Something Brewed

Ремус положил учебники на парту и вздохнул. Он обвел глазами класс зельеварения, наблюдая, как все вокруг возбужденно переговариваются, и не мог унять зависть, которая скручивала его внутренности. Сегодня был день, которого каждый студент Хогвартса ждал с того самого момента, как впервые услышал об этом зелье – сегодня они варили амортенцию. Найти свои самые сокровенные желания, ощутить лучшие запахи, которые только можно себе представить, и, возможно, даже открыть несколько секретов о своих сверстниках – этот день содержал в себе безграничные возможности. Для всех, кроме Ремуса, потому что наряду с другими жестокими шутками, которые решила сыграть с ним Вселенная, он страдал аносмией. Это не слишком беспокоило его, отсутствие способности чувствовать запахи, обычно это было в худшем случае небольшой сложностью, а иногда даже благословением, как, например, когда остальные Мародеры неделю промучились рвотными позывами после розыгрыша с навозными бомбами, устроенного Нюниусом. Но иногда, в такие дни, как сегодня, он остро ощущал свою ущербность, и обида накатывала на него с новой силой. К тому же волк чувствовал запах. Ремус бесчисленное количество раз убеждал себя, что волк должен иметь обоняние, чтобы отслеживать запахи и улавливать признаки опасности, но его все равно немного бесило то, что волк может наклониться и понюхать цветы у Визжащей хижины, а он нет. Ремус прервал свои задумчивые сетования, когда Слизнорт призвал класс к порядку и начал объяснять процесс приготовления амортенции. Это было нелегко, но Ремус был довольно искусен в зельеварении, и вскоре у него получился отвар правильного цвета и консистенции. Однако на пути проверки его работы стояла одна очевидная проблема. — Бродяга! — тихо прошипел он, пытаясь незаметно для Слизнорта привлечь внимание своего друга. Если он сделал что-то не так, он предпочел бы, чтобы профессор не узнал об этом, пока он не определит, сможет ли исправить это и спасти свою оценку. Длинноволосый парень оглянулся и, увидев настойчивое выражение лица Ремуса, проскользнул к столу своего друга. — Что такое? — спросил он. — Мне нужно, чтобы ты сказал мне, правильно ли я все сделал, — объяснил Ремус, — потому что я, знаешь ли, не могу... — О, — ответил Сириус, на его щеках проступил румянец. — Да, конечно, конечно. Он наклонился над котлом и глубоко вдохнул. Нервы Ремуса напряглись на мгновение, когда Сириус наклонился еще ближе, как будто не мог почувствовать запах зелья, но успокоились, когда он увидел, как тело Сириуса расслабилось, все неосознанное напряжение в его плечах, казалось, рассеялось, а на губах появилась небольшая улыбка. Сириус сделал еще один глубокий вдох и поднялся, глядя другу в глаза.  — Да, Лунатик, — сказал он тепло, — ты все сделал правильно. Ремус улыбнулся шире, чем хотел, глядя в мягкие серебристые глаза друга, но в этом не было ничего нового. Вернувшись в нормальное состояние, Сириус снова улыбнулся, на этот раз более непринужденно, и повернулся, чтобы направиться к своему столу.  — Увидимся вечером, мы все встречаемся в шесть, чтобы пойти к Хижине. Ремус кивнул и улыбнулся, когда Сириус бросил ему через плечо веселое: «Позже, Лунс». Он смотрел, как его друг идет к своему столу, и в глубине души задался вопросом, что же такое Сириус учуял в зелье, но быстро отогнал эти мысли в глубины своего сознания, где он не мог зацикливаться на них, где они не могли заставить его грустить. Встряхнувшись, Ремус поднял руку. — Профессор Слизнорт! Сириус вернулся к своему столу и вздохнул. Все было именно так, как он и ожидал. Он знал, что почувствует именно этот запах, знал уже давно, и, хотя он надеялся, что сможет подтвердить свои подозрения в уединении над