Titanic suite

Нью-Йорк, 1920 год. Восемь лет спустя. Осенний вечер опускался на Манхэттен медленно, нехотя, разбавляя серый бетон теплым золотом заходящего солнца. Окна маленькой квартирки на четвертом этаже выходили на запад, и в этот час комната наполнялась светом — рыжеватым, густым, почти осязаемым. В этом свете все выглядело иначе: потертая мебель казалась старинной, дешевые обои — благородными, а рисунки, покрывавшие стены от пола до потолка, оживали, дышали, наполняли пространство чьими-то голосами и судьбами. Чонгук сидел у окна на низком табурете, ссутулившись, сосредоточенный. В руках он держал тонкую, беличью кисть, ее ручка была исцарапана, обмотана ниткой в том месте, где треснуло дерево, но Чонгук берег ее, как зеницу ока. На коленях лежал лист плотной бумаги — не слишком дорогой, но хорошей, из тех, что он научился покупать оптом у знакомого торговца в Бруклине. Он писал акварелью. Осенний парк, дети, бегающие по лужам, старушка на скамейке, что каждое воскресенье кормила голубей. Лицо ее было проработано с особой тщательностью: морщины у глаз, седые пряди, выбившиеся из-под шляпки, руки, узловатые, с распухшими суставами, но живые и теплые. Чонгук работал молча, положив ногу на ногу, время от времени откидываясь назад, чтобы оценить результат. В такие моменты он хмурился, покусывал губу — Тэхён называл это "идиотским выражением лица", а сам смотрел, затаив дыхание. Сейчас Тэхёна не было. Он ушел на работу еще утром — в маленькое издательство на Бродвее, где правил чужие рукописи, переводил с французского и иногда, если шеф был в хорошем настроении, публиковал что-то свое. Не стихи — те он писал только для себя и прятал в ящик стола. Рецензии, заметки о выставках, короткие зарисовки о городе. Его уже знали в нескольких редакциях, платили немного, но регулярно, и Чонгук гордился им больше, чем своей собственной известностью. "Денег хватает, — говорил Тэхён, возвращаясь с рынка с сумкой, полной овощей и хлеба. — Не богато, но и не бедно. Как раз, чтобы не думать о них каждую минуту". И это было правдой. Они не шиковали — не было ни новой мебели, ни дорогих костюмов, ни ресторанов по вечерам. Но всегда была еда на столе, уголь в печке и краски для Чонгука. Иногда — билеты в театр, дешевый, на галерку, где плохо слышно, но видно все. Иногда — новая книга, которую Тэхён искал неделями и находил в букинистической лавке в Гринвич-Вилладж. Чонгук отложил кисть, потянулся, хрустнув позвоночником. В комнате быстро темнело — солнце почти скрылось за крышами. Он зажег керосиновую лампу — электричество в их доме было ненадежным, часто отключалось, и они привыкли к мягкому, чуть дрожащему свету, в котором все выглядело так, будто было написано старым мастером. Взгляд его упал на стену напротив. Там, в деревянной рамке под стеклом, висел рисунок, будто воссозданный заново. Тэхён, обнаженный, расслабленный, счастливый. С полуприкрытыми глазами и с такой же нежной улыбкой, которую Чонгук запомнил еще в первую их ночь. В углу стояла подпись: "Моему Тэхёну. Навсегда". Восемь лет прошло. Восемь лет, как они сошли на берег в Нью-Йорке — без денег, без плана, без ничего, кроме друг друга. Восемь лет, как начали новую жизнь с нуля. Чонгук вспомнил свои первые дни в городе, как болел, как кашлял по ночам, как Тэхён сидел рядом, держал за руку и шептал: "Ничего, мы справимся. Мы же выжили в том аду. И с этим тоже справимся". Вспомнил, как вставал впервые после болезни и чувствовал, что ноги не держат. Как Тэхён подхватывал его, усаживал обратно на койку и шутил — неуклюже, грустно, но пытаясь. Как они искали ночлег — какую-то