как оно? — Страшно, — признался Тэхён. — Но хорошо. Очень хорошо. Чонгук кивнул, будто понимал что-то, чего Тэхён не договаривал. Он отлепился от леера и сел прямо на палубу, свесив ноги за борт, туда, где внизу шумела вода. — Садись, — похлопал рядом. — Лучший вид с корабля. Тэхён поколебался секунду, ведь это было опасно, это было неприлично, это было... а потом сел рядом. Их плечи соприкоснулись. Тэхён чувствовал тепло Чонгука даже сквозь куртку Чона. — Холодно? — спросил Чонгук. — Немного. — Парень только сейчас понял, что оставил свое пальто внутри и еле заметно повел плечами. — Держи. Чонгук снял свою куртку и накинул ему на плечи. Тэхён хотел возразить, но Чонгук цыкнул: — Сиди. Я закаленный. А ты... ты нежный, как комнатный цветок. Тебя ветром сдует. — Я не цветок, — обиделся Тэхён, но куртку не снял. Она пахла Чонгуком, отчего внутри разливалось тепло. — А кто? Тэхён задумался. — Не знаю. Домашнее животное? Которое выпустили на волю и оно не знает, что делать. Чонгук хмыкнул. — Кошка, что ли? — Почему кошка? — Ну, ты красивый, пушистый, но диковатый. И царапаешься, если подойти близко. — Я не царапаюсь. — А вот тут ты врешь, — Чонгук легонько толкнул его плечом. — Вчера, когда я тебя ловил, ты в меня вцепился так, что синяки остались. Это не царапанье? — Это был испуг. — А сегодня? — Сегодня я не боюсь. Больше нет. — тихо сказал Тэхён и посмотрел на Чонгука. Тот смотрел на звезды, и в профиль был еще красивее, чем анфас — резкая линия челюсти, длинные ресницы, легкая улыбка. — Рад слышать, — сказал Чонгук и повернулся к нему. Их лица оказались слишком близко. Тэхён почувствовал его дыхание на своей щеке, теплое, с запахом пива. — Чего ты хочешь, Тэхён? — спросил вдруг Чонгук серьезно. — В смысле? — От жизни. От завтра. От всего этого, — он обвел рукой корабль, океан, звезды. — Ты говорил, что не знаешь счастья. А чего ты хочешь на самом деле? Тэхён задумался. В голове было шумно от пива и музыки, но почему-то именно сейчас мысли стали кристально чистыми. — Я хочу... чтобы было так, — сказал он наконец. — Как сегодня. Чтобы я мог дышать. Чтобы рядом был кто-то, с кем можно молчать и смеяться. Чтобы не надо было притворяться. Чонгук кивнул. — Это можно. Это я умею. — Ты? — Ну да. Я вот сейчас с тобой сижу, не притворяюсь. Молчу. Смеюсь, когда ты шутишь. Дышу. Все по списку. Тэхён улыбнулся. — Ты смеешься не когда я шучу, а когда я просто рот открываю. — Потому что у тебя смешное выражение лица, — парировал Чонгук. — Только глаза у тебя грустные. Тэхён хотел возразить, но вдруг понял, что ему нравится этот дурацкий разговор. Нравится сидеть на холодной палубе, в чужой куртке, рядом с человеком, которого знает меньше суток, и чувствовать, будто знает его всю жизнь. — Чонгук, — позвал он тихо. — М? — А у тебя кто-нибудь был? Ну... близкий? Чонгук помолчал. — Были. Но не так. Не чтобы сидеть вот так и разговаривать. В основном... по-другому. — Как? — Ты еще маленький, — Чонгук усмехнулся. — Рано тебе про такое знать. Тэхён застыл и изогнул бровь в недоумении. Маленький? Да они же с ним ровесники! Чонгук засмеялся над его выражением лица и шутливо толкнул его плечом. Тэхён качнулся, но удержался, и они снова замерли рядом, глядя на звезды, на черную воду, на огни корабля, отражающиеся в волнах. — Знаешь, — Чонгук вдруг оживился, поворачиваясь к Тэхёну всем корпусом, — Я ведь тебе еще не все показал. — В смысле? — Альбомы, — Чонгук хлопнул себя по карману, где лежал тот самый потрепанный блокнот. — Это так, наброски, дорожная версия. А у меня в каюте еще два лежат. Полные. Париж, Рим, Венеция. Люди, улицы, соборы. Тэхён