30 days.

      Мороженое стекает по подбородку — раз. Чертит влажной белой каплей путь до края рта — два. Падает на связанную Аделиндой жилетку — три. Дилюк сглатывает.       — Ты тоже будешь подавать документы в полицейскую академию?       Кэйа пожимает плечами, длинным изящным движением слизывает стекающую по руке сладость.       — Пока не решил. Думаю, да, а куда деваться? Куда ты, туда и я, как обычно.        Кто бы мог подумать, что даже измазаться в мороженом с ног до головы этот человек умеет красиво? Дилюк вот не мог, и куда глаза деть сейчас не знал.       — Да, наверное. Вариантов у нас не много. Но я правда хотел бы учиться вместе с тобой. Глядишь, и в одну комнату в общежитии попадём, вот здорово будет, да?       — Да, конечно, — Кэйа чертит веткой на песке во дворе школы тропинку, и муравьи бегут прямо по вырисовывающимся канавкам, идущим четко по изгибам их обуви. Дилюк смотрит на него — гордого и красивого, смуглого и едва печального, и посмеивается. Вот он, настоящий муравьиный король, трепещите! Его брат удивительный, но что-то в нем за это лето неуловимо изменилось, а быть может, и в самом Дилюке. Как будто за три месяца командировки он перерос их игры, перерос себя. Кэйа был всё время рядом, но вместе с тем далеко до жути, и было в этом что-то романтично-притягательное.       — Того и глядишь, с такими планами всю жизнь вместе проведем, — И говоря это он улыбается, смотрит с прищуром косо, и длинно облизывает своё несчастное мороженое. В глазах его что-то странное, грустное, может, даже влюбленное — Дилюк думает об этом с опаской, и отмахивается сразу же, — быть такого не может, это ведь только он здесь настолько гнилой, настолько неправильный.       — Ну, если так получится, то я буду не против, — Голос у Дилюка сиплый, полузадушенный. Черт бы побрал тридцатиградусную жару в сентябре, и Кэйю с его блядским мороженым, и всех богов, решивших, что такое совпадение будет смешным.       Дилюк, на самом деле, только и думает: не смотри, не обращай внимания, игнорируй, будь стойким, но кровь сама по себе разгоняется, стучит в ушах, и жар бьёт под дых. А слова складывает осторожно, с намеками, с подтекстом.       Вообще, так смотрел он на Кэйю не всегда.       Просто стоило Дилюку улететь с отцом в Сумеру по делам в начале лета, разойтись на три месяца там, и в самолете вновь встретить его — горячего дьявола во плоти, чей образ никак не вязался с тем, что Дилюк помнил и хорошо знал. Кожа Кэйи после курсов в Академии и трех месяцев палящего солнца стала будто бы карамельной, и глаза ещё ярче, а в одежде там и тут мелькали диковенные перья, да блестяшки.        Может, дело было едва прикрытых танцовщиках на площади в Порт-Ормосе, из-за которых он открыл в себе те грани, о которых раньше не знал; из-за них, например, так же сохло в горле и стучало в ушах, как сейчас при виде брата.       Может, они просто оба стали взрослее, и пришло время смотреть на друга совсем иными глазами.        Дилюк этого не знал, и знать, в общем-то, не хотел.       Был только скорбный факт: он не мог не следить глазами за каплями пота, чертящими дорожки под расстегнутый воротник рубашки, за белыми пломбирными каплями на ключицах, за холодным сиянием внимательных синих глаз. Дилюк был уверен, что он красный, как рак, и выглядит как минимум странно, поэтому отворачивался, смотрел на небо, и избегал любого прямого взгляда на чужое лицо. Дилюку было стыдно, и страшно, и очень, очень обидно за себя — такого ненормального, такого извращенного.       За то, что его ненаглядному брату приходилось делить еду, кров, и отца с человеком, который брата в нем не видел.       За то, что он больше не мог разглядеть эмоции, которые прятались в омуте синих глаз.