Titanic suite

Рассвет пришел медленно, нехотя, будто боялся увидеть то, что оставила после себя ночь. Серое небо, серое море, серые лица людей в шлюпках. Никто не спал. Никто не мог спать после этого кошмара. Тэхён сидел на дне шлюпки, прижимая к себе Чонгука. Тот не приходил в сознание, только ресницы дрожали иногда, да пальцы слабо сжимались в ответ на его прикосновения. Тэхён растирал его руки, дышал на них, говорил без остановки, просто чтобы слышать свой голос, чтобы не сойти с ума от тишины. — Держись, — шептал он. — Скоро. Скоро нас найдут. Ты только держись. И вдруг — крик с носовой шлюпки: — Корабль! Вижу корабль! Люди зашевелились, закричали, заплакали. Из утренней дымки проступали очертания судна — трубы, палуба, мачты. "Карпатия". Спасительница, идущая через ледяные поля, чтобы забрать их из этого ада. Шлюпки заскользили к ней быстрее. Гребцы налегали на весла, не чувствуя усталости, подгоняемые надеждой. — Чонгук, — Тэхён тряхнул его, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Чонгук, слышишь? Нас спасают. Еще немного. Потерпи. Ответа не было. Только дрожь ресниц. Шлюпка ткнулась в борт "Карпатии". Сверху спустили трапы, веревки, какие-то приспособления. Люди карабкались наверх, цепляясь за поручни, падая, поднимаясь снова. Кто-то нес детей, кто-то тащил обессиленных женщин. — Помогите! — закричал Тэхён, когда подошла их очередь. — Помогите, он без сознания! Сверху спустились двое матросов со стулом, закрепленным к палубе чем-то вроде подъемных тросов. Они осторожно подхватили Чонгука, усадили на стул и, надежно закрепив ремнями безвольное тело, подняли на борт. Тэхён карабкался следом, не сводя с него глаз, боясь потерять из виду хоть на секунду. На палубе "Карпатии" царил хаос. Стонали раненые, плакали дети, суетились врачи и медсестры. Кого-то уже уносили в лазарет, кого-то укутывали одеялами прямо на палубе. — Сюда! — крикнул врач в белом халате, указывая на уложенного на палубу Чонгука. — Быстро в лазарет! — Я с ним! — Тэхён рванул следом, но чья-то рука остановила его. — Подожди, парень. Тебя сначала осмотреть надо. — Нет! — заорал Тэхён, вырываясь. — Я с ним! Пустите! — Там врачи, ему помогут. А ты сам еле стоишь. Тэхён рванулся из последних сил, пытаясь догнать матросов, уносящих Чонгука, но крепкие руки удержали его. — Чонгук, — прошептал он, повиснув в чужих руках и склонил голову, глотая слезы. — Ты только выживи. Умоляю, только выживи. Ресницы дрогнули. Тэхён лишь увидел бледную руку, повисшую в воздухе за закрывающейся дверью лазарета. Он остался стоять на палубе, мокрый, дрожащий, обессиленный. Кто-то накинул ему на плечи одеяло, кто-то сунул в руки кружку с горячим чаем. Он не чувствовал ничего. В руках до сих пор ощущались фантомные судорожные движения родной ладони. "Карпатия" разворачивалась, беря курс на Нью-Йорк. В трюме и на палубе находились семьсот пять спасенных душ. И одна из них — самая главная для Тэхёна — боролась за жизнь там, за белой дверью лазарета.

