Kill Your Heroes

Они ждали в темноте, он, Саске и Наруто, рядом с Джирайей и Казекаге, и в то время как его брат был молчаливым сгустком почти незаметной чакры и намерения, Наруто был слегка обеспокоен, хотя и не до такой степени, чтобы чувствовать необходимость упрекать его за это. Его контроль над чакрой кьюби стал замечательным, но еще более замечательным был человек, который заменил дерзкого и легкомысленного мальчишку. Он только жалел, что его брат не зашел так далеко. Что касается Итачи, то его тело оставалось неподвижным, а чакра спокойна так, как это было бы невозможно год назад, но его разум был встревожен настолько, что это было непростительно перед лицом надвигающегося конфликта. Итачи пытался выглядеть удовлетворенным этим, стоя рядом с Саске в бою, а не против него, так, как он привык быть удовлетворенным вещами, чувствуя ощущение завершенности. Расставание с вещами, подготовка к тому, чтобы отпустить их. Он не мог полностью забыть слова Сакуры перед тем, как она ушла от него, она была в этой строгой униформе и с невозмутимыми драконьими глазами, когда поцеловала его так, словно это был их первый поцелуй и последний одновременно. Это отсутствие колебаний, которое во многом определяло их отношения, сказало ему, что она не уступит в том, о чем просила его. Подобная эмоциональная уязвимость для него в новинку. Он не уверен, что ему это понравилось — он был еще меньше уверен, что у него хватило бы смелости выразить это, и разве это не странно? Его взгляд переместился на Саске, взвешивая. Размышляя. Сомнение и ощущение, что сейчас не время для неуверенности, особенно в том, что было больше идеей, чем реальностью, потому что у них просто не было времени. Но идеи имели ценность и вес, иначе люди никогда бы за них не боролись. Ему просто нужно решить, готов ли он позволить старым мечтам угаснуть, чтобы принять новую.

[Убей своих героев]

Когда солнце стало не более чем горящей линией на горизонте, отбрасывающей кровавые тени на брюхо облаков, Сакура почувствовала себя пойманной, пока смотрела на город, который собиралась захватить в ловушку. Только вместо того, чтобы ждать рассвета нового дня, ей казалось, что она вот-вот поглотит ночь и утонет в ней. Или, может, окрасит этот город в цвет этого ужасного кровоточащего неба. Возможно, она должна чувствовать себя могущественной, балансируя на одном из летающих мечей, которые создал Сай, чтобы уменьшить их видимость в небе, но все, о чем она могла думать, — это о том, что ее руки стали липкими и ее могло стошнить, если она слишком сильно задумается о том, что собирается сделать. Не то чтобы она смогла избежать этого, в конце концов. Она была больше похожа на дракона, чем когда-либо за долгое время: ее рога гордо торчали из-под капюшона, ее когти скользили по чернилам, которые удерживали ее от падения с неба, они казались особенно острыми, когда ветер мягко теребил ее руки. Длина ее хвоста обвивала меч и ниспадала за борт, ее чешуя мерцала алым в лучах рассвета. Глубоко внутри, в месте, невидимом человеческому глазу, в темном океане, где обычно туго скручена эта жемчужина природной чакры, она расцвела в ее венах, и Сакура чувствовала ее тонкую пульсацию в своих рвущихся зубах. Все уже находилось на своих местах: оболочки людей, которыми они когда-то были, заполнены элитой Марионеточного корпуса Суны в районах проживания сильных шиноби и ждали, когда она обрушится на этот город. Мысленным взором она почти могла видеть остальных в их получеловеческих формах, таких как Ками, Яша или Асура, их мечи окружали город, как острия злой звезды. Медленно выдохнув, Сакура подняла руки и сложила пальцы в знакомый жест. Невидимые потоки заполнили пространство между ними, поскольку ее команда стала продолжением ее силы, естественная чакра подавалась в связь, пока их индивидуальные чакры не перелились в дзюцу и не сформировали нечто поистине катастрофическое. Это продолжалось всего мгновение, и перед мысленным