дешевую комнату в районе иммигрантов, где пахло сыростью, но зато было тепло. Как Чонгук пошел работать на стройку, не долечившись, и Тэхён ругался, говорил, что он идиот, а сам плакал по ночам, думая, что Чонгук не видит. Вспомнил, как Тэхён нашел эту самую квартиру — на четвертом этаже, с маленькой кухней и большими окнами. "Здесь будет светло, — сказал он. — Ты сможешь рисовать". И Чонгук тогда заплакал — от счастья, от усталости, от того, что кто-то наконец подумал о нем. Вспомнил свой первый проданный рисунок — портрет старухи с рынка, написанный углем. Агент по недвижимости увидел его в окне, зашел, спросил: "Это чье?" Чонгук сказал: "Мое". Агент заплатил пять долларов — целое состояние по тем временам. Они с Тэхёном купили курицу, бутылку вина и сидели до утра, пили, ели, смеялись так, как не смеялись очень давно. Потом были другие заказы. Портреты, пейзажи, иногда — рекламные вывески для лавок. Чонгук брался за все, что могло принести деньги, и рисовал по ночам, при керосиновой лампе, то, что хотел сам — лица, улицы, воспоминания. Серию рисунков о "Титанике" он начал через год. Рисовал Чимина, Патрика, Эйдана, маленькую девочку, которую тот спас. Рисовал зал третьего класса, пьяный вечер с аккордеоном, свою первую встречу с Тэхёном на палубе. Рисовал ледяную воду, людей на шлюпках, оркестр, играющий до последнего. Эти рисунки никогда не продавались — они лежали в тумбе в спальне, будто напоминание о той страшной ночи. Теперь его работы покупали галереи. Не самые престижные, но все же. Газеты писали о нем иногда — "художник с Титаника", "самородок из третьего класса". Чонгук морщился от этих формулировок, но не спорил — главное, что люди видели его картины и платили деньги. Он вытащил из кармана потрепанный блокнот, новый, купленный на прошлой неделе, но уже исписанный до половины. Листал страницы, останавливаясь на набросках. Лили, бегущая по парку. Эйдан, читающий газету. Старушка с голубями. Тэхён, спящий на диване, с книгой на груди. Этот последний рисунок он сделал вчера вечером — Тэхён уснул, не дождавшись его, и Чонгук долго смотрел на него, а потом взял карандаш и зарисовал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Он вспомнил тот разговор — несколько лет назад, когда они только обустраивались. Тэхён сказал тогда: "Нарисуешь меня снова? Как тогда?" Чонгук удивился: "Зачем?" Тэхён ответил: "Хочу посмотреть, что изменилось". Чонгук нарисовал. Нарисовал Тэхёна — взрослее, серьезнее, с морщинками у глаз и сердцем, которое выдержало больше, чем могло бы. Тэхён долго смотрел, молчал, потом сказал: "Постарел". Чонгук ответил: "Нет. Возмужал". И Тэхён улыбнулся ему, а Чонгук не выдержал и сцеловал эту улыбку с любимого лица. В ту ночь они занимались любовью несколько часов подряд, не в силах оторваться друг от друга. Стук в дверь разорвал тишину. Чонгук поднялся, разминая затекшие ноги. Открыл. На пороге стоял Эйдан, высокий, чуть сутулый, с рыжей бородой, которую он отрастил в прошлом году. За его спиной пряталась Лили — уже совсем большая, в школьной форме, с косичками, которые Эйдан заплетал ей утром. В руках она держала альбом в обложке с мишками. — Дядя Чон! — она бросилась к нему, обхватила за талию. — А мы вам пирог принесли! Я сама пекла! — Правда? — Чонгук приподнял бровь, глядя поверх ее головы на Эйдана. Тот молча кивнул и протянул сверток в газете. — Яблочный, — сказал он коротко. — Лили старалась. Чонгук развернул — пирог и правда выглядел немного неровным, с подгоревшими краями, но пахло от него так, что слюнки текли. — Заходите, — он отступил в сторону. — Тэхён скоро вернется. Эйдан