сглотнул. Ему отчаянно хотелось увидеть все это. Увидеть мир глазами Чонгука. — Я бы... я бы очень хотел посмотреть, — сказал он тихо. — Так посмотри, — просто ответил Чонгук. — Завтра. Или послезавтра. У нас еще куча времени до Нью-Йорка. Он помолчал, а потом добавил, чуть наклонив голову и разглядывая Тэхёна в темноте: — Или могу тебя нарисовать. Если хочешь. Тэхён замер. — Меня? — А что такого? — Чонгук пожал плечами с напускной небрежностью, но в глазах плясали смешинки. — Лицо у тебя интересное. В нем есть что-то... живое. Даже когда ты грустный. — Я не грустный, — почему-то возразил Тэхён. — Сейчас нет. А вчера был. И позавчера, наверное, и всю жизнь до этого. Я такие лица знаю. — Чонгук говорил просто, не желая обидеть, но от его слов внутри все переворачивалось. — Так что, хочешь? — Хочу, — выдохнул Тэхён прежде, чем успел подумать. Чонгук улыбнулся широко, довольно, как кот, который добрался до сметаны. — Тогда договорились. Встретимся завтра? Я принесу альбомы, а ты покажешь мне дельфинов, о которых говорила...Эмили, кажется? Прости, я забыл ее имя. Тэхён кивнул, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое. Надежда? Предвкушение? Он уже не различал. — Мне пора, — сказал он с сожалением, глядя на дверь, ведущую в коридоры первого класса. — Знаю, — Чонгук поднялся, отряхнул штаны. — Иди. А то правда рассвет скоро, а тебе еще отцу в глаза смотреть. Тэхён вздохнул, поднялся следом. Они стояли друг напротив друга, ветер трепал их волосы, и звезды уже начинали бледнеть на горизонте. Парень снял куртку, отдавая ее обратно своему спасителю. — Чонгук, — позвал он тихо. — М? Тэхён замялся, снова хотел сказать о том, как благодарен Чонгуку, но решил, что уже сделал это слишком много раз за сегодня. Хотя ему действительно казалось, что должен сказать своему спасителю “спасибо” за слишком многое. — До завтра, — сказал Тэхён, скорее для себя, чем для него. — До завтра, — эхом отозвался Чонгук. Дверь закрылась, отсекая тепло чужого взгляда. Чонгук постоял еще минуту, глядя на полированную поверхность, за которой исчез этот странный, красивый, несчастный мальчик из первого класса. Потом глубоко вздохнул, развернулся и пошел обратно в свой шумный, прокуренный зал, к своим, к жизни, которая сегодня ночью почему-то стала чуточку ярче. Чонгук зашел внутрь, и дверь за ним захлопнулась, отсекая холодный ночной воздух. В зале было по-прежнему душно, прокурено и шумно, хотя народу заметно поубавилось — самые стойкие догуливали ночь у столов, остальные разбрелись по каютам. Чимин, Патрик и Эйдан сидели за тем же столом в углу. Перед ними лежала колода карт, пустые кружки и горка мелочи, за которую они уже час, наверное, сражались в покер. Чимин, увидев Чонгука, присвистнул: — О, явился! А мы уж думали, ты решил остаться наверху. Сменил прописку на первый класс? Чонгук плюхнулся на свободное место, потянулся за чьей-то недопитой кружкой и сделал глоток. Пиво было теплым и выдохшимся, но сейчас сошло и такое. — Проводил своего подопечного, — ответил он буднично, разглядывая карты, которые Чимин уже начал сдавать. — Проводил он, — хмыкнул Патрик, потирая заспанное лицо. — Больше часа провожал. Ты его аж до самого Нью-Йорка проводить решил? — Заткнись, Патрик. Сдавай давай. Чимин, раздав карты, откинулся на спинку стула и уставился на Чонгука с прищуром. В его глазах плясали бесенята. — Чон, а ты чего это с ним так носишься? Спас — и ладно. Сдал родственникам и забыл. А ты туда ведь на обед ходил, потом по палубам шлялся, теперь провожаешь. Прямо нянька. — Он хороший парень, — Чонгук пожал плечами, изучая