***

Через несколько часов хаос на палубе “Карпатии” успокоился. Люди бродили среди спасенных, вглядываясь в лица, ища родных, надеясь на чудо. Тэхён сидел у переборки, закутанный в чужое одеяло, и продолжал смотреть на дверь лазарета. Оттуда уже вышли несколько врачей, но ни один не подошел к нему, не сказал ни слова. Только тишина и ожидание. — Тэхён! — вдруг разнеслось над палубой. — Тэхён, сынок! Он вздрогнул, вскинул голову. Мать. Она бежала по палубе, расталкивая людей, в разорванном пальто, с растрепанными волосами — такой он не видел ее никогда. За ней спешил стюард, пытаясь удержать. — Тэхён! — кричала она, вглядываясь в лица. — Тэхён, ты здесь?! Тэхён замер. Сердце его сжалось. Мать. Живая. Она спаслась. Наверное, успела сесть в шлюпку, когда началась паника. А он даже не вспомнил о ней, даже не искал. Все эти часы он думал только о Чонгуке. Она приближалась. Еще минута — и она увидит его. Тэхён резко отвернулся, натянул одеяло на голову, спрятал лицо. Спрятался от нее, как вор, как предатель. — Молодой человек, вы не видели моего сына? — голос матери звучал совсем рядом. — Ким Тэхён, двадцать один год, темные волосы, очень бледный... — Нет, мадам, — ответил кто-то рядом. — Не видел. Она пошла дальше, вглядываясь в каждое лицо, и Тэхён сидел, не смея пошевелиться, чувствуя, как слезы текут по щекам. Прости, мама. Прости. Но я больше не Ким Тэхён. Тот мальчик умер там, в ледяной воде. Вместе с "Титаником". Вместе со старой жизнью. — Молодой человек! — окликнул его кто-то. Тэхён поднял голову. Перед ним стоял офицер в форме "Карпатии" с блокнотом в руках, усталый, замученный, но собранный. — Составляем списки выживших. Ваше имя? Тэхён посмотрел на него. Потом на дверь лазарета, за которой боролся за жизнь Чонгук. Потом вдаль, где исчезала мать, все еще ищущая своего сына. — Ваше имя? — повторил офицер. Тэхён глубоко вздохнул. И сказал твердо, не колеблясь: — Чон Тэхён. Офицер записал, даже не подняв глаз. Еще одно имя в длинном списке спасенных. Еще одна душа. — Чон Тэхён, — повторил он вслух. — Хорошо. Отдыхайте, вас осмотрят позже. Он пошел дальше, а Тэхён — теперь уже Чон Тэхён — остался сидеть у переборки. Я взял твою фамилию, любимый, — думал он. — Теперь я твой. Навсегда. Что бы ни случилось. Он считал секунды, глядя на дверь лазарета. Тысячи секунд. Миллионы. Каждая тянулась вечность, каждая приближала его к безумию. — Тэхён. Голос раздался откуда-то сбоку. Тихий, хриплый, но такой знакомый. Тэхён повернул голову и замер. Эйдан. Он стоял в двух шагах, прислонившись к переборке, бледный, с дикими глазами, но живой. На руках у него сидела маленькая девочка, закутанная в чужое пальто, спавшая крепким сном. — Эйдан... — прошептал Тэхён, не веря своим глазам. Эйдан кивнул молча, как всегда. Тэхён смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. В горле застрял ком, глаза наполнились слезами. Он просто смотрел на этого молчаливого, сурового парня, которого считал погибшим, и не верил. Эйдан шагнул ближе, опустился рядом с ним, прислонившись спиной к той же переборке. Девочка на руках пошевелилась, что-то пробормотала во сне и затихла. Они сидели молча. Долго. Очень долго. Слова были не нужны. Потом Эйдан полез в карман пальто, покопался и вытащил помятую, полуразмокшую пачку сигарет. Чудом уцелевшую. Открыл — внутри было три сухих. Протянул Тэхёну. Тэхён взял. Пальцы дрожали, но он справился. Эйдан чиркнул спичкой — тоже чудом уцелевшей — прикурил ему, потом себе. Они затянулись почти одновременно. Горький дым обжег легкие, но это было хорошо. — Чимин, — сказал Тэхён наконец, и голос его сорвался. — Я видел его. В воде. Эйдан замер. Рука с сигаретой остановилась на полпути ко рту. — Мертв, — выдохнул Тэхён. — Он мертв. Тишина повисла между ними, тяжелая, страшная и безысходная. — А Чонгук? Он с тобой? Тэхён сглотнул и судорожно вскинул руку, указывая на двери лазарета. Произнести что-либо было выше его сил. Дым застрял в горле, раздирая легкие. Эйдан молчал долго. Очень долго. Потом