вошел, согнувшись в низкой двери — высокий рост всегда был его проблемой в старых домах. Огляделся, хмыкнул. — Чисто, — сказал он. — Как всегда. — Тэхён убирается. Я только рисую. Лили уже сидела на полу, раскрыв альбом на коленях, и что-то сосредоточенно рисовала. Чонгук заглянул через плечо — девочка старательно выводила кошку, которую подобрала на прошлой неделе. Рыжую, лохматую, с одним ухом. Назвали Мисси. — Хорошо получается, — сказал он. — Прогресс. — Дядя Чон, а вы меня научите рисовать как вы? — спросила Лили, подняв на него огромные глаза. — Научу. Когда вырастешь. — А сейчас? — Сейчас — база. Линии, штриховка, пропорции. — Скучно, — надула губы Лили, но продолжила рисовать. Эйдан сел на табуретку у стены, вытянув длинные ноги. Чонгук заметил, что он устал — под глазами залегли тени, плечи опущены. — Тяжелый день? — спросил он. — Нормально. Клиенты попались... нервные. Эйдан работал таксистом уже пятый год. Нанялся к одному русскому эмигранту в гараж, купил в рассрочку машину — старый "форд", который вечно ломался. Денег хватало на жизнь, даже откладывал иногда. Лили уже пятый год училась в школе, и Чонгук помогал, чем мог — покупал краски, бумагу, иногда платил за дополнительные уроки рисования. — Ты сегодня какой-то... — начал Чонгук, но не договорил. Дверь снова открылась. Вошел Тэхён. Он был в своем обычном пальто — сером, широком, купленном на распродаже два года назад. На плечах — капли дождя, волосы растрепаны, щеки раскраснелись. За спиной — холщовая сумка с книгами и бумагами. — О, вы уже здесь, — сказал он, улыбнувшись. — А я хотел пирог испечь, а вы меня опередили. — Лили пекла, — сказал Эйдан, кивнув на девочку. — Лили — умница, — Тэхён подошел, поцеловал ее в макушку. — А что за пирог? — Яблочный, — сказала Лили, не отрываясь от рисунка. — Мой любимый. Чонгук смотрел на Тэхёна, и в груди разливалось тепло, которое он чувствовал каждый раз, когда тот входил в их дом. Дом — потому что это было их место. Их убежище. Их крепость. — Ты устал? — спросил он. — Немного, — признался Тэхён, снимая пальто и вешая его на вешалку у двери. — Редактор сегодня был в плохом настроении. Вернул половину рукописи на переделку. — Какую? — Французскую. Там стихи были... Знаешь, я иногда думаю, что зря связался с этой работой. — В смысле? Ты любишь книги. — Люблю. Но не люблю, когда мне указывают, что делать. Чонгук усмехнулся. Это знакомое упрямство. — Потерпи, — сказал он. — Когда-нибудь твои стихи напечатают, и ты станешь знаменитым. — Не стану. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не пишу для славы. Я пишу... для себя. Они посмотрели друг на друга. Лили не поднимала головы, Эйдан делал вид, что изучает свои ботинки. — Давайте ужинать, — сказал Чонгук, нарушая тишину. — Я на стол накрою, а ты пирог режь. Они сели за стол — вчетвером тесно, локти соприкасались. Лили болтала ногами и рассказывала про школу, про учительницу, которая поставила ей пятерку по рисованию, про мальчишку, который дразнится, и про кошку, которая поймала мышь. — Ты как, Лили? — спросил Тэхён, когда она замолчала. — Скучаешь по маме? Девочка опустила глаза. Поковыряла вилкой пирог. — Скучаю, — сказала она тихо. — Она бы хотела посмотреть, как я рисую. — Хотела бы, — кивнул Тэхён. — Она гордилась бы тобой. — Думаете? — Уверен. Лили улыбнулась и снова принялась за еду. Эйдан молчал. Он всегда молчал, когда речь заходила о матери Лили. Он не знал ее имени, не знал, откуда она, не знал, есть ли у нее родственники в Америке. Но он вырастил ее дочь, как свою. И Чонгук знал: это было главным подвигом его жизни. Вечером, когда гости ушли, они