взором Сакуры предстали сгущающиеся грозовые тучи, прежде чем разразилась буря и город стал затапливаться. Она вложила в иллюзию все, что помнила о том, как тонула: странно приглушенные звуки, жжение в легких, отчаянно нуждающихся в воздухе, шипение воды в носовых пазухах, панику в поисках поверхности, которую она так и не нашла, замешательство и искажение ее угасающего зрения. Даже с высоты крыш она могла слышать начинающиеся крики, и Сакура представила, как иллюзия проникает глубоко внутрь них, как это делала бы вода. Кукольный корпус был снабжен каким-то наркотиком, который, вероятно, смертелен в больших дозах, чтобы вывести их из гендзюцу, но здесь находились тысячи и тысячи разумов, неподготовленные к атаке. Настоящий Мудрец почувствовал бы, когда они начали умирать, множество молодых, старых и слабых погибло еще до того, как кукловод смог нанести хоть какой-то удар, но Сакура не являлась Мудрецом. Она была кем-то другим, и она не сожалела об этом, наблюдая за начавшейся резней. Приказы Цунаде-сама ясно давали понять, что они не должны нападать непосредственно на гражданских лиц, и пока они оставались без сознания в своих домах, этого легче достичь, но также ясно, что они не должны ограничивать свои методы из-за боязни ранить случайных прохожих. Необузданные кукловоды были монстрами. Она видела это в Сасори, и теперь, в масштабе одновременно меньшем и величественном, она видела это снова, когда солнце поднималось над Аме. Сакура оторвала свое внимание от улиц внизу, намереваясь обратить свой взор на их следующую цель, поскольку операция «Облачный взрыв» ослабила оборону города и открыла пути к их истинному назначению: той четырехгранной башне, которая возвышалась над горизонтом Аме. Ее взгляд остановился на луне, которая висела на небе, полном рассвета, слишком полной, слишком близкой и спускающейся — и она была затмена, пойманная между настоящим и возможностью. У Сакуры возникло то же чувство, что и тогда, когда она встала между Хирайшином; подвешенный момент вне времени, каким она его знала. Она все еще была драконом — даже больше, чем драконицей, с исчезнувшей скрывающей униформой, а на ее месте появились регалии, подчеркивающие нечеловеческие характеристики духа. Когда она поворачивала голову, колокольчики тихо звенели там, где они висели на ее рогах; одежда, которую она носила, была красно-белой в традиционном синтоизме, хотя в ней также присутствовал элемент доспехов. Смутно, словно призрак одного из ее гендзюцу, она увидела остальных, одетых так же, их глаза были такими же широко раскрытыми и настороженными, как и у нее самой, но, хотя Сакура видела, что они разговаривают, ни слова не доходило до ее ушей. Сакура стояла внутри пространства, ограниченного симэнавой, перед небольшим святилищем на каменистой белой равнине, простиравшейся насколько хватало глаз. Она только начала задаваться вопросом, не гендзюцу ли это, обращенное против нее, против них — она не почувствовала никакого диссонанса, но до самого конца Годзен-сан удавалось держать ее в ловушке, по крайней мере, некоторое время, — когда между одним мгновением и следующим, перед ней появилась женщина. Она выглядела так, словно сошла с какой-то истории, возможно, той же истории, для которой были одеты Сакура и остальные, одетая в дзюни-хитоэ, с длинными белыми волосами, распущенными и ниспадающими на подол ее мантии. Самый верхний из ее двенадцати слоев был белым с замысловатыми узорами, вплетенными в сам шелк, под которым виднелся слой царственного пурпура, затем пурпур другого оттенка, медленно переходящий в бледно-голубой, как зимнее сердце, и в более темно-синюю хакама. Тонкий шарф из шелка оттенка бледного лунного золота развевался вокруг нее, словно знак божественности, а в руках она держала веер. Ее глаза напоминали глаза Хьюга, но третий глаз на ее лбу был красным и походил на Шаринган. У нее также были рога, похожие на ветви. — Привет, дитя, — ее голос странным эхом