Грязь

С Сириусом они встречаются в небольшом кафе в Сохо. Гермиона снова безучастна. Белла чересчур эмоциональна и нестабильно. Как всегда. Только вот Сириус Блэк в этом безумии был абсолютно новый координат. Он сидел в простых джинсах и пальто, от него несло сигаретами и классным одеколоном. Он выглядел как просто человек, слишком красивый просто человек. — И так, сестричка, ты согласна уехать? — всё в нем выдаёт самодовольство, но им пора немного прогнуться. Белла знает, что делает. — Вполне, Гермиона, дорогая, сходи припудри носик. И Гермиона идёт, нервно и чуть ссутулившись. Ей страшно, конечно страшно. Вот сейчас Белла всё снова сорвёт, и всё, что им останется… Нет-нет, ей — Гермионе останется — уйти. Только так они смогут выплыть. Гермиона умная девочка, такие легко выплывают в одиночку. Они бывают хитрыми и жестокими. Гермиона курит усевшись в туалете на крышку унитаза, вывески «не курить в туалете» она умело игнорирует уже больше чем год. Она врала, если говорила, что Белла испортила её. Это была ложь. Такая глупая ложь. Ложь маленькой девочки, что пыталась найти всему виновного. Она всегда была такой и сейчас она хочет нажиться на своей классной тётке, она этого не скрывает. В зеркале она видит только недосып и недостаток витаминов. Однажды, когда Гермиона станет взрослой, возрастом так с Беллу и будет сидеть где-то в парламенте, она будет активно отрицать такой маргинальный период в её жизни. Белла заходит тихо, без привычного шума и стука ботинок. Она не выражает ни-че-го. Пуста. Но по губе скользит юркий кончик языка. Они молчат, и даже не встречаются взглядами вне зеркала. — Он поможет нам, Реддл задержан сегодня утром. А мне возместят кое-какие убытки, — только Белла замолкает, будто дело ей нет до денег и каких-то глупых состояний, — он поможет с разводом, Гермиона. Это значило одно. Белла хочет быть с ней, быть с ней не скрываясь и ничего не боясь. — И есть какое-то «но»? — Гермиона умная девочка, она такое сразу чует. — — Мы должны прожить год в Берлине или Париже, чтобы всё улеглось. — Хочу в Берлин, — не врёт, правда хочет, со своей злобной тёткой хоть на край света. — Тогда, Берлин, — щека у Беллы прохладная, а объятия горячие, в таких, ноябрь — жаркий май. Руки и Беллы ловкие, сразу тянут в кабинку. Безопасность мнимая, но тумблер уже щелкнул, пути назад нет. Поцелуи Беллы как укусы, но сладкие, словно кто мёдом смазал. — Такая ты сладкая, моя Гер Грейнджер, — забормотала Белла уткнувшись в сладковатую шею, залакает так, что сухого места не оставит. — Тише, вдруг кто войдёт, — на тихий стон она срывается совершенно нехотя, только вот цепкие пальцы уже поползли в молнии джинс. Спрятать сбившееся дыхание задачка посложнее, чем задушить стоны. — Чего бы я с тобой натворила в койке, моя бедная деточка, — джинсы тянет вниз вместе с гипюровыми трусиками, пока покрывает бледный живот поцелуями. Её деточка вся сладкая, где не попробуй — всегда как карамель. Вот и вжимается в пах совершенно не брезгуя, языком поднадавила в круговую на клитор и деточка хнычет, ладошкой всё всхлипы давит. Поддается ближе, да за волосы хватает, поднабралась у своих потерянных мальчишек в Хакни. На пальцы насаживается по инерции, Белла вот аккуратничает, деточка у неё чувствительная, считай совсем еще фарфоровая. На бёдрах её деточки укусы и засосы только от неё, и так мокро-мокро. — Такая сладкая, вот бы тебя всю облизать, — только вот её деточка та ещё командирша, за волосы немного дёргает, не болтай мол. Бёдра у неё дрожат от предвкушения, а жалобные стоны всё чаще вылетают из влажного рта. Белла припадает обратно, её деточка на пределе. Её. Только её. Когда юркий язычок входит в очередной раз — прогнула прелую спинку, стонет как давалка. Поднатаскалась от своих потерянных питер-пеновских мальчишек. Пусть скажет спасибо, что не загремела следом в Неверленд. Кончает она дрожа всем телом, дрожь никак не успокаивается, а Гермиона тонкими пальчиками лезет к пуговице Беллиных брюк, только вот она перехватывает лодошка и целует её запястье. — Дома. Смешного в этом было мало, но они смеялись, смеялись так, будто их не могли поймать. В новый дом они взяли только свою любовь.