остались вдвоем. Сидели на диване, как всегда, прижавшись друг к другу. За окном шумел Нью-Йорк — миллионы людей, машин, огней. А здесь, в маленькой квартире на Манхэттене, было тихо. — Выпьем? — предложил Тэхён, поднимаясь. — Что есть? — спросил Чонгук, наблюдая, как тот идет к кухонному шкафчику. — Красное. Итальянское. — Тэхён достал бутылку, повертел ее в руках. — Дешевое, но пить можно. — А закуска? — Сыр есть. И хлеб. — Добро. Штопор вошел в пробку с глухим звуком. Тэхён потянул, и пробка поддалась — мягко, почти без усилия. Он налил вино в два простых бокала купленных на распродаже, но любимых. — Пойдем на пол? — предложил Чонгук. — Пойдем. Спустились с дивана на ковер. Старый, персидский, купленный у армянского торговца в Бруклине. Выцветший, потертый, но мягкий. На нем было уютно, как в гнезде. Чонгук прислонился спиной к дивану, вытянул ноги. Тэхён сел рядом, почти вплотную, передал ему бокал. Вино в свете керосиновой лампы казалось темным, густым, как кровь. — За нас, — сказал Тэхён, поднимая бокал. — За нас, — ответил Чонгук. Они чокнулись. Тихий, мелодичный звон разнесся по комнате. Вино было терпким, с легкой кислинкой и долгим послевкусием. Тэхён сделал глоток, прикрыл глаза. — Хорошее, — сказал он. — Врешь небось. — Да нет, пить можно. Чонгук усмехнулся. Сделал глоток. Действительно, можно. Они сидели молча, слушая, как за окном шумит город. Где-то вдалеке проехала машина, где-то лаяла собака, где-то смеялись люди. — Помнишь? — вдруг спросил Тэхён. — Что? — Как мы прятались от Лавджоя в автомобиле. Ты зажал мне рот рукой. — А ты дышал так громко, но я совсем не боялся, что нас услышат. Я был так счастлив. Тэхён повернул голову, посмотрел на него. — Счастлив? — Ты был рядом. Прижимался ко мне. Твои руки... — Чонгук помолчал. — Я чувствовал, как ты дрожишь. — Поверь, это было не от страха. Чонгук отставил бокал на пол, потянулся к Тэхёну. Коснулся его волос — пальцами, осторожно, будто касаясь драгоценности. Волосы Тэхёна были кудрявыми — такими они стали не сразу. В начале он приглаживал их, стриг коротко, боялся выглядеть неправильно. А потом отпустил. Они отросли, завились, и теперь, когда он забывал причесаться, кудри падали на лоб, лезли в глаза, делали его моложе, мягче. Чонгук гладил эти кудри, медленно, нежно, перебирая пряди пальцами. Тэхён закрыл глаза, наклонил голову, подставляясь под ласку. — Мне нравится, — сказал Чонгук. — Что? — Что ты не стрижешься. Ты похож на... на того мальчика. Который спрыгнул на палубу со шлюпки. — Сумасшедшего? — Смелого. Тэхён открыл глаза, встретился с ним взглядом. И вдруг наклонился, медленно, почти невесомо, и поцеловал его в шею, прямо под ухом, где бьется пульс. Губами — мягкими, теплыми, чуть влажными. Чонгук вздрогнул. По спине пробежали мурашки от шеи до копчика, как в тот раз, когда Тэхён впервые коснулся его. — Тэхён... — выдохнул он. — М-м-м? — тот не оторвался. Поцеловал снова — чуть выше, к челюсти. Потом в ямочку под ухом, где кожа особенно тонкая. — Ты... — Чонгук потерял нить. Мысли рассыпались, как бисер. Тэхён усмехнулся прямо в его шею теплым дыханием. — Не могу, — прошептал он. — Ты такой... такой...