разнесся в этом пространстве, которого не существовало. — Привет, — осторожно произнесла Сакура. Женщина молча наблюдала за ней, и Сакура воспользовалась этой возможностью, чтобы попытаться разрушить гендзюцу, если это была иллюзия, но мир вокруг нее даже не дрогнул. — Тебе идет дракон, — сказала она. — А товарищи, которых ты привязала к себе, сильны и уравновешенны. Меня это волнует. После стольких лет неподвижности человек начинает бояться движения, чтобы не нарушить равновесие мира. — Вы… вы были той, кто закончил печать, — рискнула сказать Сакура, одновременно встревоженная этим и чувствуя, что это гораздо более разумное объяснение, чем то, что она заработала сама по себе. Женщина едва заметно наклонила голову. — Верно. — Почему? — спросила Сакура, когда женщина больше ничего не объяснила. — Кто вы такая? — Однажды меня звали Ооцуцуки Кагуя. — Однажды? — Имя может стать цепью, связывающей человека, — ответила она и добавила после задумчивой паузы: — Уже очень давно никто так меня не называл. Царство Цукуёми-но-Микото тихое. — О, — Сакура поразилась. — Почему? Зачем вы закончили печать? — Возможно, есть история и об этом, если ты ее искала, хотя с течением времени и подверженностью человеческой памяти ошибкам, кто может сказать, что с ней стало. Еще до того, как я перестала прислушиваться к эху с земли, истории стали в значительной степени ложью, — решительно проговорила она, ее бледные глаза сузились в знак раздражения на лице, которое оставалось почти таким же неподвижным, как маска Но. — Истории предназначены для поддержания порядка в этом мире — для очернения влиятельных женщин и прославления насилия мужчин. Однако самая стойкая ложь опирается на правду. Тебя не интересует моя история. Тебя волнует история, которая пишется даже сейчас. Я давным-давно покинула этот мир, но мои потомки продолжают жить, как и смертные, воплощаясь в круговороте душ. Их воспоминания могут сбрасываться, как отросшая кожа цикад, в каждом цикле, но сердцевина их «я» остается. Как и их амбиции. Как и их антагонистические отношения. Как и катастрофа, которая следует даже за их самыми благими намерениями. Теперь они ходят в человеческом мире, — предупредила она. — Я могу почувствовать дрожь от их ухода, но сейчас в этом есть нечто большее — что-то такое, что, кажется, может потрясти это царство до самых корней. Собирается чакра. И тихо, незаметно, под шумок, появился тот, о ком я надеялась больше никогда не услышать. — Акацуки. Они собирают хвостатых зверей. Их лидер намерен использовать угрозу их власти, чтобы навязать мир всему миру. Женщина медленно моргнула. — Мир движется циклично. В нем есть немного нового. Эту глупость уже пробовали раньше. Это будет повторная попытка. И все пойдет не так, как они ожидают. Я подозреваю, что то, чего я боялась, находится в действии — что эти «Акацуки» неосознанно служат плану чего-то гораздо более древнего, чем они сами. — Какого рода план? — спросила Сакура, столь же потрясенная этим странным разговором в своем уютном мировоззрении, как и своим первым приключением со смертью. Только на этот раз ее эмоции не были прохладными и подавленными. Они звенели, колеблясь между подозрением — Сакура была Сакурой и, следовательно, заслуживала внимания сама по себе, а не существ, подобных этой женщине, кем бы она ни была, — и своего рода смирением, рожденным предупреждением Тацуо и детством, полным невероятных и ужасных событий. — Зачем предупреждать меня? — Редок человек, который осмеливается использовать природную чакру. Еще реже встречаются те, кто переживает это. Большинство, кажется, взывают к нему только во время своей боевой медитации — и я говорю с тобой только через энергию, которая касается всех вещей и связывает миры. Итак, когда ты спрашиваешь меня почему, это потому, что ты открылась для слушания, и я восхитилась силой воли и смелостью, которые ощутила в твоей песне. Я сплю глубоким сном и больше не наблюдаю за землей и не