30 days.

      — Прежде чем вы войдете, Ваше Сиятельство, позвольте дать вам совет, — дворецкий говорит тихо, почти опасливо, и заговорщицки склоняется к юному господину. — Принц пуглив и весьма недоверчив, потому прошу вас, старайтесь вести себя... Надлежаще.       И, не дожидаясь ответа, отворяет тяжелые серебряные двери, проскальзывает в помещение тенью, приглашает внутрь коротким жестом, и тут же встает прямо перед лицом, заграждая хрупкую детскую фигуру своей широкой спиной. Юный граф только успевает краем глаза увидеть высокие узорчатые своды потолка, нежное свечение золотых листьев на тонких серебряных ветвях, и тусклый блеск драгоценных камней, украшающих гобелены зала, прежде чем услышал негромкое покашливание. Не успел он отвлечься на секунду, как дворецкий возвестил:       — Ваше Высочество, на аудиенцию прибыл Граф из Мондштадта, Дилюк Рагнвиндер, – и, подтолкнув его ближе к трону, словно растаял в воздухе. Дилюк раньше никогда не видел, чтобы слуги так быстро сбегали — он только моргнул, как услышал скрип, с которым закрылась тяжелая дверь. Словно в Кхаэнрии и правда вместо людей остались одни лишь призраки.       Краем глаза заметил шевеление в куче белого меха. Отец тоже ему говорил о том, что принц осторожен, говорил, что ему просто нужны друзья, а Дилюк был отличным другом! Так говорила Джин, и Лиза, и мальчишки с рыцарских тренировок – поэтому, как настоящий герой, он обязан был прийти на помощь! Отец говорил, что друзей у принца совсем-совсем нет — он жил в таком большом замке, и почти один. Дилюк думал об этом, и тяжелые мысли омрачали его лицо, печалили сердце, и он совсем не замечал, что за ним наблюдает монарх.              — Ты пришел за тем же, что и остальные? — Принц вытянулся, показал смуглое лицо и большие глаза, и юный граф потерял дар речи. Перед ним сидел крохотный юноша в несоразмерно огромной мантии, устало потирающий веки спросонья – принц был совсем не таким, каким представлялся Дилюку.       Он почему-то всегда думал, что принцы статные, высокие, худые, и, конечно, несопоставимо с ним взрослые и скучные – как все Лоуренсы, которых он видел на светских приемах дома, но... Этот оказался совсем иным. Перед собой Дилюк видел ровесника в неподходящих одеждах, а не статного юношу, которому светит трон целой империи, и от этого поражался еще больше. Принц Кэйя был... Ребенком. С каждой минутой пребывания в нём, этот замок удивлял Дилюка все больше — под землей всё было словно перевернуто вверх тормашками, все было как-то неправильно,и нормы поведения, принятые дома, показались ему вдруг совершенно лишними. Он должен был встать на колено и поцеловать перст — кому? Этому мальчонке? Глупость несусветная.       — Не знаю, ваше величество. А зачем приходят остальные?              — Свататься. — Мальчонка на троне горделиво вздернул подбородок и почти брезгливо глянул на стол, стоящий поодаль, под одним из гобеленов, на котором был выткан Ирминсуль с людьми, несущими ему подношения. Стол был завален письмами, и цветами, и бархатными коробочками, но принц даже не указал на него, лишь качнул в ту сторону головой. – Как все эти люди, оставившие подарки и бумаги.       Бумаг на столе было действительно много. Наверное, если собрать их все в гору, Дилюк смог бы зарыться в нее с головой, и стать снежно-письменным комом для всех вокруг – как принц в своей мантии. Аделинда часто говорила, что он «сидит в засаде» когда находила его прячущимся в куче листьев, но сейчас, прикидывая размеры, Дилюк предположил, что здесь в засаду смогли бы сесть они вдвоем, и место еще б осталось.       Пока Дилюк думал об этом, принц тихо, почти расстроено вздохнул, протянул руку, облаченную в черную перчатку, и спросил:              — Ты ведь тоже принес письмо?       