свои карты. — Затюканный только. Жалко его. — Жалко? — Патрик хмыкнул. — У него пальто дороже, чем мы все вместе зарабатываем за год. Чего его жалеть-то? — Ты не путай пальто и человека, — огрызнулся Чонгук, сам не ожидая от себя такой резкости. За столом повисла тишина. Чимин, Патрик и даже вечно молчаливый Эйдан уставились на него с любопытством. — Ого, — протянул Чимин. — А оно вон как. Ты чего это так завелся? — Не заводился я. Просто говорю, как есть. — Ну да, ну да, — Чимин покивал с преувеличенной серьезностью. — А чего это ты на него смотрел так, будто он тебе как весь выигрыш за всю ночь? Не пялься на меня так, я видел, как ты на него смотрел. Когда танцевали. И когда в покер играли. И вообще весь вечер. Чонгук поперхнулся пивом. — Чего? — Того, — вмешался Патрик, довольно ухмыляясь. — Чимин прав. Ты на него смотрел, как кот на мышку. А он на тебя, как та мышка, которая боится, что ее съедят, но очень этого хочет. — Вы оба пьяные и ничего не понимаете, — отрезал Чонгук, чувствуя, как щеки начинают предательски теплеть. — Мы просто общались. Он интересный человек. — Интересный человек, — передразнил Чимин писклявым голосом. — Чон, ты ему в глаза заглядывал, как влюбленная барышня. Я такого за тобой никогда не видел. Даже когда ты с той рыжей из Марселя крутил. — Сравнил тоже, — Чонгук отмахнулся, но карты в руках вдруг перестали его интересовать. — Там все просто было. А тут... не знаю. Он другой. — Другой, потому что мужик? — прямо спросил Патрик. Чонгук замер. Посмотрел на него. Патрик не ухмылялся, не насмехался. Просто смотрел выжидающе. — И что с того? — спросил Чонгук тихо. Патрик пожал плечами: — А ничего. Я в этих делах не понимаю, конечно. У нас в Корке если двое парней... ну, это не принято. Но вы, лондонские, народ темный. Может, у вас там по-другому. — Да нигде не принято, — буркнул Чимин, но в его голосе не было злости. — Но мне-то что? Ты мой друг. Если тебе этот аристократ запал в душу — дело твое. Лишь бы ты сам не страдал потом. Эйдан, до этого молча тасовавший колоду, поднял глаза. Посмотрел на Чонгука долгим, внимательным взглядом и сказал только одно слово: — Красивый. Чимин фыркнул, Патрик заржал, а Чонгук почувствовал, как краснеет окончательно и бесповоротно. — Да заткнитесь вы, — проворчал он, пряча лицо в карты. — Ничего там нет. Просто человек, которому я помог. И все. — Ну да, ну да, — Чимин покивал с улыбкой. — А смотрел на него ты тоже "просто так". И на палубу с ним ходил "просто подышать". И завтра, небось, опять пойдешь "просто порисовать". Я прав? Чонгук промолчал. Потому что спорить было бесполезно, Чимин, как всегда, видел все насквозь. — Слушай, — Патрик вдруг стал серьезным, насколько это было возможно с его пьяной рожей. — Ты только аккуратнее там. Эти...они же беспринципные. Поиграют и выбросят. А ты парень доверчивый, хоть и строишь из себя крутого. — Я не доверчивый. — Доверчивый, — подтвердил Чимин. — Сердце у тебя большое, ты его всем, кому не лень, открываешь. А потом удивляешься, почему тебя бьют. Чонгук посмотрел на друзей. На их простые, грубоватые лица, на которых сейчас читалась неподдельная забота, и почувствовал что-то теплое в груди. — Спасибо, — сказал он коротко. — Но с ним все иначе. Я чую. — Ну чую так чую, — Чимин махнул рукой и снова раздал карты. — Тогда давай, чуткий ты наш. Выиграй у меня хоть раз сегодня, а потом иди к своему аристократу. — Легко, — усмехнулся Чонгук, принимая игру. Но карты в руки не шли. Перед глазами все стояло лицо Тэхёна в свете звезд, его темные глаза, его робкая улыбка. И запах от его шеи, когда они