прислушиваюсь к голосам, которыми разговаривают люди. Я не могу показать тебе лица или полноту их плана. У меня нет желания просыпаться. Но если им удается это сделать, то это правда: когда боги воюют, страдают люди. Она медленно подняла руку, в которой держала веер, с той нарочитой грацией, которая характерна для храмовых танцев. Сакура почти вздрогнула, когда он прижался к ее лбу, как эхо третьего глаза, который был менее чем метафизическим у женщины перед ней. — Открой глаза, дитя, — приказала женщина, — остерегайся тех, кто принадлежит к моему смертному роду, но больше всего остерегайся того, кто, когда я съела плод, начал грызть корни. Сакура открыла глаза и обнаружила, что все еще сидит на мече над Амегакуре, и на мгновение чувство диссонанса и смещения было настолько велико, что это стало похоже на первые, худшие дни после «Волны». — Что, черт возьми, это было? — голос Анко-сан был резким и дрожащим по связи, нарушая радиомолчание. — Тайчо? — спросил Какаши-семпай, в то время как Сакура стиснула зубы и попыталась сосредоточиться на настоящем. — Все в порядке? «Нет», — подумала она. «Нет, это не так. Одна катастрофа за раз», — мрачно сказала она себе, собираясь с силами и отдавая приказ. — Операция «Облачный взрыв» завершена. Встречаемся для операции «Рассвет». По линии связи пошли различные подтверждения, и когда Сакура начала манипулировать мечом у себя под ногами, упуская из виду уверенность зверя — хотя они тоже были бы не более чем чернилами, чакрой и волей, — она ненадолго переключила каналы, чтобы сообщить, что ее подразделение выдвигается, и должным образом получила согласие. Целью операции «Рассвет» являлась вершина этого монолита — Цунаде-сама решила в полной мере использовать свои воздушные возможности и приказала оказать давление сверху, чтобы сбросить членов Акацуки вниз и, как она надеялась, ограничить драматические последние схватки, проводимые в разрушающихся зданиях на высоте многих десятков футов над уровнем улицы. Слышалось что-то очень сухое в том, как она произнесла эти слова, что говорило о личном опыте. Башня становилась только уродливее по мере того, как она приближалась, сплошь открытые трубы и человеческие лица, похожие на что-то из лихорадочного сна архитектора. Антенны ощетинились на самых высоких крышах, и когда остальные подошли на расстояние крика, Сакура резким жестом указала на них. — Уберите их! Разочарованные и, весьма вероятно, испытывающие тот же страх, который струился по ее венам, остальные с готовностью повиновались. Сакура обрадовалась ощущению стали, скользящей под ее руками. Она чувствовала дрожь и тошноту, и ей очень хотелось, чтобы этого никогда не случалось, что ж, все это были знакомые вещи. Когда-то она научилась не тонуть в океане страха — теперь на нее нахлынула ярость, и в тот момент она была уверена, что если закричит, то это будет нечеловеческий звук. Вместо этого она направила больше естественной чакры по невидимым путям, которые печать установила между ее командой. Бетон и арматура прогнулись под белыми кольцами вызванных Анко-сан змей, которые обвились вокруг узких служебных помещений, занимавших верхние этажи башни. Они вкратце обсудили использование змей, чтобы обрушить всю башню, но, хотя ее призыватели были в некотором роде духами, они не были сделаны из камня: их тела не предназначены для сокрушения таких твердых предметов, как это — даже если бы им это удалось, это происходило бы медленно, поскольку они были очень очевидными целями, так что они согласились начать штурм с выведения из строя любого коммуникационного оборудования, размещенного на вершине башни. Хвост Сакуры хлестнул ее по спине, когда облака над Аме начали собираться всерьез, а ветер начал рвать их на части. Они все немного отступили, чтобы избежать осыпающихся стен, и Какаши-семпай предостерегающе поднял руку, не давая им перегруппироваться. — Я должен быть в состоянии отключить электричество, — сказал он, легко спрыгивая