Оксюморон

Щелчок двери и Минхо сразу же льнёт к Хану, обнимая того, прижимая к себе ближе. Он скидывает рюкзак, создавая шум. Нежится, как кот, трётся носом о мягкую щеку, мажет губами несдержанно. Его дыхание дрожит от нетерпения, его переполняет эмоциями. Держит крепко, будто тот сейчас убежит или его сейчас заберут. Он хочет сильно сжать, даже съесть Хана. Отстранившись от лица, чтобы рассмотреть того и увидеть хлопающиеся глазки, Минхо ухмыляется в этой маленькой прихожей в номере отеля. Единственная комната манит своим приглушенным светом, слегка освещая лица парней в этом дрожащем мраке. Старший думает, что Джисон сильно устал за этот насыщенный день, поэтому чуть тормозит в своих действиях. Но тот точно не будет против продолжить этот день перетекающую в их совместную ночь. Зачем-то же они сняли номер. Чтобы остаться наедине, пока Хан не уехал. Минхо хочет насытиться на год вперед. Поэтому несдержанно целует, ударяясь зубами, но продолжая жаться крепко. Младший не поспевает за ним, но прикрывает глаза и сладко мычит в губы. Их руки скользили, пока не сжимали складки одежды, крепко держали до белых костяшек, мяли волосы, плечи, бока. Пока рука не скользнула на ягодицу. — Я в душ, — шепчет в губы Хану и нехотя отстраняется, проскальзывая рукой от плеча до кончиков пальцев, еле отпуская. И скрывается в дверях.

~

Оказавшись в одном полотенце в комнате, он застает Хана сидящего на краю кровати с не до конца снятой кофтой, она бездыханно висит на предплечьях. Дизайнер не замечает постороннего, который стоит прям перед ним. Весь такой сладкий и мягкий, с мокрыми кончиками волос, с розовыми щечками, и красными пухлыми губами, а глаза блестят в желании. Но Джисон смотрит в одну точку в пол, будто загипнотизирован. Его глаза стеклянные, потерянные. — Хей, — тихо зовет Минхо, чтобы его, наконец-то, заметили, и на него медленно поднимают голову, и еще медленней отрываясь глазами от пола. — Я думал, ты уже готовый лежишь, — глубоким голосом, будто намурлыкивает или гипнотизирует еще хлеще старший, чтобы тот и вовсе позабыл даже свое имя. На это у Минхо и есть расчет. Он хочет вскружить чужую голову в эту ночь, позабыть о проблемах, и раствориться в любимых руках. Попутно подходит ближе, хватая кофту за край, и снимает с предплечий, откидывая на кровать. Облизывает губы, рассматривая тело в майке. — Тебе нужно в душ? — продолжает тихо говорить, но противоречиво действует своим словам, снимая полотенце с бёдер и располагается на коленках Хана, вздыхает ему на ухо, и прикусывает хрящик. Он опьянён приглушенной атмосферой вокруг и проведенным временем в душе, раззадоривая себя до краёв. Он готов ко всему, всё что ему даст Хан, он это примет. Сильнее хочется, чтобы в него уже погрузили член, и встряхнули хорошенько. Ему нравится стоящий запах в комнате, волнистые волосы парня, что щекочут ему щеку, нравится ощущение мягкости и крепкости чужих рук под своими ладонями. Он представляет, как же сейчас его трахнут на этой кровати с балдахином. Но Хан только вздыхает. — Я не знаю, — и ставит руки позади себя, облокачиваясь на них, не прикасаясь к оголенной коже Минхо. Танцор недоуменно отстраняется и хлопает глазами, рассматривая парня, что отвернул голову в бок. Тот выглядит незаинтересованным, грустным и смущенным. — Хани, — в его голосе больше нет похоти, он зовет парня чуть с придыханием и испуганно, — ты чего? Он глубоко дышит, вздымая широко грудью. Прикусывает больно губу, чтобы отрезвить рассудок. И прикрывает, резко ставшим стыдным стояк, полотенцем. Кидая взгляд вниз, видя, что Хан совсем не возбужден. Он прикусывает язык от того, что они не сошлись своими потребностями. А Джисон продолжает молчать. Тот, о чем-то активно думал — видел это Минхо. И медленно качает головой. — Прости. Я что-то плохо себя чувствую, — еле произносит он, жуя слова с полным отчаянием. — У тебя болит что-то? — меняется полностью Минхо. От соблазнительного Дьявола ничего не осталось, только заботливая сторона танцора, что мягко прихватывает голову дизайнера, держа за щечки. Хан только ведет плечом. — Рассказывай, — твердо настаивает он, видя неуверенность. Хан держался, чтобы не показывать свое состояние, которое не давало спокойно и беспечно думать, легко поддаться своему парню, забыть об ужасном году. Но он чувствует между ними стену, которую построили его же чувства без предупреждения. Ради того, чтобы отстраниться, и не погружать в грязную воду, бурлящую из-за обиды и противоречивых эмоций. Приглушенный свет, темное постельное белье, ароматические свечи больше не влияют на парней. Минхо быстро приспосабливается к новой атмосфере, отдавая всё своё внимание Хану, которого мутит от своего разочарования. Оказывается в комнате всё это время было холодно. — Я получил место во Франции, — напомнил вновь, глянув в глаза парня напротив, в эти большие добрые глаза, которые он знает всю жизнь и на другие и в жизнь не посмотрит больше, только они приковывают к себе внимание, очаровывают, что невозможно оторваться, но он продолжает, медленно жуя свою мысль, — только потому, что Хван отказался от этого. Отрезал свою терзающую боль, наконец-то, разрезав трос тупым ножом и выкинул всё старшему, надеясь, что он поймает. Минхо хмыкает, он будто споткнулся, срывая выдох с губ: — И что? — не понял он, в чем заключается смысл высказанных слов. — Это же всё честно. — Я всегда второй. Слишком четко звучали эти слова, зазвенев в тихой комнатке и отдаваясь эхом в черепной коробке. Брови младшего приподняты и искривлены в боли. Губы сложились нервной линией и подрагивали. Как и зрачки из стороны в сторону, разглядывая лицо парня. Дыхание учащается от вырванных слов, что оглушили реальность. — Я ни на что не гожусь, — срывается безжалостно с губ. — Я просто хлам… — склонил голову, утыкаясь в грудь Минхо. Он сиганул в его объятия, требуя тепла. Он обессиленно свалился, всмятку вжимая свой нос. Минхо обхватывает того руками, прижимая голову ближе, путаясь пальцами в завитые волосы. Он сам быстро дышит от страха, выпученными глазами смотрит вперед, на колыхающуюся штору от окна. Они сжимают друг друга до боли, на бледной коже старшего останутся следы. Минхо никак не мог и подумать, что творится в голове у дизайнера. Что его задор за место во Францию, его крик и веселье от выигрыша, никак не мог перетечь в это. В эти слова. В эти эмоции. В это состояние. Его блестящие глаза сегодня днем никак не клеятся с его убитыми глазами ночью. Даже с учетом победы Хан не чувствует себя счастливым. У Минхо дрожит губа. Он тоже не чувствует счастья. Еще с самого утра его охватила неопределенная зависть и новость, которая его сильно подкосила. И он больше не может это держать в себе, потому что слова младшего откликнулись на его скрытые чувства глубоко спрятанные в душе: — Почему только Феликса заметила крупная компания? — срывается с его губ, даже не подумав. Просто это крутилось весь день в голове, никак не находя себе место. А теперь тут, в такой ситуации, она сразу же вытесняет всё остальное, лишь бы стать услышанной. Лишь бы Минхо услышали. Хан отпрянул от груди, заглядывая вопросительно в глаза парня. Его брови всё еще сжаты от боли в душе, но одновременно пытаются понять, о чем говорит старший. — Я что, так плох? А зачем тогда все эти награды, почёт, фанаты, прозвища, для чего это всё? — он затихает, смотря только в глаза Хана. Видя точно такую же безнадежность, как и у себя. Он будто смотрит в зеркало. Огромные