собственным котлом, когда Ремус попросил его проверить его зелье, Сириус так же знал, что так будет правильно (в конце концов, это был Ремус), и что ему придется сделать это прямо перед ним. Когда Лунатик стоял рядом с ним, это было трудно определить, но, подойдя ближе, Сириус смог различить, что запах шерсти, кленовых листьев, пергамента, шоколада и чернил исходит не только от парня, стоящего рядом с ним, но и от зелья. Слабые запахи кожи и домашнего печенья Эффи Поттер подтвердили, что Ремус справился, и Сириус был благодарен ему за то, что тот не спросил его, что он учуял. Не то чтобы он ожидал этого, Лунатик как никто другой уважал частную жизнь людей, но то, что он смог покончить с мыслями «что, если», проносящимися в его голове, принесло облегчение. Он принялся добавлять последние ингредиенты в свое зелье, как вдруг увидел Джеймса, который держал руку в котле и ухмылялся. — Сохатый, что ты делаешь, приятель? — Получилось! — засиял в ответ его друг. — Так ты что? Решил дать дну котла пять? — Я думаю, если я буду носить зелье как одеколон... — Лили сочтет тебя неотразимым, верно, — закончил за него Сириус, закатив глаза. Джеймс возбужденно кивнул, и Сириус не мог удержаться от смеха. — Я думаю, она слишком умна, для этого, Сохатый. Кроме того, ты ведь знаешь, что это зелье работает не только на Лили? — Ну да, конечно. — Итак, если этот твой план сработает, что ты собираешься делать с толпами других девушек, бегающих за тобой, потому что ты пахнешь конфетами, яблоками и любовью всей их жизни? — Для этого у меня есть ты, — пошутил Джеймс, сверкнув очередной ухмылкой.  Сириус рассмеялся и покачал головой. — Я пас. Почему бы тебе не попросить Питера или Марлин? А лучше обоих, пусть они устроят дуэль за руку самой прекрасной девы. — Договорились, — рассмеялся Джеймс.  Сириус печально покачал головой и вернулся к своему зелью. Ранним утром следующего дня Ремус моргал от бледного света, проникающего через окно хижины. Его мышцы ныли, позвоночник болел, а на левой ноге была глубокая рана, которая, несмотря на обдувающий ее холодный ветер, горела. Он попытался сесть, но тут же начал заваливаться на бок, и его поймал Питер. — Эй, Пит, — попробовал сказать он, голос был тихим и надломанным. Открыв глаза, он увидел, что его друзья смотрят на него с молчаливым беспокойством. — Ты в порядке? — спросил Питер.  Ремус нахмурил брови и посмотрел в ответ в замешательстве. Насколько он помнил, это была довольно легкая ночь, и он не чувствовал себя хуже, чем обычно после полнолуния, поэтому он не мог понять, что так взволновало его друзей. — Не хуже, чем обычно, — неуверенно ответил он, — А что? — Ты вел себя очень странно рядом со мной, — ответил Джеймс, а затем жестом указал на Сириуса, — вообще-то с нами обоими.  — Как будто ты не мог понять, кто мы такие, — сказал Сириус, и Питер согласно кивнул. — Ты все время подходил к Сохатому и кружил вокруг него, как будто был в замешательстве. Потом ты делал то же самое с Бродягой. — Ну, вы оба пахли одинаково, — прохрипел Ремус, снова пытаясь сесть. — Они оба пахли одинаково? Что ты имеешь в виду? — спросил Питер. Он повернулся к Джеймсу и Сириусу. — Вы оба на что-то наткнулись прошлой ночью? Растение или что-то пахучее? Например, базилик? — Где бы мы нашли базилик, Хвост? — спросил Сириус.  Питер пожал плечами. — Нет, — покачал головой Ремус, — это было странно, не то чтобы на них что-то было, просто их запах был одинаковым. Знаешь, как их идентифицирующие запахи. Я не мог их отличить. Ни Ремус, ни Питер не заметили этого, но два других мальчика вдруг замерли. — Как ты думаешь, может, твоя аносмия начинает влиять на волка? — спросил Питер.  