танцевали, нежный, дорогой, такой чужой и такой манящий. Чонгук вздохнул и уставился в карты. Игра сегодня была безнадежной. — Ооооо, видали, парни? — Чимин откинулся на спинку стула и заржал так, что на них обернулись даже те, кто дремал за соседними столами. — Говорю же, поплыл парень! Чонгук вперил взгляд в свои карты так, будто видел их впервые в жизни. У него на руках был фулл-хаус — комбинация, с которой он обычно разделывал соперников как орехи. А он только что сбросил ее, как последний новичок, и теперь сидел с откровенным мусором против тройки Чимина. — Это ветер, — буркнул он, швыряя карты на стол. — Продуло на палубе, голова не варит. — Ветер, — передразнил Патрик, довольно потирая руки и забирая выигрыш Чимина, который тот, впрочем, тут же попытался отнять обратно. — Ветром ему голову надуло, ага. Ты на свои карты посмотри, которые сбросил. Там же деньги были. — Не учи играть, — огрызнулся Чонгук, но беззлобно. Эйдан, молча тасовавший колоду, вдруг хмыкнул. Для него это было равносильно истерическому хохоту. — Чего ты хмыкаешь? — накинулся на него Чонгук. — Ничего, — Эйдан пожал плечами с каменным лицом. — Просто вспомнил, как ты обыгрывал нас вчера, издевался над нами еще. Ты себя-то слышишь, какой нахрен ветер? Чимин зашелся в новом приступе смеха, сползая под стол: — Эйдан сказал больше, чем за всю жизнь! Чон, ты пропал, друг мой. Даже Эйдан заметил! — Заткнитесь, — проворчал Чонгук, но в углах его губ предательски дрожала улыбка. — Сдавайте уже, теоретики. Чимин вылез из-под стола, вытер выступившие от смеха слезы и раздал новую партию. Чонгук взял карты, мельком глянул на них и снова уставился в пространство. — Господи, — Патрик закатил глаза. — Да он даже не смотрит. Чимин, обчисти его до нитки, это шанс. — Уже забираю, — довольно ответил Чимин, выкладывая на стол стрит. Чонгук машинально открыл свои карты — и снова мусор. Он даже не помнил, как делал ставку. — Это просто невероятно, — Чимин развел руками. — Чон Чонгук, гроза всех портовых кабаков от Лондона до Марселя, проигрывает вторую партию подряд какому-то... ну, мне. Потому что думает о мальчике из первого класса. — Я не думаю о мальчике из первого класса, — возразил Чонгук, но прозвучало это настолько неубедительно, что даже он сам не поверил. — А о ком ты думаешь? — прищурился Патрик. — О погоде? О курсе акций? О том, как бы нам, нищебродам, прожить на те гроши, что ты сейчас проигрываешь? Чонгук промолчал. Потому что ответ был очевиден. Эйдан, собрав карты, вдруг произнес: — Он на тебя тоже смотрел. Все замерли. — Чего? — переспросил Чонгук. — Тот парень. Тэхён. — Эйдан говорил медленно, будто выдавливал из себя каждое слово. — Он на тебя смотрел, когда ты не видел. Как ты на него. Так что... не парься. Чимин присвистнул: — Эйдан сегодня просто поэт! Чон, ты слышал? Он за тебя, выходит? Чонгук не ответил. Внутри что-то екнуло, разлилось теплом. Тэхён смотрел на него. Тоже смотрел. — Ладно, — он хлопнул ладонью по столу, прогоняя наваждение. — Давай последнюю. И я пойду спать, а то вы меня тут совсем разжалобите. — Последнюю так последнюю, — Чимин довольно потер руки. — Сейчас я тебя и разорю. — Руки коротки. Чонгук собрался. Сосредоточился. Посмотрел в карты — и снова увидел перед собой не масти и числа, а темные глаза и робкую улыбку. — О, Господи, — простонал Патрик, глядя, как Чонгук снова ставит на откровенно слабую руку. — Парень, ты безнадежен. Женись ты уже на нем, чтобы мы спокойно играть могли. Чимин заржал, забирая выигрыш. А Чонгук только улыбнулся в ответ. Потому что, кажется, впервые в жизни проигрывать было совсем не обидно.

