Kill Your Heroes

Несмотря на поддразнивания, именно Какаши пошел поесть в тот вечер, полагаясь на одно из нескольких взаимопониманий, которые он сформировал за время своего пребывания в Анбу, чтобы рассеять беспокойный дискомфорт, который, как он подозревал, был побочным эффектом направления природной чакры. Сакура не упоминала об этом как о возможном последствии, но она культивировала эту печать в течение некоторого времени, и, несмотря на все поддразнивания, были некоторые вещи, о которых они просто не говорили. До Итачи свидания были одним из них, по крайней мере, в каком-либо серьезном смысле. Раньше, когда она была одержима Саске, он не вкладывался в нее настолько, чтобы даже потрудиться прочитать ей лекцию о том, как это повлияет на ее развитие. С Тацуо и Дзеном она занималась своим делом, и его единственным вкладом были подписанные автором и актером копии ее любимого сериала «Непристойности». Это одна из причин, по которой ей удавалось так безупречно скрывать свои истинные отношения с Итачи, даже от него. Казалось, ей не нужен его совет, просто поговорить, что было к лучшему — эти давние связи с горсткой куноичи ранга Анбу были самыми близкими, с которыми он когда-либо встречался. В юности его не интересовало ничего, кроме тренировок, и к тому моменту, когда он обнаружил мужские потребности, он уже был Анбу. Хотя это уже затруднило бы свидания, что сделало их невозможными, так это его собственное нежелание эмоционально привязываться к кому-либо, кроме его нинкенов. Однако вряд ли он был одинок в этом в Анбу — существовало много причин, по которым люди не могли или не хотели нормально встречаться. Это было более справедливо для женщин-участниц, чем для мужчин-шиноби: их партнеры-мужчины, как правило, менее любезны с кем-то, кто часто физически не присутствовал в отношениях или кого можно вызвать в любой момент. Ему также сказали, что существовало определенное скрытое чувство обиды, которое иногда возникало в отношениях, где женщины занимали более высокое положение и получали более высокую оплату, чем их партнеры. Некоторые справлялись с этим, просто проявляя крайнюю избирательность в отношении того, с кем они встречались, и обычно это происходило внутри организации. У других, которые смотрели на улицу или которые полностью перестали смотреть, но тем временем не желали спать в одиночестве, часто возникало смутное понимание. Какаши считался красивым, способным и абсолютно эмоционально недоступным, так что он был популярным выбором — и до сих пор остается популярным. Он голодал только тогда, когда находился за пределами деревни, и то только потому, что не чувствовал, что риск стоит награды. Даже если бы он смягчился к идее о том, что люди могут и должны быть чем-то таким, чего ты хочешь в своей жизни, у него не было никаких мыслей о свиданиях. Его нынешнее положение было удобным. Нинкены и Сакура обеспечивали тепло и уют семьи, и если он хотел секса, он мог получить его от куноичи, которая была на вершине своей профессии. Помимо желания иметь квартиру побольше — в квартире, где единственным предполагаемым местом уединения была ванная, жили два человека, восемь собак и один злобный кот, — у него не было никаких стимулов менять свой нынешний образ жизни. Другими словами, он являлся ужасным источником, к которому можно было обратиться за советом по свиданиям. Обычно, когда возникало что-то, с чем он не в состоянии справиться — если это нельзя убить, захватить в плен или иным образом физически подавить, — он перекладывал эту проблему на ближайшего человека, которого он считал достаточно надежным. Однако где-то по пути у него появилось чувство долга за то, что он хорошо воспитал Сакуру, а это означало, что он не мог просто представить ее кому-то из своих знакомых. В последний раз, когда он это делал, они отдали ее Годзен. В кругу Какаши, каким бы он ни был, не хватало людей, состоящих в счастливых, стабильных отношениях. И те, кто находился в них, возможно, были менее чем хорошо подготовлены к решению конкретных проблем Сакуры. Хотя они ещё находились в самом начале. Возможно, ему следует просто надеяться, что отношения развалились. У него не было импульсов сверхзащитника-опекуна в отношении свиданий с Сакурой, но, что ж, если бы он был тем, кто выбирал Сакуру, он бы даже