мой. Весь мой. Каждый сантиметр. Рука Тэхёна скользнула под рубашку Чонгука. Не спеша, будто наслаждаясь каждым мгновением. Тонкие пальцы пробежали по животу, поднялись выше, к груди, задели сосок, и Чонгук втянул воздух сквозь зубы. — Ты дрожишь, — заметил Тэхён. Он улыбнулся чуть лукавой улыбкой, от которой у Чонгука внутри все переворачивалось. Он и сам не знал, как это работает: восемь лет вместе, каждую ночь в одной постели, каждое утро — один чай на двоих, каждое прикосновение — знакомое до кончиков пальцев. А желание не угасало. Наоборот — становилось глубже, острее, будто время не притупляло чувства, а закаляло их, как сталь. — Странно, — сказал Чонгук, перехватывая его руку и целуя пальцы. — Что? — Я думал, со временем станет легче. — Легче? — Ну, привычнее. Что я перестану сходить с ума от того, как ты смотришь на меня. Тэхён приподнял бровь. — И что? Перестал? Чонгук посмотрел в его глаза, темные, глубокие, с золотыми искрами в свете керосиновой лампы. На родинку под левым глазом, которую он целовал тысячу раз. На губы, чуть припухшие от вина и поцелуев. — Нет, — сказал он. — Не перестал. — Вот и я не перестал, — ответил Тэхён, и голос его сел. — Знаешь, сколько раз я сегодня думал о тебе? — Сколько? — С утра до вечера. В редакции, пока правил чужую рукопись, видел перед собой твои руки. Когда шел по улице — твою походку. Когда покупал хлеб — твою улыбку. — Ты преувеличиваешь. — Ничуть. — Тэхён провел пальцами по его губам. — Я хочу тебя. Сейчас. Как в первый раз. Чонгук накрыл его ладонь своей, прижал к губам. — Ты знаешь, что я не могу тебе отказать. — Да. — Тэхён усмехнулся. — Это единственное, в чем я уверен. Чонгук не ответил. Он рванул рубашку Тэхёна, пуговицы разлетелись, ударились о стену, покатились по полу. Тэхён ахнул, но не отстранился, наоборот, сам стянул ткань с плеч, оголяя грудь, живот, ключицы. Кожа в свете керосиновой лампы казалась теплой, золотистой, и Чонгук смотрел на нее жадно, будто не верил, что это происходит на самом деле. — Хочу тебя, — сказал он. Чонгук навалился на него, прижимая к ковру. Тэхён обхватил его ногами за талию, руками вцепился в спину, царапая кожу. Чонгук целовал его шею — долго, медленно, проводя языком от уха до ключицы, чувствуя, как бьется пульс под губами. — Сейчас, — прошептал он, отрываясь. Он поднялся, стянул с себя рубашку, отбросил в сторону. Расстегнул брюки, снял вместе с бельем, одним движением, нетерпеливо. Тэхён следил за каждым его жестом, облизывал губы, водил руками по собственному телу от груди до живота, ниже, к паху, дразня, показывая, как сильно хочет. — Не дразни меня, — сказал Чонгук, опускаясь на колени рядом с ним. — Брось, тебе же нравится. Чонгук наклонился, поцеловал его живот — втянул кожу губами, провел языком от пупка до резинки белья. Тэхён застонал, запрокидывая голову, вцепившись пальцами в ковер. — Чонгук... — Тш-ш-ш. Я здесь. Он стянул с него белье — медленно, почтительно, открывая тело. Тэхён лежал голый, смотрел на него снизу вверх, и в глазах его было столько доверия, что Чонгук замер на секунду, боясь пошевелиться. — Ты красивый, — сказал он. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что это правда. Чонгук наклонился, поцеловал его в пах, нежно, почти целомудренно. Тэхён выдохнул, расслабляясь. Чонгук поцеловал снова, дольше, глубже, поднимаясь выше, к животу, к груди, к шее. Он целовал каждую родинку, каждый шрам, каждую впадинку, будто заново учил тело любимого наизусть. — Повернись, — попросил он. Тэхён перевернулся на живот, поджав под себя колено. Чонгук смотрел на его спину — плавные линии, изгиб позвоночника, ямочки на пояснице. Провел пальцами от шеи до копчика, чувствуя, как Тэхён вздрагивает от каждого прикосновения. — Холодно? — спросил он. — Нет. Горячо. Очень. Чонгук наклонился, поцеловал его спину, между лопаток, потом ниже, еще ниже, спускаясь к копчику. Тэхён выгибался ему навстречу, тихо постанывая, перебирая пальцами ворс ковра. Чонгук потянулся к полке за вазелином. Открыл, набрал на пальцы. Провел по входу — легко, почти не касаясь. Тэхён