***

Тэхён крался по коридору первого класса, стараясь ступать как можно тише. Ковровые дорожки глушили шаги, но сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно за милю. Он чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, который возвращается домой затемно, надеясь, что родители уже спят. Впрочем, так оно и было. Перед дверью в их каюту он замер, прислушался. Тишина. Осторожно, миллиметр за миллиметром, он повернул ручку и приоткрыл дверь. В гостиной горел только один ночник, тусклый, едва разгоняющий темноту. Тэхён выдохнул и шагнул внутрь. — Где ты был? Голос отца прозвучал как удар хлыста. Тэхён вздрогнул и обернулся. Отец сидел в кресле у окна, в халате, с бокалом коньяка в руке. Он не спал, ждал его. Тэхён замер, чувствуя, как кровь отливает от лица. В голове заметались обрывки мыслей, что сказать, как оправдаться, но ни одна не звучала убедительно. — Я... гулял, — выдавил он. — Не мог уснуть, вышел на палубу. — До пяти утра? — Отец поднял бровь. В его голосе не было крика, только ледяное, давящее спокойствие. — Скажи честно, Тэхён. Где ты шлялся все это время? — Я же сказал. Гулял. Дышал воздухом. Отец медленно поднялся из кресла. Подошел ближе. Остановился в шаге от сына. Тэхён чувствовал запах его парфюма, смешанный с коньяком, и острый, пронизывающий взгляд. — Ты врешь мне в лицо, — сказал отец тихо, почти ласково. — И делаешь это плохо. — Я не вру. — Не врешь? — Отец усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Тогда объясни мне, почему от тебя разит спиртом, как из портового кабака? Почему твоя одежда пропахла дешевым табаком и потом? И почему ты выглядишь так, будто ночевал под лестницей? Тэхён молчал. Возражать было бесполезно. — Ты опозорил нас за обедом, вместе с этим оборванцем, — продолжал отец, и с каждым словом его голос становился всё холоднее. — А теперь ты пропадаешь на всю ночь, чтобы напиться где-то в трюме с такими же отбросами? Ты понимаешь, что если кто-то из наших знакомых узнает... — Никто не узнает, — перебил Тэхён, сам удивляясь собственной смелости. — Я был осторожен. — Осторожен? — Отец шагнул еще ближе, и Тэхён почти физически ощутил его гнев. — Ты — мое лицо, мое продолжение. Все, что ты делаешь, отражается на мне. На нашей семье. А ты ведешь себя как... как безродный мальчишка, которому плевать на репутацию. Тэхён сжал зубы. Внутри все кипело от обиды, от злости, от горькой несправедливости его слов. Он не был безродным мальчишкой. Он был сыном, который всю жизнь делал то, что должен. И единственная ночь, когда он позволил себе жить, обернулась этим. — Ты позорище, — выплюнул отец. — Чтобы больше никогда. Слышишь? Никогда. Если ты еще раз позволишь себе подобное, я запру тебя в каюте до самого Нью-Йорка. Ты понял? — Да, отец, — выдавил Тэхён, глядя в пол. Отец постоял еще секунду, прожигая его взглядом, потом резко развернулся и ушел в спальню. Дверь закрылась с тихим щелчком. Тэхён остался один. Он постоял в тишине, чувствуя, как дрожат руки. Потом медленно прошел в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В комнате было темно. Только узкая полоска света из-за шторы иллюминатора ложилась на пол. Тэхён сполз по двери вниз, сел на пол, обхватил колени руками. Отец был прав. От него пахло. Пивом, табаком, потом — всем тем, что составляло ночь в третьем классе. Но еще от него пахло Чонгуком. Тем запахом, который он вдыхал, уткнувшись носом в его шею во время танца. Морем, табаком, разгоряченной кожей и чем-то еще, таким неуловимым, теплым, родным. Тэхён закрыл глаза и улыбнулся. Он вспомнил, как Чонгук смотрел на него во время игры в покер. Как подмигивал, когда никто не видел. Как его рука лежала на колене под столом, просто лежала, согревая. Как он смеялся над его неуклюжими шутками. Как касался его руки, легко, почти невесомо, но от этого на ладонях до сих пор горела кожа. — Чонгук, — прошептал Тэхён в темноту, пробуя имя на вкус. В груди разливалось что-то теплое, пугающее, совершенно новое. Он не знал, как это называется. Не знал, что с этим делать. Знал только одно: завтра он снова пойдет к нему. И пусть отец запирает, пусть кричит, пусть делает что хочет, эту ночь у него уже не отнять. И Чонгука — тоже. Тэхён поднялся с пола, разделся и забрался в кровать, не обременяя себя душем. Белье пахло крахмалом и лавандой, так пахло все в этом стерильном, выбеленном мире. Он закрыл глаза и представил вместо этого запах чужой куртки, которую Чонгук накинул ему на плечи. И уснул с улыбкой, которая не сходила с губ до самого утра.