не взглянул на Учиху Итачи. Может, он и вежлив, хорош собой и происходил из состоятельного клана, но багажа у него было на целый караван. Лучше бы она никогда не порвала со своим последним парнем и не решила ухаживать за кем-нибудь из деревни. Клан Хьюга с некоторой регулярностью выпускал мальчиков, которые подпадали под ее типаж, или, что еще лучше, без неприятной клановой политики, в деревне такого размера наверняка можно найти других длинноволосых бисёнэнов. Не то чтобы он намеренно саботировал эти отношения. Он присутствовал в жизни своей не по годам развитой, безрассудной, тревожной кохай с тех пор, как она была приставлена к нему, но его опыт воспитания всех своих учеников был в основном результатом невмешательства. Он особенно привязан к Сакуре, но не пытался разорвать ее отношения с Годзен-сан, не пытался остановить ее экспериментальные манипуляции с телом или прекратить ее изучение фуиндзюцу. Он также не стал бы вмешиваться в ее выбор в отношении Итачи. Хотя он был немного раздражен тем, что проблемы в отношениях его кохая омрачали то, что должно было стать последней мирной интерлюдией перед тем, как он намеренно проспит завтрашнюю встречу за завтраком. Он заметил, что Сакура умудрилась унаследовать привычку уклоняться от конфронтации в своей личной жизни, избегая людей в ней, но что это было бы за развлечение? После того, как она перестала унижаться из-за каждого намека — который к этому времени стал просто привычкой, — он взял на себя моральную ответственность продолжать формировать характер своего кохая. Это не имело никакого отношения к тому, чтобы погасить все беспокойство, которое он испытывал из-за того, что вытворяла Сакура каждый раз, когда он оставлял ее без присмотра. Он встретил знакомое лицо на крыше по его обычному маршруту. Узуки Югао мельком взглянула на него, затем снова уставилась в небо, крепко скрестив руки на груди. Она все еще была в форме Анбу, что наводило на мысль о том, что она только что закончила смену, но, хотя белый жилет в значительной степени скрывал ее фигуру, даже лунный свет не мог помочь скрыть тени под ее глазами или изможденность щек. Ему не очень понравилась ее слишком красная помада, когда она начала ею пользоваться, поскольку, по его мнению, она не сочеталась с естественной бледностью ее кожи и темно-фиолетовыми волосами, но теперь она выглядела как мрачный алый разрез на ее изможденном лице. Возможно, Какаши больше не состоял в Анбу, и он, возможно, не прилагал никаких усилий, чтобы поддерживать контакт со своими бывшими товарищами, за исключением куноичи, с которой он водил компанию, но иногда он видел их на публике и читал их истории так же, как читал свои книги. Он не видел Узуки такой несчастной с тех пор, как она прикрепила второй клинок к своему поясу во время тех злополучных экзаменов на чунина. Какаши подумывал о том, чтобы просто помахать рукой и продолжить свой путь: именно так он всегда справлялся с эмоционально заряженными ситуациями в прошлом. Или, по крайней мере, в недавнем прошлом. Хатаке Какаши, который командовал подразделением Анбу Узуки, еще не сгладил все свои острые углы. Он постучал нераскрытым романом по подбородку, размышляя, что бы сделал этот человек. Вероятно, было бы справедливо сказать, что у этого человека были все грани. После… всего, что случилось, он стал относиться к липким эмоциям как к добровольному погружению в яму со смолой. Если бы ты ни о ком особенно не заботился, никто не смог бы причинить тебе боль. Он был злобен, как побитая собака, пока ему это не надоело, и Третий решил, что вместо того, чтобы надеяться на установление связей между равными себе, как считал Минато-сенсей, ему лучше позаботиться о более хрупких вещах. Помощь в превращении маленьких людей в более смертоносных крупных людей, по-видимому, была целительным опытом. У Какаши были некоторые глубокие сомнения относительно обоснованности этого, но…что ж, действенная забота стала для него чем-то новым. Он спасал людей из расчета, выменивал их на услуги, был полезен другим по настоятельному совету своего Каге и регулярно придерживал двери для маленьких старушек, так что он не был таким уж несчастным человеком, но что-то настолько простое, как спросить, как у кого-то дела, просто потому, что он мог? Это не то, что