затянулся, выпустил дым в серое небо и сказал только одно слово: — Патрик. Тэхён кивнул. Он уже знал. Чимин говорил. Они сидели молча, глядя каждый в свою пустоту, и курили. Двое из пятерых. Двое, оставшихся в живых. Двое, потерявших друзей. — Она, — Эйдан кивнул на девочку, спавшую у него на руках. — Нашел на палубе. Мать утонула. Тэхён посмотрел на ребенка. Крошечное личико, мокрые волосы, доверчиво прижавшееся к чужому человеку тельце. — Ты молодец, — сказал он тихо. — Ты спас ее. Эйдан ничего не ответил. Только прижал девочку крепче и затянулся сигаретой. Мимо проходили матросы — усталые, замученные, но продолжавшие работать. Один из них, молодой парень с рыжими волосами, остановился рядом, огляделся по сторонам и наклонился к Тэхёну. — Слышь, парень, — шепнул он доверительно. — Ты того парня ищешь? Что без сознания был? Тэхён вскинул голову, сердце пропустило удар. — Да! Где он? Вы знаете? — Тихо, тихо, — матрос оглянулся, понизил голос. — Их, тяжелых, вниз отправили. В котельные. Там теплее всего, понимаешь? В лазарете наверху холод собачий, не согреть. А в котельной — жарко, как в аду. Лучше для них. — В котельную? — Тэхён уже вскочил, забыв про усталость, про боль, про все. — Где вход? Как пройти? — Слушай сюда. — Матрос быстро объяснил маршрут. — Только осторожно. Туда посторонним нельзя, но я ничего не видел, понял? — Понял. Спасибо. Тэхён рванул, но Эйдан схватил его за руку. — Тэхён. Тот обернулся. — Найди его, — сказал Эйдан просто. — И возвращайтесь. Оба. Тэхён кивнул и побежал. Коридоры были узкими, запутанными, полными людей. Он лавировал между ними, толкаясь, извиняясь на бегу, не останавливаясь. Лестница вниз. Еще одна. Жар становился сильнее, воздух гуще. Тэхён замедлился, пытаясь не привлекать внимания. Он крался по узкому коридору "Карпатии", прижимаясь спиной к холодным стенам, стараясь ступать бесшумно. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватывало от каждого шороха. Матрос сказал — посторонним нельзя. Если поймают, вышвырнут. Или хуже — не дадут увидеть Чонгука. Он свернул за угол и вдруг замер. Перед глазами мелькнуло — не здесь, не сейчас. Другой коридор. Другой корабль. "Титаник". Они бегут вдвоем, сжимая друг друга за руки, и смеются. Глаза горят, дыхание сбивается. Они бегут в каюту первого класса, наплевав на все. — Сюда! — шепчет Чонгук и тащит его в какую-то нишу, прижимает к стене, зажимает рот ладонью. — Т-с-с-с. А сам смеется — беззвучно, одними глазами. И Тэхён смеется тоже, чувствуя, как бешено колотится сердце. От страха? От бега? От того, что Чонгук так близко? — Ты сумасшедший, — шепчет он тогда. — А ты? — шепчет Чонгук в ответ. И они целуются. Там, в темной нише, пока другие люди, не замечая их, проходят мимо. Тэхён мотнул головой, возвращаясь в реальность. Коридор "Карпатии" был пуст. Ни Чонгука, ни роскоши, ни того безумного счастья. Только холод, только тревога, только дверь в котельную впереди. Он толкнул ее плечом и она поддалась с тихим скрипом. Тэхён проскользнул внутрь, придерживая дверь, чтобы не хлопнула. Здесь было жарко. Гудели машины, пахло машинным маслом и железом. В потолочных лампах мерцал неяркий свет. И повсюду — носилки, койки, люди. Много людей. Бледные, измученные, спящие или стонущие. Мужчины, женщины, дети. Те, кому повезло. Те, кто выжил. Он двинулся вдоль стены, вглядываясь в лица. Чонгука нигде не было. Только чужие, незнакомые, искалеченные страданием лица. Сердце сжалось от страха. А вдруг он не выжил? А вдруг я опоздал? — Где он? — прошептал Тэхён в пустоту. — Пожалуйста... только не... И вдруг — в дальнем углу, у стены, под тусклой лампой — знакомый силуэт. Чонгук. Он лежал на узкой металлической койке, укрытый несколькими одеялами. Лицо его было белым как мел, губы синеватыми, под глазами залегли темные круги. На руку была наложена какая-то шина, к ней тянулась трубочка капельницы. Он выглядел таким хрупким, таким больным, таким непохожим на того Чонгука, который смеялся в темной нише, целуя его. Тэхён подбежал, упал