30 days.

      Принц болтает ногами в воздухе, смотрит обиженно, обнимает себя руками.       — А что, если я не хочу уезжать?       — Вам придётся, мой Лорд, — Дайнслейф смотрит остро, с прищуром, но Кэйа знает, что он не злится вовсе, просто огорчён безмерно.       Проклятье Селестии обошло стороной лишь детей, и Кэйа знал, что взрослые болели, болели тяжело и долго — Дайн показывал ему почерневшие вены и гниющую плоть, Дайн приказал всем слугам надеть маски, чтобы не пугать юного монарха. Его отец, дряхлый, жестокий и глупый старик, завещал Кэйе империю, империю без единого человека, и смеялся странно, когда его кожа чернела, и говорил, что он — маленький дар, последнее, что боги не отобрали, последняя надежда Кхаенрии. Ему говорили так многие тысячелетние старики, вечные советники, гениальные алхимики.       Кэйа был ребёнком, но предрекали ему не детскую ответственность.       Кэйе было страшно.              Дилюк хороший друг — они играли вместе после того дня много раз, и Кэйа впервые делал много весёлых вещей. Например ел мороженое, и гонял кристальных бабочек, и играл в рыцарей и прятки; Кэйа хотел бы с ним не расставаться, играть день и ночь, и сделать его своим самым верным подданным, но… Не уезжать. Не оставлять родину, и замок, в котором, кажется, он иногда слышал мамин голос по сей день.       Маленький принц никогда не хотел видеть солнце, в отличие от своих соотечественников, и надевать подвенечный наряд. Кэйа не хотел быть взрослым — ему рано, ещё слишком рано, но дом горел и рушился, и даже ребёнок не мог этого не замечать.       — Тогда, если так нужно… Ты пойдёшь со мной?       — Конечно, Ваше Высочество. Я всегда буду вас защищать.

***

      Рукава закатаны до локтей, тонкое полотно молочного шелка скрывает под собой кожу. Кэйа смотрит холодно, смотрит свысока, презрительно, и заправляет за ухо челку.       — Вы с самого начала это планировали?       Дайн поджимает губы, смотрит в никуда словно, отстраняется от реальности, и глухо произносит: «Да». В его глазах на месте зрелого, высокого юноши всё еще обиженный маленький принц. Он и правда ничуть не изменился с того момента, как они оставили Родину, разве что черты стали точёнее, и в росте прибавил.       И хотя семья Рагнвиндров всегда относилась к принцу тепло, и растила, как родного сына, планы особо с того дня пять лет назад не поменялись. Кэйа был омегой голубых кровей, и конечно, на его руку и сердце точили зуб многие. Кэйа смотрел на синее свадебное платье из чистого шелка, с вышитым драгоценными камнями подолом, открытыми плечами и тонкой белой вулью, и кривился, как в детстве при виде ящериц.       — И моё слово никого не интересует, верно?              — Да, мой Лорд.       — Уверен, Дилюк тоже не в восторге от этой затеи. Не о такой женушке он мечтал, но…       — Но это дела слишком давних лет, чтобы что-то менять сейчас.       Кэйа выглядит отрешённым. Тихим, понурым, разочарованным даже, и это вполне объяснимо: за него опять выбрали, за него всегда выбирали. Кэйа смотрит на прекрасное платье так, словно его тут нет, и всё хорошо, и его друг, его брат не связан узами старого договора с беспокойным, бесприютным принцем. И хотя он любил Люка настолько нежно и сильно, насколько могло любить юное сердце, в этом браке, в самой основе его, подобного не было, и быть не могло.       Юный принц смотрел на прекрасные шёлковые нити синего, как ночное небо, платья, и чувствовал, что вот они — путы, связавшие по рукам и ногам, вот они — слëзы прошлого, страшного, холодного и пустого, как своды замка, как его стены.       Кэйа думает, что не должен быть омегой, что такого никогда не должно было случиться.       Кэйа склоняет голову в пустом отчаянии, как склонит её через месяц перед алтарём.