практиковала любая версия Хатаке Какаши. — Йоу! Югао-тян! — поприветствовал он ее, что настолько поразило куноичи, что ее руки опустились из защитного положения, когда она повернулась к нему. Он не знал, была ли эта долгая пауза простым удивлением или ей нужно было решить, как его называть. Она решила хладнокровно сказать: — Хатаке-семпай. Я даже не знала, что тебе известно мое настоящее имя. — Не будь такой, Югао-тян. У меня был доступ к личным делам в течение многих лет. У нее возникло пустое, невеселое выражение. — Тебе что-то нужно, семпай? — Разве я не могу поздороваться со старым товарищем по команде, не вызывая подозрений? — Ты можешь притворяться безобидным сколько угодно, но не забывай, что я знала тебя раньше. Какаши позволил себе драматично поморщиться, хотя суровые черты лица Узуки не смягчились. Это было непохоже на ту ее, которую он знал, хотя, по общему признанию, было бы преувеличением думать, что он знал ее хорошо. Хатаке Какаши познакомился с ее уважительным отношением к работе, когда её впервые назначили к нему в отряд; время несколько умерило ее нетерпеливую корректность, но она всегда была подобна искусству, которым занималась. Прямолинейная, страстная, целеустремленная. Ее кендзюцу и сенсорных навыков достаточно, чтобы увидеть, как ее активно вербуют в Анбу, где соотношение мужчин и женщин было примерно семнадцать к одному. Она родилась с талантом, который тщательно закалялся в детстве и отточился до редкой остроты за время работы в его команде. Он полагал, что с тех пор она только совершенствовалась. — Ма, ма, не будь такой, — сказал он, придвигаясь ближе, пока не посмотрел на тот же клочок неба, который привлек ее внимание. Он не уверен, что видели там другие люди, когда поднимали глаза, что привлекло их внимание — какую бы ложь он ни говорил, он не наблюдал за луной, облаками или распускающимися цветами. Для него они были просто полезны. Он мог ориентироваться по ночному небу, читать погоду по облакам, выслеживать врага по примятой листве — ничто из этого само по себе не отвлекало его настолько, чтобы уберечь от смерти. Для этого ему нужны были другие миры в книгах, где он мог бы отбросить себя и увлечься чьим-то другим существованием, плавно перетекая через препятствия к липко-сладкому финалу. Что бы Узуки обычно ни искала, когда смотрела на луну, сейчас она явно этого не находила. Он мог бы сделать разумное предположение о том, что нарушило ее душевный покой. — Итак, что хотел сказать Хаяте? Узуки вздрогнула, как будто он ударил ее тыльной стороной ладони. — Что-то в том смысле, что мертвые не должны быть цепями для живых? — Как ты смеешь… — начала она, но он невозмутимо продолжал. — Потому что это то, что Рин хотела мне сказать. Или, по крайней мере, это то, что, по ее словам, она хотела сказать мне в течение многих лет, хотя она также сказала мне, что гордилась мной. Очевидно, она все это время была уверена, что старая собака может научиться новым трюкам. — Это… Это ничего, что ты говоришь это мне? Узуки — нет, он мог бы с таким же успехом думать о ней как о Югао-тян, он больше не был ее капитаном — осторожно спросила: — Ты никогда… ты никогда не говоришь о своей первой команде. Не говорил о вашей первой команде, — поправилась она. Он взглянул на нее, прочитав по языку ее тела подозрение, которое она и не пыталась скрыть. Югао-тян не верила, что это не было рассчитанной уязвимостью, что он не пытался выманить у нее какую-то услугу, которую она не хотела бы делать. По-своему это было правдой. Какаши молчал, терпеливо ожидая, засунув руки в карманы, пока Югао-тян решала, что делать с тем, что он ей сказал. Она резко отвела от него взгляд, с каменным выражением уставившись на луну. Какаши задумчиво промычал, удивленный тем, насколько относительно безболезненным было признание. Отчасти это, вероятно, было исцелением, как рубцовая ткань, образовавшаяся на ране, наконец-то начинающей заживать; отчасти, вероятно, дело в том, что Югао-тян держалась на идеальной эмоциональной дистанции. Он работал с ней много лет и поэтому доверял ей. Она была взрослой женщиной с хорошо развитым чувством собственного достоинства, приземленной и уверенной в собственных силах, компетентной и влиятельной на своем рабочем месте. Баланс сил между ними был комфортным, и о каких