Но Дилюку никакого письма вручено не было, поэтому он честно ответил:              — Нет, – и насупился обижено. В конце концов, он не почтальон, чтобы носить всякие письма не пойми кому, не пойми куда; и мысль эта показалась ему такой правильной, что юный мастер поспешил ее озвучить. — Я же не почтальон! Вот был бы почтальоном, тогда бы принес, а я граф, и графам носить письма не положено! Если только не секретные или любовные, о которых рассказывать нельзя никому.       И сразу же почувствовал себя очень умным и взрослым, потому что знал такие вещи, услышав о которых принц даже подобрался на своем большущем троне, свесил ноги и удивленно уставился на гостя. Он аккуратно отодвинул полы мантии, почти полностью сбросив её, и подумал, что таких людей ему еще видеть не приходилось.        Обычно его гости были старше и заносчивее, и все, как один, льстили, да соловьями разливались: какой он умный, каким великим вырастет, и что им обязательно нужно дружить... А этот мальчишка – посмотрите! Лет восьми отроду, с непослушными рыжими волосами и сбитыми коленями, с полным отсутствием манер – не побоялся сказать что-то такое! Такое, такое... дерзкое! Настолько непостижимое, что даже немного ранящее — впервые кто-то говорил с ним на равных, и оттого Кэйа, сам не осознавая, почему-то его зауважал, и недодумав выпалил:       — Ты, может и граф, а я принц! И мне все письма приносят, и ты должен был! А ты даже без подарка явился, это невежливо, и вообще... – но осекся на середине фразы, замер, и продолжил тише. —... И вообще хвастаешься, а я не люблю хвастунов.       — Но ты сам хвастун!       — Неправда!       — Всё правда! – и вопреки всему, что говорили Дилюку за дверями, и чему учили дома, он собрался с силами и показал принцу-занозе язык. Может, потому что был ребенком, а может, потому что просто знал, как найти общий язык с мальчишкой, о котором так много слышал, и так мало знал. Он просто чувствовал — как говорила Джинн, что чувствовала с Лизой — общую, связующую их нить. Пока еще слабую и тонкую, но определенно осязаемую. Как будто Дилюк заранее знал, что от этого ледяной принц рассмеется.       И он правда рассмеялся.       Тихо и неуверенно, как будто неверяще, робко. Рассмеялся и поторопился спрятать смех: он должен был быть серьезным, и статным, как полагается королевской особе...       ...Но даже не подозревал, что маска его уже сброшена, и вернуться в раковину, закутаться в мантию, спрятаться не выйдет. Чувствовал себя немного потеряно, но и немного обретённо.       Потому что мальчик с копной рыжих волос, с веснушками и родинками, со сбитыми коленями и ярко-красной брошью на сюртуке – улыбался ему. Открыто, наивно и по-детски, и опасности от него Кэйа не чувствовал. Чуял только сладковатый запах в воздухе, смущение, и толику непонимания, от мучающего его вопроса:       — ... И вообще, кто такие эти ваши почтальоны..?       Стоит ли говорить, что настала очередь молодого мастера Рагвиндра смеяться?

***

      Мастер Крепус вздохнул, облокотился на стену возле дверей за которыми скрылся его сын, и опустил тяжелую голову себе на грудь. На плечах юного господина лежит будущее Тейвата, и видят Архонты, он еще слишком юн, и мало что понимает. Видят Архонты – такие союзы не заключаются в столь раннем возрасте, и не должен ребенок знать словосочетание «брак по расчету»... Но мир жесток. Мир рушится и сгорает, а последние крохи спокойствия, что в нем остались, держатся лишь на печати Договора, не оставлявшего выбора.       Потому что перед милостью Селестии все иное утрачивало значение.       Единственный выбор, который мастеру Рагнвиндру был дарован – разрушить ли хрупкое детство, или же его сохранить. И если было что-то, в чем Мастер Крепус был неприклонен, так это в одном – не должен ребенок знать, что такое «брак по расчету». Пусть называет это дружбой. Он не будет в корне неправ.