Ремус застонал. Как бы поэтично и справедливо это ни было, подумал он, волку действительно нужно обоняние. — Надеюсь, что нет, — вздохнул он, положил голову на свое колено и почувствовал, как Питер сочувственно сжимает рукой его плечо. — Лунатик… — начал Джеймс, но остановился.  Открыв глаза, Ремус увидел, что у Джеймса на лице странное выражение – одновременно пристальное и настороженное, и что он переводил глаза на Сириуса каждые несколько мгновений. Но больше всего его поразило выражение лица Сириуса. Он выглядел еще более бледным, чем обычно, его челюсть слегка отвисла, а серебристые глаза, которые так нравились Ремусу, смотрели на него совершенно нечитаемо. Он уже собирался спросить его, в чем дело, когда звук, который издал Джеймс, вернул внимание Ремуса обратно к нему.  — Мы оба одинаково пахли? Ремус растерянно моргнул. — Да, я так и сказал, вы... — Или, — оборвал его Джеймс, — от меня пахло Бродягой? Ремус замер. Из-за неприятных ощущений и боли, когда он обратился обратно в человека, он не раздумывал об этом достаточно, чтобы проанализировать ситуацию, но именно это и вывело волка из себя. Дело было не в том, что у его друзей был какой-то новый запах, заменивший их обычный, а в том, что Бродяг было двое, один в форме собаки, а другой в форме оленя. Ремус посмотрел на Джеймса. — Как ты узнал?  Ремус услышал, как Сириус сделал тихий, резкий вдох, а Джеймс лишь слабо улыбнулся. — Пойдем, Хвост, — сказал он, вставая, — думаю, нам нужно дать Лунатику и Бродяге минутку. — Хорошо, — сказал Питер, немного неуверенно, но, тем не менее, встал.  Джеймс был гораздо проницательнее, чем многие думали, поэтому, если он считал что-то важным, Питер верил ему на слово. Ремус смотрел, как его друзья направляются к туннелю, и, уже обернувшись к Сириусу, услышал, что Питер, похоже, хвалит Джеймса за его новый одеколон. Сириус сидел перед ним чуть менее бледный, но не более разговорчивый, чем минуту назад. Его взгляд был устремлен в пол, и Ремус заметил, что он теребит край своего свитера. Какое-то время они сидели друг напротив друга молча, пока наконец Ремус не нарушил тишину.  — Итак, — начал он, не зная, с чего начать (потому что, по правде говоря, он понятия не имел, что происходит и почему Джеймс знал о том, что он ощущал ночью), — ты вылизал Сохатого сразу после того, как вы превратились, или...? Сириус фыркнул от смеха, и напряжение, царившее в хижине, ослабло. Длинноволосый мальчик покачал головой и с нежностью посмотрел на своего друга. — Нет, не могу сказать, что это так. Ремус бросил ему однобокую ухмылку, и Сириус почувствовал, как его сердце тает в груди. Это не должно быть трудно – это именно то, чего он хотел, но ничего в его жизни никогда не было простым. Да и в жизни Ремуса, если уж на то пошло. Что, если семья Сириуса узнает? Что, если они узнают о маленькой пушистой проблеме Ремуса? Что, если он не сможет убежать от своей семейной природы и в итоге причинит боль Ремусу? Что, если Ремус убедит себя в том, что он навредит Сириусу? Что, если это разрушит их дружбу? Что, если это разрушит дружбу всех Мародеров? В его голове вертелось так много вопросов, и ни один из них не был новым. Однако ни один из них не позволил бы ему избежать вопроса, который стоял не у него в голове, а между ними – аляповатого розово-фиолетового слона в комнате: почему от Джеймса пахло Сириусом и как Джеймс узнал об этом? — Сириус? — раздался голос Ремуса.  Сириус закрыл глаза и вздохнул. — Джеймс нанес на себя амортенцию. Он посмотрел на Ремуса, глаза которого сделались большими и круглыми, как сама полная луна. — Джеймс нанес на себя амортенцию, — повторил Ремус едва слышным шепотом, пытаясь обработать эту информацию.  