бы тяжелых вещах они ни говорили при лунном свете, они не сталкивались с ними в рабочее время. Югао-тян, должно быть, тоже так думала. — Ты прав, — признала она. Неохотно. — Хаяте сказал мне, что гордится мной. За то, как далеко я продвинулась в стилях владения двумя мечами, которыми занялась после… после его смерти, и за мою преданность своему оригинальному стилю. И что он тронут тем, как много он значил для меня. Но он также сказал, что я слишком молода, чтобы горевать всю оставшуюся жизнь. Что вместо того, чтобы просто стремиться к совершенству с помощью меча, я должна также приложить усилия для достижения счастья. Он сказал, — у нее перехватило дыхание, — он сказал, что решил переродиться. У Хаяте нет ни одной живой семьи, за которой можно было бы присматривать. Просто… только я. И… и он сказал, что он мне не нужен. Черт бы его побрал, — с силой пробормотала она, — потому что он знает, что я не могу упрекать его в этом. Он уже умирал, когда они убили его. Вот почему он в первую очередь откладывал этот экзамен. Они больше не давали ему отпуска для полевых работ. Какаши не был удивлен этим признанием: Гекко Хаяте, возможно, бродил по деревне с этим ужасным кашлем и выглядел неважно в течение многих лет, что означало, что это было нечто такое, что ниндзя-медик не мог вылечить. — Итак, меня бросил мертвец, Хатаке-семпай, — с горечью сказала Югао-тян. — Это удовлетворяет твое любопытство? Если бы Югао-тян была Сакурой, это был бы подходящий момент для ободряющего похлопывания по голове. Он не уверен, что Югао-тян не попыталась бы убрать руку с его запястья. Вместо этого он поделился с ней своим собственным секретом, хотя его предложение было продиктовано эгоистическими мотивами. Из всех файлов, которые он прочитал, был один, который он так и не набрался смелости открыть, а теперь, вероятно, было уже слишком поздно. — Раньше, когда я не говорил о своей первой команде, а вы не задавали вопросов, вы когда-нибудь получали доступ к файлам о попытке извлечения тела Учихи Обито?

[Убей своих героев]

Сакура пережила этот кошмар со смирением человека, с которым они часто случались. В этом случае Хокаге не остановилась на гендзюцу. Вместо этого, как только она обнаружила печать, она дала Сакуре достаточно носителей печати для ниндзюцу, и эта Сакура — эта Сакура выбрала огонь. Она никогда не видела ничего подобного огню, который низвергло сновидящее «я» — столько жара, что искривился сам воздух, превратив его в вихрь, ревущий со звуком, заглушающим мысли. Гордые башни, которые она знала по фотографиям с камер наблюдения, искривились и рухнули, когда огонь, ставший чем-то самостоятельным, унес предсмертные звуки целого населения и закрутил их в небо, где он разогнал облака. Длинное, гибкое тело Сакуры трепали созданные ею ветры, розовая грива, покрывавшая ее всю длину, развевалась, как знамя. Полупрозрачные внутренние веки позволяли ей не отводить взгляд даже на мгновение, и ей показалось, что она начала видеть очертания, формирующиеся в мареве жара. Сакура так и не поняла, что это было. Ее будильник пискнул, и она резко проснулась, мгновенно почувствовав дискомфорт, так как ее тело покрылось липким холодным потом, а сверху навалилось слишком много пушистых компаньонов, чтобы тепло рассеялось. Сакура поднялась и сбросила с себя животных, большинство из которых просто переместились в теплое место, оставленное ее телом. Судай просто растекся по той части подушки, которую он позволял ей занимать, глаза с самодовольными веками слабо поблескивали в полутемной комнате. Сакура прошлепала в ванную, мельком взглянув на Какаши-семпая, который пришел необычно поздно прошлой ночью. Она предполагала, что он «проспит» их встречу, но это был излишний жест. Хотя это сработало — она не собиралась его беспокоить. Она пока не стала утруждать себя принятием душа, просто воспользовалась удобствами, почистила зубы, убрала волосы с лица и надела спортивную форму. — Готовы выйти на улицу? — прошептала она, выходя, и комната тут же тихо закипела вокруг ее голеней. Она остановилась только для того, чтобы забрать свой набор, который ждал ее рядом с футоном. Судай сделал снисходительное движение хвостом, которое могло означать прощальный жест. Группа стала еще более шумной почти в тот момент, когда за ними