на колени у изголовья, схватил его руку. Пальцы были холодными — не такими, как в ледяной воде, но все равно слишком холодными для живого человека. — Чонгук, — прошептал он, и голос его сорвался. — Чонгук, это я. Я здесь. Ресницы дрогнули. Приоткрылись. Мутные, усталые, заплывшие от лекарств и боли, но узнающие. — Тэхён... — голос Чонгука был едва слышен, хриплый, сломанный. — Да, это я. — Тэхён сжал его руку, прижался губами к холодным пальцам. — Я пришел. Прости, что так долго. — Ты... — Чонгук закашлялся, и кашель разрывал грудь, заставлял морщиться от боли. — Ты живой. — Живой. — Тэхён почувствовал, как слезы текут по щекам. — Мы оба живые. Ты слышишь? Оба. Чонгук смотрел на него долго, очень долго. В его глазах не было прежней насмешливой искры. Только боль и безумная усталость. — Чимин, — сказал он вдруг, и голос его дрогнул. — Чимин... где Чимин? Тэхён закрыл глаза. По щекам текли слезы, падали на одеяло, на руку Чонгука. — Его нет, — прошептал он. — Я видел его. В воде. Он... он не выжил. Прости. Тишина. Только гул машин и чей-то далекий плач. Чонгук отвернулся к стене. Плечи его задрожали. Он не издал ни звука — просто лежал, сжимая край одеяла побелевшими пальцами, и молчал. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как разрывается сердце. Он знал эту боль. Он сам пережил ее, когда увидел Чимина среди мертвых тел. — Он был лучшим, — сказал Тэхён тихо. — Самым верным. Он любил тебя. Как брата. — Я знаю, — голос Чонгука сорвался. — Я знаю. Он повернулся обратно, и Тэхён увидел его лицо, мокрое от слез, искаженное болью, раздавленное горем. — Патрик, — прошептал Чонгук. — Чимин сказал... Патрика застрелили. — Я знаю. — Мы остались вдвоем, Тэхён. Только ты и я. — И Эйдан, — поправил Тэхён. — Эйдан жив. Я видел его на палубе. С девочкой на руках. Чонгук закрыл глаза. По щекам его все текли слезы — совсем беззвучно. — Они хотели в Америку, — прошептал Чонгук. — Вместе. Все трое. — Знаю. — А приедем только мы. Тэхён не нашелся, что ответить. Он просто сидел на полу, прижимая к себе руку Чонгука, и плакал вместе с ним. О Чимине. О Патрике. Обо всех, кто остался в ледяной воде. Они молчали долго. Может, час, а может и дольше. Время здесь, в этой котельной, текло иначе — вязко, тяжело, как та ледяная вода, в которой они чуть не утонули. Потом Чонгук заговорил. Тихо, срывающимся голосом, глядя в потолок: — Я думал, что умру. Когда стал отключаться... я подумал: ну все. Конец. А потом вспомнил тебя. — Меня? — Твое лицо. Когда ты смотрел на меня на палубе. Перед тем, как корабль... — он запнулся, сглотнул. — Я подумал: не могу. Не могу оставить его одного. — Я бы не пережил, — прошептал Тэхён. — Если бы ты умер, я бы... Чонгук повернул голову, посмотрел на него. Глаза его были красными, опухшими от слез. — Ты спас меня, Тэхён. Там, в воде. Ты не отпустил. — Я обещал. — Ты всегда держишь обещания. — Только тебе. Они смотрели друг на друга, и между ними не было ни смеха, ни шуток. Только боль. Только потеря. Тэхён наклонился, коснулся губами его лба. Кожа была горячей — у Чонгука начинался жар. — Ты будешь жить, — сказал он, отстраняясь. — Слышишь? Ты будешь жить. Ради них. Ради меня. Ради себя. — Буду, — ответил Чонгук. — Обещаю. Тэхён выпрямился, огляделся — в котельной было тихо, все занимались своими делами. Он пересел на край кровати, уселся поближе, не выпуская руки Чонгука. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Буду здесь. Рядом. — Тебя заметят. — Плевать. — Выгонят. — Не выгонят. Я тихо буду. Как мышка. Чонгук слабо усмехнулся, без прежней дерзости, скорее печально. Тэхён сжал его руку, прижался щекой к краю койки. — Я здесь, — прошептал он. — Я всегда буду здесь. Чонгук закрыл глаза. Дыхание его постепенно выравнивалось, становилось глубже, спокойнее. Тэхён сидел, держа его за руку, и смотрел, как поднимается и опускается его грудь. Как вздрагивают ресницы во сне. Как шевелятся губы, беззвучно произнося чьи-то имена. — Спи, — шептал Тэхён. — Спи, любимый. Я посторожу.