со своего меча на обломки, оставшиеся на вершине башни. — Тем более когда наша Королева Драконов так щедра, делясь с нами чакрой. Его руки изобразили серию незнакомых Сакуре жестов, которые закончились тем, что он поднял руку к черно-зеленому небу. Молния сверкнула среди облаков, затем устремилась вниз подобно копью, на мгновение задержавшись в ожидающей руке Какаши-семпая, прежде чем он направил ее в здание у себя под ногами. Молния потрескивала, выгибалась дугой и кричала, заставляя здание содрогаться, и вся проводка и светильники разлетались искрами. Затем более мощный взрыв заставил здание содрогнуться, когда сработала магистраль. В кварталах, окружающих башню, наступила темнота. — Отличный ход, Хатаке, — восхищенно воскликнула Анко-сан, на что Какаши-семпай ответил веселым салютом двумя пальцами, наклонив уши вперед и слегка поджав хвост. — И смотри, у нас гость. «Конан», — вспомнила Сакура из их досье. Строгая, почти печального вида женщина с элегантно уложенными голубыми волосами, в которых виднелся большой цветок оригами. Большие бумажно-белые крылья выгнулись дугой за ее плечами, тихо шелестя. Она внушала благоговейный трепет и казалась могущественной и безмятежной. В один момент они набросились на неё. Животные Сая сосредоточили свою атаку на ее крыльях, выщипывая, ковыряя и выдергивая, но каждое оторванное ими перо складывалось само по себе и превращалось в нож. Чернила покрывали их лезвия для бумаги, когда она убивала зверей, даже не поднимая руки и оставляя только бумагу, развевающуюся на ветру. Сакура оттолкнулась от своего меча всего через несколько мгновений после того, как метнула первый из своих кунаев-якорей, пропавший ни с того ни с сего почти до того, как ее когти очистили чернила, и она направила свой наименее любимый элемент в один из своих ножей, когда низко опустилась позади Конан. Волны жара поднимались от огня, который следовал за ее движением и обжигал, пока она прокладывала дорожку от печени к позвоночнику одной рукой, в то время как другой протягивала руку, чтобы пометить ее. Или она бы так и сделала, если бы мякоть не раскололась и не была очищена слоями горящей бумаги. Сакура заметила узоры слишком поздно, чтобы сделать что-то большее, чем крикнуть: — Тег! — и броситься назад в самый нескоординированный хирайшин, появившись сразу за Какаши-семпаем с мечом, не предназначенным для двоих, когда взрыв сотряс обломки, на которых она стояла. — Мило, что ты заглянула, — мягко произнес Хатаке, когда она присела позади него, чтобы восстановить равновесие, обвив хвостом рукоять меча, прежде чем он оттолкнулся в сторону здания. В то же время Неджи-сан прыгнул вперед, чтобы сделать то же самое, предпочитая ограниченное, но прочное пространство на вершине башни, чтобы попытаться вступить в воздушный бой. Сай возобновил атаку, стаи воронов пытались прорвать оборону Конан, и она уделила ему ровно столько внимания, чтобы послать град бумаг, которые на мгновение закружились вокруг него, прежде чем взорваться. Сакура колебалась ровно столько, чтобы увидеть, что он все еще в сознании, а татуировки, скрытые под его униформой, проявлялись целым рядом крылатых существ, более экзотичных, чем обычно. Чтобы противостоять подобным взрывам на вершине башни, Какаши-семпай и Неджи-сан сражались спина к спине, причем последний плотно прижимал крылья к телу, чтобы они не мешали его вращению. Из всей группы Неджи находил свою получеловеческую форму наиболее ограничивающей, но только потому, что Анко-сан очень хорошо справилась с тем, чтобы у нее был хвост, вместо того чтобы становиться змеей ниже пояса. Сакура понятия не имела, как ей это удалось — возможно, силой воли и той же решимостью, которая снискала ей уважение Орочимару. Они проверяли Конана, пытаясь приблизиться — у них было меньше информации о боевых способностях Конан, по сравнению с остальными Акацуки. У Итачи никогда не было возможности тренироваться или спарринговать с Ангелом