закрылась дверь, хотя они послушно говорили своими внутренними голосами, пока не выбрались наружу. Необходимость ограничивала их «прогулки» в течение последних недель, так что нинкены были буйными и, по-видимому, невосприимчивыми к беспокойству о выступлении, носясь по улицам. Щебень превратился в полосу препятствий, и они пытались превзойти друг друга, игриво пытаясь подставить подножку друг другу — и Сакуре, — когда они пробирались мимо нескольких контрольно-пропускных пунктов к памятнику Каге. Вероятно, это было невнятное злоупотребление пропуском, который ей выдали во время ее миссии, но Сакура хотела попрощаться со своей деревней должным образом. Наблюдать, как первые лучи рассвета разливаются над горизонтом, и ждать, когда решительный дух ее народа пробудит их к новому дню, когда они смогут извлечь максимум пользы из того, что у них есть. Это сильно напомнило ей «Волну», только она уже давно преодолела отвращение той маленькой девочки — вместо этого увидела теплоту открытой доброты, которую обе группы переняли перед лицом невзгод. Она не стала бы притворяться, что от ее взора не было маленьких темных уголков. Для такого количества людей невозможно, чтобы все они были хорошими людьми по своей сути, но существовало достаточно людей, активно стремящихся быть хорошими, и это более чем уравновешивало тех, кто усердно занимался обеспечением своих собственных интересов. Сакура восхищалась ими, этими людьми, которые изо дня в день, без каких-либо приказов, практиковали то, что она привыкла считать практической добротой. Устраиваясь поудобнее в волосах Второго Хокаге, крепко прижимаясь теплыми телами к ней, Сакура злобно позвала Судая, который завопил: — Отпусти меня, ты..! — Тише, — сказала она ему, прижимая его к груди. — У нас тут небольшой перерыв. После некоторого недовольного ерзания он сказал притворным голосом. — Очень хорошо. Ты будешь мне должна. — Когда эта война закончится, — тихо произнесла она, когда затянутое тучами небо начало озаряться разноцветными полосами, — давай вернемся к Волне. — Есть какая-то особая причина? — спросил Паккун. — Иногда хочется, чтобы напомнили, что ты помогаешь создавать вещи — сообщества, — а не просто разрушать их, — Волна также была для нее началом, местом многих открытий, и вернуться назад было бы немного похоже на то, чтобы пройти полный круг. — Тогда мы так и сделаем, — покладисто сказал маленький мопс, и на этом все закончилось.

[Убей своих героев]

Сакура закончила проверку своего снаряжения накануне вечером, так что в то утро ей не надо было делать ничего, кроме как принять душ и одеться. Нехватка времени означала, что они уедут сразу после завтрака, поэтому на ней не было штатского. Шиноби в полной униформе стали совершенно непримечательными после Давки, хотя униформа Конохагакуре обычно выглядела не совсем так. Даже с опущенным капюшоном и маской, завернутой в свиток, ее новая униформа придавала отражению, смотрящему на нее из зеркала, мрачный вид. Застывший. Смертоносный. Она заплела волосы в косу, прежде чем заколоть их, а затем приложила все усилия, чтобы закрепить их с помощью продукта. Сакура ненавидела, когда завитки распускались и прилипали к ее лицу под маской. Даже у чакры имелись свои ограничения, когда дело касалось пота, так что с поднятым капюшоном она почти ожидала, что ее волосы будут выглядеть так, будто она купалась, когда придет время их распустить. Пробежавшись пальцами по своему набору, в последний раз проверяя, все ли на месте и надежно закреплено, Сакура посмотрела на все еще спящего Какаши-семпая и решила, что оставит спящих собак в покое. Хотя некоторым ресторанам удалось вновь открыться в виде продуктовых лавок под открытым небом, Саске находился под домашним арестом, что ограничивало их возможности квартирой, которую они с братом в настоящее время делили. В быстро построенных многоквартирных домах, в которых в настоящее время проживали шиноби Конохи, было определенное бездушное сходство — коридор, который вел в эту квартиру, вполне мог быть тем же самым, который она только что покинула. Сакура быстро постучала в дверь костяшками пальцев. Дверь открыл Саске, задержавшись в проеме достаточно надолго, чтобы она подумала, что они вот-вот начнут свой завтрак с очередного спора. Но было что-то другое