дернулся. Он вводил пальцы медленно — один, потом второй, двигал ими осторожно, растягивая, подготавливая. Тэхён дышал глубоко, ровно, иногда вздрагивал, когда Чонгук задевал то самое место внутри. — Здесь? — спросил Чонгук, надавливая. — Да... — выдохнул Тэхён. — Еще. Чонгук двигал пальцами, чувствуя, как Тэхён постепенно расслабляется, принимает его. Добавил третий палец, аккуратно, чтобы не сделать больно. Тэхён замер на секунду, потом выдохнул и подался назад, насаживаясь глубже. — Достаточно, — сказал он, — Я хочу тебя. Чонгук убрал руку. Наклонился, поцеловал его в плечо, провел языком по лопатке. — Повернись. Хочу видеть твое лицо. Тэхён перевернулся на спину, раздвинул бедра, приглашая. Чонгук устроился между ними, опираясь на локти. Они смотрели друг на друга долго, не отрываясь, будто видели друг друга впервые. — Ты готов? — спросил Чонгук. — Готов. Иди ко мне. Чонгук медленно вошел в него — насколько мог, насколько позволяло тело. Тэхён замер, закусил губу, вцепился в его плечи. Чонгук чувствовал, как напряжены мышцы, как ровно бьется сердце у обоих в унисон. — Все хорошо? — спросил он. — Хорошо. Дальше. Чонгук вошел глубже, до конца. Тэхён выдохнул почти с облегчением, принимая его полностью. Чонгук замер, давая привыкнуть, чувствуя, как тепло разливается по телу от груди до кончиков пальцев. Он начал двигаться медленно, плавно, не выходя до конца. Тэхён стонал в такт, гладил его спину, сжимал ягодицы, подталкивая. Чонгук ускорился чуть-чуть, потом еще, находя тот самый ритм, в котором их тела двигались как одно целое. — Я люблю тебя, — выдохнул Тэхён. — И я тебя. Чонгук двигался все быстрее, все глубже, чувствуя, как Тэхён сжимается вокруг него, как стонет громче, как впивается ногтями в его спину. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось, но он не останавливался — не мог, не хотел. — Чонгук... — Тэхён выгнулся дугой, вцепился в его волосы, потянул на себя, заставляя смотреть в глаза. — Я сейчас... Его тело напряглось, выдох замер в горле, и он кончил с тихим, протяжным стоном, пачкая их животы и грудь. Чонгук почувствовал, как сжимаются горячие стенки вокруг него, как пульсирует собственная плоть. Кончил следом, уткнувшись лицом в шею любимого, чувствуя, как тепло растекается по венам, как сердце выравнивает ритм. Они лежали неподвижно, вцепившись друг в друга, тяжело дыша. Чонгук не выходил из него — не хотел терять это ощущение единства. Тэхён гладил его по мокрой спине, водил пальцами по позвонкам, что-то шептал неразборчиво и успокаивающе. Когда дыхание выровнялось, Чонгук осторожно вышел и перекатился на спину, притянув Тэхёна к себе. Тот положил голову ему на грудь, накрылся пледом, который Чонгук нашарил рядом. — Замерз? — спросил Чонгук. — Нет. С тобой тепло, — ответил Тэхён, чувствуя полудрему. Чонгук поцеловал его в макушку, закрыл глаза. За окном шумел Нью-Йорк. — Я люблю тебя, — сказал Тэхён. Чонгук лежал рядом, на спине, глядя в потолок. Тэхён повернул голову, посмотрел на его профиль, освещенный лампой, мягкий, расслабленный после любви. — Я знаю, — ответил Чонгук, как всегда. — Ты говоришь мне это каждый день. — И буду говорить. До конца. Тэхён сел, потянулся к своему пиджаку, висевшему на спинке стула. Пошарил во внутреннем кармане, вытащил маленькую бархатную коробочку — синюю, потертую, с выцветшей ленточкой. Чонгук приподнялся на локте, глядя на него с недоумением. — Что это? — Открой, — сказал Тэхён, протягивая коробочку. Чонгук взял ее и открыл, чувствуя, как мелко подрагивают пальцы. Внутри лежало кольцо. Тонкий ободок из желтого золота, с крошечным бриллиантом, таким