черные зрачки поглощают его. — Я рад за Феликса, он это заслужил, он об этом мечтал, на самом деле мечтал. Но, а я? Разве это не прямой намёк, что я здесь никто? — Детка… — отзывается Хан, гладя по плечу танцора. — Перестань, — отмахивается, ставя перед их лицами ладонь и отворачивает голову. Он не переживет, если его начнут прям здесь жалеть. Тогда Минхо точно расплачется. — Видишь, мы всегда будем вторые. Будто это их такая учесть. Будто кто-то один из них страдает проклятием и под неудачу попадают оба. Хан долго рассматривает профиль танцора. Его острый нос и родинку на крыле носа. — Потому что мы у друг друга первые, — ухмыляется Хан и тянется с самодовольным лицом ближе к парню. Пытается растрясти их обстановку любимым флиртом. На что Минхо вновь поддается, но закатывает блестящие глаза, тоже в ответ улыбается. — И надеюсь единственные, француженку там себе не подцепишь? — легонько ударяет того по плечу. Хан горько ухмыляется, в груди трясутся свои загоны. Он крепко обхватывает голую талию и скидывает того на кровать, своими смешками щекочет чужую шею. Оставляет поцелуй под челюстью и приподнимается, чтобы разглядеть красивого Минхо. Его кожа фарфоровая, глазки погружены в темноту, выразительный взгляд рассматривает Хана, его волосы рассыпались на подушке, открывая лоб, так лицо становится угловатым, выразительным и очень сексуальным. Дизайнер поглаживает румяную щеку, опускаясь ниже по линии челюсти и шее. Старший подставляется под его ласку. — А что за компания? — возвращается к этому младший. Минхо вздыхает: — Какой-то японский лейбл для айдолов, — отрывает взгляд и приклеивает его к потолку. — Один из представителей, оказывается, сидел в зале, пока мы сдавали утром экзамен. В конце к Феликсу подошел этот тип и предложил работу. Хан вскидывает брови, а потом скептически их хмурит, но Минхо успевает его перебить: — Всё нормально, к нам потом подошел преподаватель и подтвердил, что это настоящий руководитель. — Ага, — успокоился, — и что думает Феликс? Минхо выдержал паузу: — Конечно же, он согласился. Он подумал секунд пять и сказал да. Это была его мечта, разумеется. Хан задумывается и ложится рядом с Минхо, тесно прижимаясь к его плечу и укладывая руку на оголенное бедро, поглаживая. — Его глаза сильно загорелись... — тихо добавил. — Я очень рад за него... — еще тише произнёс. — Просто... просто... — он мечется в своих мыслях, не понимая своих чувств. — Я хочу ему счастья, я хочу, чтобы он сверкал... я-я... — Я тебя понимаю, — приободряет младший, взяв парня за руку и поглаживая тыльную сторону ладони, успокаивая. — Но почему не я? — жалостно смотрит в глаза. — Из-за этого вопроса я себя чувствую ужасным другом... — Ты не ужасный. Ты просто социальный человек, которому свойствены такие чувства, как зависть. Это неплохо. Ты неплохой. Ты хороший друг. Ты многое сделал для Феликса. Он тебе благодарен. Минхо качает головой. Хан часто мог подобрать правильные слова, чтобы вернуть в здравое состояние танцора. Но его всё равно охватывает страх ненужности. Вдруг без Принца не существует никакого Дьявола. Об этом старший так часто задумывался, что тошнит. — Японский лейбл? — бурчит Хан. — Это надо в Японию лететь? — вопросительно поворачивает голову к старшему. — Да, — поворачивает голову в ответ. Хан опешил, и подхватил лишний глоток воздуха: — Детка, ты останешься один? — ужасается и пытается высмотреть хоть что-то в Минхо, но тот только ему улыбается, но глазки такие грустные и уставшие. — Не называй меня так... — прячется тому в шею. Парень удивленно ахает и гладит того по теплому затылку, помогая спрятаться в своей шее: — Почему? Ты же говорил, что тебе нравится? — Мне этого будет не хватать... — тихо скулит.