в выражении его лица, когда он изучал ее. Что-то более мягкое в уголках его глаз и рта. — Что ж, ты можешь войти, — пригласил он. — Этот идиот уже здесь. И он снова стал выше, чем когда Сакура видела его в последний раз, подумала она, хотя это трудно сказать, учитывая то, как он растянулся рядом со столом. — Сакура-тян! — воскликнул Наруто, вскакивая, чтобы поприветствовать ее. — Что на тебе надето? — спросил он, бесцеремонно заключая ее в объятия. Слишком сбитая с толку его внезапной близостью, чтобы ответить на жест — она не помнила, чтобы они обнимались в последний раз, когда она видела его, — Сакура только осторожно похлопала его по локтям, прежде чем высвободиться из его объятий. — Униформа, — ответила она. — А как насчет тебя? Кто-то наконец уговорил тебя сжечь этот спортивный костюм? Наруто рассмеялся, смущенно потирая затылок. — Один из моих товарищей по команде заметил, что это выглядело, возможно, непрофессионально, и если я хочу, чтобы меня воспринимали всерьез, возможно, мне следует перестать одеваться так, как будто мне двенадцать. Несмотря на бурное приветствие, Наруто почувствовал себя по-другому, когда снова уселся за стол. Словно в нем появилось равновесие, которое раньше отсутствовало, точно кто-то наконец-то подпилил края его маниакальной энергии. Она задавалась вопросом, были ли это плоды тренировок Мудреца или это просто тот факт, что в течение этого короткого часа все члены Седьмой команды будут находиться под одной крышей без явных планов убивать друг друга. — Почему мы обнимаемся? — затем она спросила: — Ты обнимал Саске? Потому что ты не выглядишь раненым. — Итачи наблюдал, — проворчал Саске, занимая свое место за столом. Наруто ухмыльнулся им обоим. — Я скучал по этому, — сказал он. — Несмотря на то, что прошло так много времени, что кажется, будто прошла другая жизнь, и, возможно, мы почти разные люди, я все еще просто… Затем он покачал головой, отказываясь от поиска правильных слов, чтобы выразить себя, но то, что он намеревался сказать, было очевидно. Он был рад, что его команда вернулась домой. — Сейчас нам просто не хватает Какаши-сенсея, но, честно говоря, это больше похоже на воссоединение, если он опаздывает, — сказал Наруто. — Он спал, когда я выходила из квартиры, — вызвалась Сакура, рассматривая стол как потенциальное поле битвы, и решила занять один из узких концов, поскольку Наруто и Саске претендовали на длинную сторону и занимали больше места, чем было строго вежливо в таком маленьком пространстве, как это, хотя прежде чем сесть, она посмотрит, не нужно ли Итачи чего-нибудь на кухне. — Где твоя команда? Я думала, они должны были быть здесь. — Планы изменились, — грубовато объяснил Саске. Сакура задумчиво промурлыкала, затем совершила очень короткую вылазку на кухню, где Итачи снова отправил ее прислуживать за столом. Она аккуратно устроилась на одном из дзабутонов и окинула взглядом двух мальчиков — теперь уже почти мужчин, как она предположила, — которые делили с ней пространство. Саске больше не носил свою одежду времен, проведенных с Орочимару, хотя он также не принял униформу Конохагакуре. Что касается Наруто, то его волосы были длиннее, чем она когда-либо видела — стрижка, вероятно, не была приоритетом во время его обучения Мудрецу, — и когда половое созревание начало сокращать углы лица, которое ранее имело детскую округлость, она увидела призрак его отца. Заметив, что она смотрит, Наруто улыбнулся ей. — Итак, — повелительно протянул он, — я слышал, ты встречаешься с братом Саске. — …ты узнал, что Учиха Итачи жив, все это время был двойным агентом, и ты концентрируешь внимание на том, что мы встречаемся? Как ты вообще об этом узнал? — У извращенца-мудреца есть приоритеты, и он был тем, с кем они меня допрашивали, — бойко ответил Наруто. Сакура пробормотала: — Я удивлена, что он просто не сказал тебе, что у нас командный завтрак, и не позволил тебе войти, ничего не сказав. — Он действительно сказал, что бабуля единственная, кто сказал ему, что есть несколько сюрпризов и что, возможно, им следует рассказать мне о них, прежде чем этот мудак и я нанесем больше ущерба имуществу, чем действительно нужно Конохагакуре прямо сейчас. Саске коротко усмехнулся Наруто. — Поскольку тебе не удалось затащить меня обратно, значит ли это, что