30 days.

      Если была в этом мире вещь, в которой Дилюк был истинным мастером своего дела, так это работа на опережение.              Так уж сложилось, что когда в твоих руках находится крупнейшая в Тейвате сеть баров, а сам ты — винодел с громким именем, быть медлительным и не замечать опасных тенденций означало быть разорëнным в считанные минуты. Разорванным конкурентами на куски. Закопанным на кладбище успеха в безымянной могиле. Оставившим миллионные долги на плечах живых родственников.       В общем, ни к чему хорошему не вело.       Минусов, правда, у этой «работы на опережение» тоже была тьма тьмущая, но с большинством из них хотя бы можно было смириться и оставить в «рабочей» сфере; привычку же анализировать людей (что шла бок о бок скорее с плюсами предусмотрительности, чем с минусами), оставлять в стороне, подводя черту между личной жизнью и бизнесом, получалось чуть чаще, чем «никогда». А порой хотелось.       До зуда на кончиках пальцев, до зубного скрежета хотелось. Особенно в такие моменты, как сейчас. Правда, Дилюку хватило одного лишь взгляда на своего непутевого... Партнёра, да, будет правильнее охарактеризовать их отношения именно так, — чтобы не дожидаясь чужих доводов и возмущения, выпалить:       — Даже не думай, — знаменуя маленькую войну. И хотя «маленькой войной» можно было охарактеризовать всë их сосуществование в целом, и отдельные эпизоды в частности, порой она становилась действительно ожесточенной.       В детстве, он четко помнил, Кэйа был зашуганным, стеснительным крольчонком, и боялся лишний раз бросить ответную насмешку. То, что вырос он в безжалостную змеюку, определённо попахивало генетической памятью (или как там ещё это учёные называют?). По крайней мере, если судить о его отце с рассказов самого Кэйи. — Это слишком даже для тебя.       — Не понимаю, о чем ты, — о, он понимал. Кто-кто, а уж Кэйа, мать его, Альберих знал Дилюка лучше чем, пожалуй, даже самого себя. И о чем он говорит знал тоже.       Это вообще было одной из его, Альбериха, отличительных черт (наравне со многими, не менее выделяющимися, вроде патологической лжи; приторной лести, что лилась как из рога изобилия, и, пожалуй, совершенного непонимания термина «уместность» в одежде). По тону голоса, взгляду и подбору слов Кэйа понимал мгновенно, чего ждать от "братца", и как скоро после очередного раздраженного вдоха следовало пускать в дело обаяние.       Горький опыт (к сожалению или к счастью — определиться было сложно) не пропьешь.       Может, виной тому, что этот опыт все же был, служила врожденная любовь Кэйи к риску. А быть может, дело крылось в приобретенной наглости. Черт его знает, на самом деле — Дилюк ненавидел строить догадки.       Он ведь всю свою жизнь опирался на четкие, ясные факты и неутешительная закономерность стабильно показывала одно и тоже: Кэйа просто любил быть невыносимым. И чтобы он ни говорил о том, что раздраженный человек — беззащитный, а от того честный человек и умение держать себя в руках даже перед лицом армагеддона приоритетно для их партнеров — истина оставалась все той же.       Хотя он не мог не признаться: порой она и восхищала, и пугала одновременно: эта мысль о том, скольких неудачливых конкурентов дар Кэйи четко определять точку кипения привел к краху. Вполне возможно, что неподготовленного человека это число повергло бы в шок. Дилюк же, мысленно подсчитывая его с учетом всяческих мелких деталей, был искренне уверен: далеко не все эти люди действительно заслуживали сохранение своего бизнеса. В конце концов, среди них были и фатуи с их искренней любовью к поставкам не только огненной воды, но и «глаз порчи».       А связываться с людьми, которые приторговывали наркотиками под прикрытием поставок алкоголя, Дилюк, как почти добропорядочный гражданин, не хотел.       Но, возвращаясь к талантам Кэйи. К огромному сожалению, вместе с этой удивительной проницательностью, что позволяла усмирять и успокаивать Рагнвиндра в случае необходимости, рука об руку шел определенного рода иммунитет.       А потому холод в голосе, собранность и ничего хорошего не выражающий взгляд не имели абсолютно никакой силы, когда речь шла о Кэйе. Может, они и давили на его конкурентов, вероятно, устрашали рабочих, но Альберих смотрел в сторону одной из его потенциальных клиенток, тщательно оценивал богомерзкое извращение дизайнера (с явно продажным дипломом), что она на себя нацепила, и абсолютно не придавал значения собранному, уверенному отказу.       — Она сидела бы на мне куда лучше, чем на ней, согласись, — цель же, за которую зацепился наметанный на всяческие модные извращения глаз, представляла собой скорее уродливый отпрыск подобия корсета и рубашки — по скромному мнению Дилюка, конечно же. И он определенно сомневался, что Это могло хорошо смотреться хоть на ком-то, чей род деятельности не был напрямую связан с проституцией.       — Даже не подумаю.       — Да ладно, я по-твоему хуже? Тебе же обычно нравится такое на мне, а, Дилюк? Или я больше не кажусь тебе красивым?       — Кэйа, Бога ради. Если ты и правда достанешь себе что-то подобное — я перестану тебя уважать, — а вот здесь он определенно лукавил. Пожалуй, у Кэйи никогда не было проблем с чувством стиля, сколько он его помнил (а это приблизительно всю жизнь). Так просто исторически сложилось: он мог ошибаться, спотыкаться и лажать буквально в каждой сфере жизни, кроме своего внешнего вида, чтения людей и оценки алкоголя. И если обоснованием второму было не самое радужное детство, о котором Дилюк слышал лишь крупицы, вроде фраз: "Один ребенок из многих", "Пьянство отца", за которым крылось неозвученное "...На фоне абсолютного разрушения их некогда сытой жизни", "Жуткая череда насилия и боли".       Дилюк всё ещё помнил, как десятилетий Кэйа вздрагивал от поднятых рук на протяжении года, и отчаянно не мог забыть то, о чем он ему рассказывал пьяный в стельку, когда они были подростками, то первое было скорее… чем-то врожденным. Нет, правда, они один раз даже поспорили, когда были намного младше.       В тот день в доме были перерыты все шкафы в поисках того, что будет смотреться отвратительно, но, кажется, они сдались, дойдя до рождественских свитеров. И хотя он не помнил, чем завершился спор, в памяти отпечатался другой момент этого дня: как Аделинда застукала их спускающимися с чердака в вязанных уродливых свитерах, зацелованными вусмерть.       Да, пожалуй, примерно в пятнадцать Дилюк касательно Кэйи вывел четкую, неприлежную истину, в которую верил по сей день: если и было выражение, что совершенно точно характеризовало его брата, то определенно «подлецу все к лицу». Кэйа был красив во всем — это просто было константой.       Выросший Кэйа одевался настолько откровенно, насколько мог — это было константой тоже.       И Дилюк мог это принять. Нет, правда. Он закрывал глаза на вырезы, не оставлявшие места воображению, штаны, облегающие до ужаса, на дырявые джинсы и бог знает что еще — просто потому что на Кэйе любая одежда выглядела так порнографично, словно её купили в секс-шопе. Аякс порой шутил, что увидев их в первые, он решил, что если Дилюк после смерти Мастера Рагнвиндра ушел в депрессию, то Кэйа — в вебкам, а рабочие привычки просто не мог оставить. Да и одежды, помимо «рабочего» гардероба, у него попросту не было.       И как бы сильно Дилюка не тошнило от этого абсолютно ебанутого русского, это была одна из немногих вещей, с которой он был согласен.       …Взять хотя бы тот розовый топ с Хэллоу Китти, шутливо подсунутый Венти — ужас, да и только. Дилюк всё ещё не мог определиться с тем, что было хуже: тот факт, что это была просто футболка из детского отдела, или то, что Кэйа действительно его носил. В первый раз, когда он увидел его в этом розовом ужасе, расхаживающего по их пентхаусу с бокалом вина в руках, Дилюк подумал, что поехал крышей. А во второй, когда узнал предысторию этой богомерзкой вещи, объявил Венти в одном из баров своей сети крайне нежелательным гостем. В том, что был ближе всех к его дому.       В общем, взаимоотношения у Кэйи и одежды (абсолютно любой одежды, черт побери) были восхитительные. А вот у окружающих с тем, что носил Кэйа — не очень.       И Дилюк правда, правда хотел бы поддерживать его с этой странностью, если бы не контролировал лично количество взглядов, что буквально облизывали его... партнера, с ног до головы. Тут уж личные предпочтения одного из них шли на явный конфликт с ревнивой натурой другого, и в результате… каждый, абсолютно каждый "выход в люди" оборачивался маленькой войной.       — Все вокруг и так думают, что ты моя эскортница.       — Как будто они не правы, — иногда Дилюк жалел, что бить людей на публике — дурной тон. Кэйю, особенно когда он с медовой улыбкой говорил такие вещи, хотелось, как минимум, придушить (как максимум — уволочь в самый дальний угол и бить так долго, чтоб вся дурь из башки вылетела. Как жаль, что Дилюк был слишком мягкосердечен, когда дело касалось семьи и, в добавок, терпеть не мог видеть Кэйю плачущим. И так с лихвой хватало чужих панических атак). И если бить Альбериха — не вариант, то вот прочитать нотацию — вполне себе.       Жаль только, что к моменту, когда Дилюк собрался с силами и почти уже начал серьезный разговор на эту тему, Альберих уже ускользнул на другой конец приемного зала — побеседовать с обладательницей рубашки.       А на место, где только что стоял Кэйа, встало острое понимание того, что вразумить это модное недоразумение не выйдет. Дилюк почти физически чувствовал, как звучно хрустнуло что-то внутри. С подноса пробегавшего мимо официанта был ловко стащен стакан виноградного сока и выпит залпом.       Потому что Кэйа не был бы собой, если б его волновало то, что рубаха, вообще-то, женская.