Он посмотрел на Сириуса и, как только их взгляды встретились, попытался отползти в сторону. Из-за травм ему не удалось далеко уйти, и Сириус бросился вперед и протянул руку. Он старался не прикасаться к нему, чтобы не задеть больное место или не напугать, но он протянул руку к юному валлийскому волшебнику, чтобы попытаться успокоить его.  — Эй, эй, — успокаивающе сказал он, — эй, все в порядке, расслабься, тебе не нужно никуда идти. Успокойся, ты можешь пораниться, все в порядке. Ремус перестал пытаться отодвинуться, но выражение паники не покинуло его лицо. Все, что он мог сделать, это покачать головой. — Почему? — задыхался он. — Еще одна отчаянная попытка влюбить в себя Лили. Я говорил ему, что она не единственная, кто ощутит запах, но он, конечно, не послушал. Сириус увидел, как на глаза Ремуса навернулись слезы, и его сердце мгновенно оборвалось. Он хотел прекратить это неловкое хождение вокруг и обнять парня, обнять его и сказать, что все будет хорошо, но он знал, что сейчас Ремус только отстранится. Но он должен был что-то сделать, поэтому он сделал единственное, что мог. — Я люблю тебя, — почти прокричал он.  Ремус замер, и, хотя Сириус только что столкнулся со своим самым большим страхом, признавшись в своих чувствах, Ремус выглядел таким уязвимым, что Сириус не мог не опуститься перед ним на колени. Он посмотрел в его прекрасные теплые глаза, похожие на янтарь, дуб, огонь и шоколад, похожие на каждый закат, от которого у Сириуса захватывало дух, и на каждый рассвет, который он хотел бы провести в объятиях Ремуса. Он взял руку Ремуса и прошептал снова:  — Я люблю тебя. — Что? — вздохнул Ремус. — Я люблю тебя, Ремус, всего тебя, очень, — удивив даже самого себя своим последним признанием, Сириус посмотрел на руку Ремуса и провел большим пальцем по мягкой коже. — Ты – то, что я почувствовал, — застенчиво улыбнулся он. — Пряники, кожа и ты. Мягкие джемперы, пыльные книги и размазанные повсюду чернила – это ты. Это всегда был ты. Ремус сидел, ошеломленный, и смотрел в глаза Сириуса, в глаза, которые всегда таили в себе шутку, замысел или огонь, которые сияли ярче, чем любые другие, и не видел в них ничего, кроме искренности и любви. Этого не могло быть, он, должно быть, видит сон или сошел с ума, или… да что угодно еще! Он начал отодвигаться, заикаясь и лепеча о том, что Сириус запутался, что он, должно быть, ошибся, что ничего не получится, что он не должен любить чудовище, но Сириус сжал его руку, и он вдруг не смог заставить себя отстраниться. — Все это не имеет значения. Я знаю, что ты собираешься сказать, и у меня есть такой же длинный список, но это все ерунда. Есть только одна вещь, которая имеет для меня значение, Лунатик. Ты! — Сириус взял другую руку Ремуса своей и улыбнулся. — Я люблю тебя. Ремус едва мог уследить за тем, что происходит в его голове и какие мысли мелькают в ней, поэтому он решил не делать этого и сосредоточился на том, что он чувствовал в центре всего этого, далеко за пределами его разума и логики, в своем сердце. Еще раз взглянув в любящие и полные надежды глаза Сириуса, он бросился вперед и прижался к его губам. Это было поспешно и неаккуратно, и это было прекрасно. Он почувствовал мягкие губы Сириуса на своих, потрескавшихся, и прикосновение его носа к одному из его шрамов. Он почувствовал атласные волны волос Сириуса, когда притянул его ближе, и мозолистую руку на шее, когда Сириус сделал то же самое, а, когда поцелуй закончился, их лбы соприкоснулись, и он почувствовал, как дыхание Сириуса защекотало его губы. — Я тоже тебя люблю, — вздохнул Ремус, — я так сильно тебя люблю. Они  оставались так еще долгое время, обнимая друг друга и зная, что они всегда будут рядом; носы были прижаты друг к другу, руки переплетены, а их широкие улыбки, казалось, соперничали в своей яркости.