***

Чонгук болел долго. Бронхит подхватил в ледяной воде — врачи сказали, повезло еще, что не воспаление легких. Первые дни на "Карпатии" он почти не вставал, только кашлял — глухо, надрывно, так что Тэхён вздрагивал каждый раз. Температура поднималась под вечер, спадала к утру, и в эти часы Чонгук был особенно тихим, лишь лежал, смотрел в потолок и молчал. Тэхён сидел рядом. Каждый день. Каждую ночь. — Ты бы поел, — говорила медсестра, принося поднос с супом. — Я ем. — Ты не ешь. Только и делаешь, что смотришь на него целыми днями. Тэхён не спорил. Он и правда почти не ел, кусок в горло не лез. Только когда Чонгук заставлял. — Жуй, — говорил тот хриплым голосом. — А то я тоже есть не буду. — Ты шантажируешь меня? — Угу. Работает же. Тэхён улыбался и брал ложку. Ел, не чувствуя вкуса, но Чонгук кивал довольно и закрывал глаза, проваливаясь в тяжелый, беспокойный сон. На шестой день он встал в первый раз. Встал — и чуть не упал, схватившись за спинку койки. Ноги не слушались, кружилась голова. — Куда?! — Тэхён подскочил, подхватил его под руку. — Ты с ума сошел? — В туалет — огрызнулся Чонгук, но повис на нем, тяжело дыша. — Не хочу в ведро. Как старик какой... Тэхён довел его до двери, подождал, довел обратно. Чонгук рухнул на койку, бледный как мел. — Я больше никогда не буду жаловаться на пешие прогулки, — выдохнул он. — Святые слова. На восьмой день Чонгук уже ходил сам — медленно, держась за стену, но сам. Кашель стал реже, температура почти спала. Врач сказал: "Через пару дней уже будет как новенький. Только берегитесь". — Берегитесь, — повторил Чонгук, когда они остались одни. — От чего беречься-то? Куда уж хуже? На девятый день их навестил Эйдан. Тэхён увидел его в дверях котельной, с той самой девочкой на руках. Она не спала, смотрела вокруг большими глазами, держась за его шею. — Эйдан! — Тэхён вскочил, подбежал. — Привет! — Привет, — кивнул тот. Оглянулся. — Чонгук? — Там, в углу. Лежит, кашляет. Они подошли вместе. Чонгук приподнялся на локтях, увидел Эйдана — и замер. Глаза их встретились. Двое из четверых пассажиров каюты номер шесть. — Эйдан, — сказал Чонгук, и голос его дрогнул. — Ты... — Я, — ответил Эйдан. Сел на табуретку, посадил девочку на колени. Та с любопытством уставилась на пациента. — Это та самая? — спросил Чонгук. — Та самая. — Эйдан погладил ее по голове. — Лили зовут. Сирота. Мать утонула. — А ты... что с ней делать будешь? — Удочерю, — ответил Эйдан просто, как о чем-то решенном. — В Нью-Йорке можно. Если денег нет — найду. Чонгук смотрел на него и вдруг слабо, тепло улыбнулся. — Ты хороший, — сказал он. — Друг. — Ты тоже, — ответил Эйдан. — Жаль, других не уберегли. Помолчали. Девочка — Лили — протянула руку к Чонгуку, потрогала его бинты. — Больно? — спросила она. — Совсем немного, малышка, — с грустной улыбкой ответил Чонгук. — Жавка, — сказала она и прижалась к Эйдану. — Это значит "жалко", — пояснил тот. — Так она говорит. Чонгук кивнул, отвернулся к стене. Тэхён видел, как дрогнули его плечи. Эйдан посидел еще немного, после чего встал и перекинул девочку поудобнее. — Я в другой части корабля. Как приплывем — найдемся в Нью-Йорке. — Найдемся, — кивнул Тэхён. — Береги себя. — И вы. Эйдан вышел. Тэхён вернулся к Чонгуку, сел рядом. — Ты как? — Нормально, — буркнул тот, не поворачиваясь. Тэхён молча положил руку ему на плечо. На десятый день Чонгук уже ходил. Вышел на палубу — впервые после той ночи. Опирался на Тэхёна, но шел сам. Ветер трепал волосы, солнце светило — по-апрельски слабое, но теплое. — Скоро Нью-Йорк, — сказал Тэхён. — Знаю. Они стояли у леера, глядя на океан. Вода была спокойная, синяя — не та, черная и страшная. Другая. — Я мать видел, — вдруг сказал Тэхён. Чонгук повернулся к нему. — Когда? — В первый день. На палубе. Она искала меня, звала. А я спрятался. — Спрятался? — Я теперь не Ким Тэхён. Я Чон Тэхён. Я в списках так записался. — Зачем? — Потому что ты — моя семья. Не они. Чонгук смотрел на него долго. Молча. Потом взял за руку. — Она будет искать. — Пусть. — Пожалеешь потом. — Может, — согласился Тэхён. — Но сейчас — не жалею. Чонгук кивнул. Ничего не сказал. Вечером, когда они вернулись в котельную, Чонгук вдруг заговорил. Сначала тихо, потом громче. — Ты знаешь, Чимин когда-то... это было во Франции. Мы ночевали под мостом. Он замерз, ругался, говорил, что я его угробил. А потом вдруг затих. Я думал, уснул. А он говорит: "Чон, а ты веришь в судьбу?" Я говорю: "Нет". А он: "А я верю. Наверное, мы встретились не просто так". Чонгук замолчал. Голос его сел. — Глупость, — добавил он. — Все это глупость. — Не глупость, — тихо сказал Тэхён. — Он мечтал об Америке. Еще больше, чем я. Ты бы видел его лицо, когда мы выиграли билеты на "Титаник". Он прыгал, как ребенок. Обнимал меня. Кричал: "Мы едем в Америку, Чонгук! Мы едем в Америку!". А теперь... Так детей любил. Говорил: "У меня будут свои. Много. И никто не будет сиротой". Тэхён молчал. Чонгук говорил, и голос его срывался, превращался в шепот. — Даже рисунка с ним не осталось. Ни одного. Где я рисовал его? В альбомах. В тех, что утонули. Все они утонули. Париж, Рим, Лондон... Все на дне. И он тоже. — Чонгук... — Я ничего не сохранил. Ни его лица. Ни Чимина. Ни Патрика. Ничего. Он замолчал. Тэхён придвинулся, обнял его. Чонгук уткнулся ему в плечо, и плечи его дрожали от прорывавшихся наружу слез.