***

  Этот праздник был как и прошлые. Он не знает, почему ничего с этим не сделает. Ничего в этом не поменяет. Но вроде его это никогда не заботило, не расстраивало, и даже не давало задуматься. Но сейчас ему просто было бы необходимо отвлечься.    Но они не празднуют Рождество так, как это привычно для всех.    В этом доме больше нет маленького ребенка.    Здесь изредка появляется взрослый двадцатилетний парень по имени Хенджин.    Живет уставшая женщина, которая на своей работе развлекала маленьких деток, даря заботу и волшебство Рождества, наряжала елки, упаковывала подарки и пекла имбирные печенья, ей уже по горло этот праздник.    И живет здесь уставший мужчина-программист, который работает и в этот день и в любые другие, которому на самом деле всё равно на какие-то праздники, а особенно что-то украшать бессмысленно — это же только на один день, а потом убирать.    Хенджин стоит в темном коридоре. На кухне сидят родители и тихо пьют вино, а на фоне бурчат им звезды из шоу по телевизору. Сами же обсуждают последние новости их общих знакомых. Своего сына они не трогают — он уже взрослый, сам придет, если нужно.    Квартира мало чем изменилась. Как она осталась в детских воспоминаниях, такой она и была. Только обои переклеены — в те же белые обои, которые и были. Заменили старые из-за малыша-проказника-Джинни, который разрисовал обои карандашами. Долго эти каракули оставались для любования. Но, как Джинни подрос, решили заменить, с болью сердца, отрывая обои. Думая о том, что подросток Хенджин начнет водить домой девчонок, чтобы ему не было так неловко. Но квартира так и не лицезрела невестку.    Он запрётся в своей комнате. Спрячется тревожно под одеяло. Проглотит ком в горле и будет смотреть в стену в темной комнате. Будет руки чесать, от того, как же сильно хочется кому-то позвонить или написать. Вылить на кого-нибудь свои мысли.    Феликс прекрасно бы подошел к этому. Но он празднует Рождество в кругу своей большой семьи. Этим летом он не ездил к ним, и поэтому давно не видел. Хенджин не хочет того отвлекать и нагружать своими чувствами неопределенности и страха. У младшего танцора есть право отдохнуть.    Минхо сейчас проводит время с Ханом и их родителями. Эту идиллию тоже не стоит трогать, у них своя атмосфера праздника и счастья. Они точно веселятся и пьют за выигрышный билет в Париж.    Чан, как и прошлые года отмечает праздник у Чанбина, так как до родителей ехать долго. Старшего не хочется напрягать. Ему нужен отдых, сейчас самое время потупить на салют и выпить. Он сам, как электрический провод — по его тяжелому выдоху, сразу чувствуешь, насколько твои проблемы ничто. В этом году в их скромную компанию присоединился Чонин, который первый раз празднует Рождество не с семьей — из-за ссоры, вместе с ними и Чанбин, который не знает, какого встречать Рождество с родителями.   Он не хочет никого тревожить. Рассказывать и переживать заново то, что случилось. Единственный, кто его поймёт — Сынмин. Тот, кто точно ответит на все его вопросы сомнения. И с которым уже больше невозможно молчать. А больше от него и нечего умолчать.   А больше у Хенджина никого и нет. Того, кому он может легко написать в Рождество, потревожить своими проблемами.    Он шуршит по кровати, ища телефон. Светлый экран слепит его, приглушив яркость, он находит чат.          DramaQueen       0:15       — С Рождеством, как ты?   В сети были час назад, неудивительно, что ему сразу же не ответили, да и в целом не должны. Он тушит экран и прикрывает глаза. Лежит на боку, в одной руке телефон, другой трёт висок и чешет глаз. Дышит через раз, когда об этом вспомнит. Его бросает в холодный пот от того, что он не понимает себя, своих чувств, и то, что ему нужно делать.    Экран резко загорается и по ладони протекает вибрация.          JK       0:17       — И тебя с Рождеством        — Я норм, вот работаю, как всегда)        — Давно в баре не видел, а еще написал мне, что случилось?         DramaQueen       0:18       — Прости, я тебя отвлекаю         JK       0:18       — Да все норм, люди тут и без меня веселятся       — Так что?         