маленьким, что он скорее блестел точкой, но блестел ярко, как звезды безоблачной ночью. — Тэхён... — выдохнул Чонгук. — Мы не можем пожениться, — сказал Тэхён. Голос его звучал ровно. — В этом городе, в этой стране, в этом мире — не можем. Никто не разрешит. Никто не поймет. — Тэхён... — Но я все равно хочу. — Он взял руку Чонгука, сжал. — Хочу, чтобы у тебя было кольцо. Как у тех, кто может. Как знак, что ты мой, а я принадлежу лишь тебе. Что это — навсегда. Чонгук смотрел на кольцо, не в силах вымолвить ни слова. Бриллиант переливался в свете лампы. — Это дорого, — сказал он наконец. Голос его сел. — Ты не мог себе этого позволить. У нас нет таких денег. — Копил, — ответил Тэхён просто. — Три года. Откладывал понемногу. Из тех денег, что платили за переводы. Из тех, что ты давал на продукты, если оставалось. — Три года... — Я знал, что хочу сделать это. Еще тогда, в ту ночь, когда мы оказались в воде, я подумал: если мы выживем, если доберемся до Нью-Йорка, если у нас будет свой дом — я подарю ему кольцо. Чонгук опустил глаза. Ресницы его дрожали. — Ты плачешь? — спросил Тэхён. — Нет. — Но голос дрогнул, и по щеке покатилась слеза. Тэхён протянул руку, вытер ее пальцем. — Не плачь. Я не для того дарил. — Я не плачу. — Чонгук шмыгнул носом. — Просто... никто никогда не делал для меня таких вещей. — Потому что тебя никто не любил так, как я. Чонгук поднял глаза. В них стояли слезы — горячие, настоящие, не стыдные. — Если бы я мог, — сказал он, и голос его сорвался. — Если бы в этом мире можно было... я бы вышел за тебя. Я бы стоял с тобой у алтаря. Я бы сказал "да". Перед всеми. Перед богом. Перед кем угодно. — Я знаю, — ответил Тэхён. — Поэтому я и купил это кольцо. Потому что ты — мой. Для этого мне не нужны бумажки и чье-то разрешение. Просто мой. Он взял кольцо из коробочки, надел Чонгуку на безымянный палец правой руки — той, что когда-то держала его, вытаскивая из воды. Кольцо село идеально, будто Чонгук носил его всю жизнь. — Что бы ни случилось, помни: я выбрал тебя. Чонгук смотрел на кольцо, на блеск крошечного бриллианта и не мог сдержать слез. Плакал молча, беззвучно, прижимая руку к груди. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, любимый. Тэхён наклонился, поцеловал его в соленые губы. Долго, нежно, будто пытаясь передать все, что не мог сказать словами. — Допьем вино? — спросил он, отрываясь. — Допьем, — кивнул Чонгук. Он поднял бокал, уже почти пустой. Тэхён поднял свой. — За нас, — сказал Тэхён. — За нас, — вторил ему Чонгук. Они выпили до дна. Поставили бокалы на пол. Тэхён поднялся, протянул руку. — Идем в постель. Чонгук взял его за руку. Кольцо на безымянном пальце блеснуло в последний раз — и погасло, когда Тэхён задул керосиновую лампу. Они пошли в спальню. Маленькую, тесную, с узкой кроватью, на которой вдвоем было впритык. Тэхён залез под одеяло, потянул Чонгука за собой. Тот прижался к нему, положил голову на грудь, а руку — на талию. — Тепло? — спросил Тэхён. — М-м-м. — Спи. — А ты? — Посмотрю на тебя немного. Потом тоже усну. Чонгук уже не ответил, дыхание его выровнялось, стало ровным, глубоким. Тэхён смотрел на его лицо, освещенное тусклым светом уличных фонарей, проникавшим сквозь занавески. Спокойное, расслабленное, без той боли, что иногда проступала по ночам, когда снились кошмары — ледяная вода, крики утопающих, лица Чимина и Патрика. Тэхён закрыл глаза, прижался губами к макушке Чонгука. Чувствовал, как бьется его сердце, как поднимается и опускается грудь, как пахнут его волосы — мылом, табаком, домом. — Сладких снов, — прошептал он. В эту ночь кошмары не пришли.