***

"Карпатия" вошла в нью-йоркскую гавань ранним утром 18 апреля 1912 года. Серое небо, низкие тучи, мелкий холодный дождь — будто сам океан плакал по тем, кто остался на дне. Тэхён стоял у иллюминатора, глядя на приближающуюся статую Свободы. Женщина с факелом медленно вырастала из тумана, огромная, величественная, равнодушная. Сколько эмигрантов встречала она за эти годы — счастливых, напуганных, полных надежд. Но таких, как они, наверное, еще не видела. — Идет? — спросил Чонгук с койки. Он уже оделся — в чужую одежду, собранную пассажирами "Карпатии". Рубашка великовата в плечах, брюки коротковаты, пиджак с чужого плеча. Но он стоял на своих ногах — еще слабый и кашляющий. — Идет, — ответил Тэхён. Чонгук подошел, встал рядом. Их плечи соприкоснулись. Чонгук смотрел на серое утро, на низкие облака, на женщину с факелом, встречающую выживших. Вспомнил, как они с Чимином стояли на носу "Титаника" и мечтали об этом дне. — Я приехал, Чимин, — прошептал он в пустоту. — Видишь? Я приехал. Только ты не со мной. Корабль швартовался долго. Крики, суета, команды матросов. Спустили трап — и сразу же на него хлынули люди. Встречающие с табличками и букетами цветов, журналисты с записными книжками, чиновники, священники. — Сначала женщины и дети! — кричал офицер. Тэхён и Чонгук остались на палубе, отойдя к стене, чтобы не мешать. Смотрели, как проходят мимо знакомые лица, бледные, измученные, но живые. Эйдан с Лили на руках. Та прижималась к нему, обхватив за шею, но глаза ее были широко открыты — девочка смотрела на новый мир без страха. — Эйдан! — крикнул Тэхён. Тот обернулся, кивнул им — коротко, как всегда, — и пошел дальше, смешиваясь с толпой. — Он найдет нас, — сказал Чонгук. — Или мы его. — Найдем. — Когда утрясется. — Ага. Они ждали. Толпа редела, на палубе становилось тише. Наконец офицер крикнул, что можно сходить всем. — Идем? — спросил Чонгук. — Идем. Они двинулись к трапу. Чонгук шел медленно, опираясь на Тэхёна. Ступал на шаткие сходни — внизу покачивалась вода. — Страшно, — признался он, глядя вниз. — Не смотри туда. Смотри на меня. Чонгук поднял голову и Тэхён улыбнулся ему. — Вместе, — сказал он. — Вместе, — ответил Чонгук. Они сошли на берег. Земля под ногами была твердой — и это казалось чудом после стольких дней в море. Тэхён замер, чувствуя, как дрожат колени. Чонгук тоже остановился, зажмурился. — Ты чего? — спросил Тэхён. — Ощущаю, — ответил тот. — Земля. Не качается. Пирс был огромным — деревянные доски, запах рыбы и соли, крики чаек. Вдоль него стояли люди в форме, какие-то чиновники с папками. Журналисты щелкали камерами, выкрикивали вопросы: — Как вас зовут? — Откуда вы? — Расскажите, что произошло! Тэхён отмахивался, таща Чонгука под руку. — Не отвечай. Им нужны сенсации. — А что мне им сказать? «Мы выжили, а наши друзья — нет»? — Ничего не говори. Просто иди. Они пробрались сквозь толпу, мимо вопросов, камер и чужого любопытства. Где-то справа плакала женщина — ее только что нашли родственники. Слева мужчина ругался с чиновником. Впереди двое маленьких детей держались за руки, глядя на все огромными глазами. — Куда теперь? — спросил Чонгук, когда они оказались на краю пирса. — Не знаю. — Нужно найти ночлег. — И работу. — И завтрак, — добавил Чонгук, и в голосе его прорезалась слабая, едва заметная усмешка. — Я есть хочу. Тэхён рассмеялся — впервые за много дней. Рассмеялся, чувствуя, как слезы смешиваются с этим смехом. — Еда — это мы организуем, — сказал он. — Работа — приложится. А пока... пока мы здесь. В Америке. Живые. — Живые, — кивнул Чонгук. Они стояли на краю пирса, глядя на город. Небоскребы уходили в небо, по улицам ехали машины, люди спешили по своим делам, не зная, не ведая, что только что мимо них прошли двое, выживших в аду. Чонгук коснулся любимой руки, нашел ладонь, сжал. Тэхён сжал в ответ. Так они стояли долго — двое посреди шумного, чужого, равнодушного города. И не знали, что будет дальше. Но знали одно: они справятся. Потому что выжили в ледяной воде. Потому что нашли друг друга. Потому что вместе. А вместе — не страшно ничего.