Пламени. Конан делала из папье-маше самую грозную защиту клана Хьюга, вероятно, намереваясь сокрушить их, когда закончится ротация, но Какаши-семпай всегда был и всегда будет лучше обращаться с огнем, чем Сакура. Огонь вырвался наружу, а затем свернулся в форму рычащих драконов, бросившихся на Конан, которая развернулась — за неимением лучшего термина — и снова появилась в небе напротив них, только чтобы быть встреченной шквалом созданий Сая. Он использовал время, которое она потратила, удерживая остальных в страхе, чтобы увеличить их численность. Конан, казалось, почти не обращала на него внимания, убивая каждое из его творений, как мух, в то время как остальные изо всех сил старались не зацепить друг друга своими дзюцу. Какаши-семпай был особенно опасен в этом отношении, потому что с почти неограниченным запасом чакры, поступающей через их связь, весь его репертуар находился у него в распоряжении, а семпай украл больше дзюцу, чем большинство шиноби вообще знало. В то время как Сакура обладала таким контролем чакры, который при целенаправленном изучении делал любую технику доступной для нее, Какаши-семпай был необузданным талантом, дополненным Шаринганом — и в некотором смысле это делало его монстром. Человек, сдерживаемый долгом и сухим юмором, он — щебень поднялся в виде гончих, которые открыли горящие глаза и отрастили огненную шерсть, сделав свои первые шаги в воздух, — все равно оставался монстром. Языки пламени, вырвавшиеся из них, стали красными, но за те несколько секунд, которые потребовались им, чтобы добраться до Конан, они начали полыхать синим, и бумаги, подвешенные в воздухе, вспыхнули просто от близости. Когда она попыталась сбежать, телепортировавшись с помощью своей бумажной техники, Какаши-семпай открыл серию черных врат вокруг них, и Сакура, Анко-сан и Неджи-сан объединились, чтобы попытаться протолкнуть ее через них, вернувшись на небо, однако Конан попыталась воспользоваться ее способностью подниматься в воздух. Она продолжала ускользать из их рук, просто сбрасывая бумагу, пока они искали ее настоящее тело, которое оказалось неуловимым даже тогда, когда гончие Какаши-семпая начали кружить вокруг Конан, преследуя все более и более плотными кругами, которые завершились узлом, похожим на солнце, и разорвали небо взрывным кольцом, что разогнало самые низко нависшие облака. Конан использовала все больше и больше взрывных меток, которые заставляли их отступать, создавая между ними войну на истощение — ту, которая расстраивала Сакуру, чьи навыки были предназначены для быстрого завершения сражений, а не для изготовления конфетти. Хотя она могла бы очень быстро сделать много конфетти, если бы это просто увеличило количество оружия их противника. Хотя ее разочарование не было таким сильным, как у Неджи-сана, который бормотал себе под нос о рассеивании чакры достаточно громко, чтобы она могла слышать его даже без микрофона. Они могли допускать массовые разрушения и жертвы среди гражданского населения, но они воздерживались от по-настоящему масштабных дзюцу, чтобы избежать потенциального дружественного огня, когда прибыли другие команды, включая команду, которая должна была проникнуть в башню снизу в поисках лидера Акацуки. Однако идея становилась всё более заманчивой по мере того, как битва продолжалась — вероятно, прошло меньше десяти минут с тех пор, как они вступили в бой, но казалось, будто прошла вечность. Затем Конан остановилась, на ее лице появилось выражение боли. — В этом и заключается особенность чернил, — сказал Сай, когда чернота потекла по ее коже и крыльям. — Они проникают повсюду, если ты не будешь осторожен. Ее крылья разорвались сами по себе, превратившись в черные цепи, скользнувшие вокруг ее тела и связавшие ее — и Какаши-семпай проделал еще одну дыру в мире, из которой у нее больше не было сил выбраться или уклониться. — Первая, — произнесла Сакура, когда все закончилось. — И кто бы там ни оставался, это еще хуже.