ты теперь не можешь быть Хокаге? Я смутно припоминаю речь на этот счет. Когда-то Наруто нанес бы ответный удар — сначала словами, а вскоре после этого и кулаками. Но этот новый, повзрослевший Наруто просто качает головой, глядя на Саске. — Думаю, нет, — он печально усмехнулся. — Но, может, это и к лучшему. Вы видели, какую бумажную работу приходится выполнять Хокаге? А составление бюджета? В Академии нам говорят, что Хокаге — сильнейший шиноби, лидер, на которого все равняются, но все, о чем они не сказали, — это очень веские причины — и не преминут вернуть вашу жалкую задницу — что это не то, за чем я больше не хочу гоняться. Мне не нужен титул, чтобы все признали мою силу. Если уж на то пошло, я думаю… я думаю, я бы действительно хотел стать учителем, проработав еще несколько лет в этой области, — задумчиво произнес Наруто. — Делать для других то, что Ирука-сенсей сделал для меня. В конце концов, в чем я действительно хорош, так это в том, что верю в людей. — Это на самом деле… это на самом деле действительно хороший анализ твоих навыков и амбиций, — сказала Сакура. — Ну, обучение Мудрецов может показаться гламурным, но это не просто технические навыки. В основном это мышление. Способ увидеть мир. И ты не сможешь понять мир и все силы в нем, если не поймешь самого себя. Она сказала себе, что когда-нибудь ей придется перестать удивляться Наруто. Он больше не был тем крикливым маленьким мальчиком из Академии, так же как и она — той девочкой, весь мир которой вращался вокруг Саске. Что касается Саске, что ж, они увидят.

[Убей своих героев]

Никто не умер во время их завтрака, и хотя между ними все еще сохранялась значительная напряженность, Сакура чувствовала, что были сделаны маленькие, неуверенные шаги к… чему-то. Она по-прежнему не доверяла Саске даже присматривать за ее котом, но они больше не были сердитыми детьми. Сакура могла и хотела бы сотрудничать с ним, независимо от своих собственных чувств, до тех пор, пока этого требовала от нее ее деревня — таковы были тяготы взрослой жизни, чьи долгожданные свободы были в значительной степени иллюзиями. Это сделало ее немного задумчивой и интроспективной, а также немного смелой, хотя последнее, возможно, было результатом войны, которая надвигалась так масштабно, что она не видела будущего за ее пределами. — Я собираюсь поцеловать тебя, потому что было бы стыдно не поцеловать тебя хотя бы раз, — сказала она, скользя руками вниз по предплечьям Итачи, переплетая его пальцы со своими, и использовала эту точку соприкосновения, чтобы мягко прижать его к стене его многоквартирного дома, где по большей части они были вне поля зрения. — Но, Итачи? — Да? — спросил он, ожидая ее с выражением бесконечного терпения на лице и румянцем, залившим кончики его ушей. — Я думаю… я думаю, что хочу, чтобы кто-нибудь выбрал меня первой, — тихо призналась она. — От всего сердца. Безоговорочно. Я думаю, что заслуживаю этого. И я считаю, что ты заслуживаешь того же. Я не ставлю это в качестве ультиматума, потому что это было бы некрасиво сделать перед тем, как отправиться туда, откуда я, возможно, никогда не вернусь, но я хочу это сказать. Если мы не можем быть такими друг для друга, тогда… — Тогда нам нужно поискать в другом месте, — закончил он за нее. — Мм… Извини, что решила сказать это сейчас. Но… я думаю, мне было бы легко все уладить. И я не хочу этого делать. И только сейчас я не побоялась сказать это. Так что это должно было быть сказано. — Я понимаю, — тихо ответил он, наклонив голову так, что их лбы соприкоснулись. — Я хочу, чтобы ты могла сказать мне, что тебе нужно, без страха, — произнес он. — Это не то, в чем я силен, но я достаточно разбираюсь в отношениях, чтобы понимать, что обычно их портят вещи, о которых люди не говорят. И, — и тут юмор снова зазвучал в его голосе, — несмотря на распространенное мнение, Шаринган на самом деле не позволяет мне читать мысли. Я… — тут он заколебался, — не знаю, могу ли я свободно дать такое обещание в данный момент. Саске все еще… Я подумаю над этим, — пообещал он. — И если это то, чего я не могу тебе дать, то когда мы закончим с тем, что должно быть сделано, я отпущу тебя на свободу. Даже когда я хочу солгать и прижать тебя к себе. Так что, может, сейчас ты меня поцелуешь? Она так и сделала.