DramaQueen       0:19       — Ты еще и работаешь в Рождество, бедный...         JK       0:19       — Как раз не бедный, потому что ставка в праздники выше)       — И ты тянешь.       — Давай руби с плеча, че у тебя на душе?         DramaQueen       0:24       — Я целовался с тем парнем...          JK       0:24       — ОГО       — И?         DramaQueen       0:25       — И всё...         JK       0:25       — И че?         DramaQueen       0:25       — Хуй через плечо       — Че мне делать?         JK       0:26       — Радоваться?       — Дрочить?       — Плакать?       — А ЧЕ ЕЩЕ МОЖНО ДЕЛАТЬ БЛЯТЬ???       — И дальше то, в чем проблема?       — Тебе не понравилось? Или че         DramaQueen       0:27       — Понравилось... но...         JK       0:28       — Но ты яйца жмешь, как телка.       — А он че          DramaQueen       0:30       — Я думаю, что я его просто заставил себя поцеловать...         JK       0:32       — Так...       — Давай заново.       — Я нихуя не понимаю       — Как так вообще произошло?          DramaQueen       0:34       — Ну, если вообще заново, то я забрал его пьяного из бара, потом он меня поцеловал, я ахуел, а потом я не удержался и поцеловал его чуть позже, потому что думал, что он не вспомнит       0:36       — В ту ночь я не смог уснуть. И много думал. И я осознал, что я не хочу уезжать в Париж. На следующий день заявил об этом друзьям, а он на меня начал нагонять, что мне надо ехать, что-то говорил про то, что уехал от своего бывшего и не пожалел, потому что исполнил свою мечту и счастлив       0:37       — А еще он увидел мою картину, которую я посвятил ему... он сказал, что она красивая, и хотел еще что-то сказать про это, но я его заткнул.       — Поцелуем.       — А потом понял, что я то ему нахуй не нужен.         JK       0:39       — Ахуеть сколько информации...        — Единственный вопрос       — Он сопротивлялся?         DramaQueen       0:39       — Нет...         JK       0:40       — Ну вот и всё, не ной, а лучше возьми и обсуди это с ним         DramaQueen       0:42       — Ну может ему было жалко меня...         JK       0:44       — Мне тебя сейчас жалко, чувак       — Ты себе дохуя чего напридумывал       — А ты возьми и напиши ему, а лучше позвони         DramaQueen       0:46       — Нет...         JK       0:46       — Пидора ответ!        — Ты у него спрашивал, помнит ли он день, когда был пьян?         DramaQueen       0:47       — Спрашивал...         JK       0:47       — И?         DramaQueen       0:47       — Он помнит...       — И знает о моих чувствах... еще давно...         JK       0:47       — НУ!!! И ЧЕ ОН СКАЗАЛ НА ЭТО?         DramaQueen       0:48       — Ничего         JK       0:49       — Сука, как же с вами сложно.       — Звони ему.          DramaQueen       0:50       — Он сейчас со своей семьей дома... Я не хочу его отвлекать         JK       0:51       — Но ты должен это сделать         DramaQueen       0:52       — Я не привык делать первые шаги... Мне страшно         JK       0:53       — Он тебя не укусит       — У него были шансы это сделать, как я понимаю три раза, но не укусил же       0:55       — Стоп!       — ТЫ не едешь в ПаРиЖ?!       — Ебать ты совсем больной.        — Это что ж за парень то такой...       — Ахуеть       — Сам Хван Хенджин жертвует всем ради отношений... ахуеть       — Это очень важный звоночек, чел         DramaQueen       0:56       — Но почему он хочет, чтобы я уехал...        — Я ему не нужен...         JK       0:57       — А я думаю по-другому, он хочет тебе счастья, я даже по твоему рассказу это понял       — Господи, какой он милый, и он настоящий мужик       — Дай мне его номер, а то ты меня уже заебал, сам ему напишу         DramaQueen       0:58       — Нет, иди нахуй.         JK       0:59       — Тогда сам иди, звони ему       — Но я думаю, что ты себя накручиваешь       — И если ты сейчас сидишь и сомневаешься, то накой хуй отказался от поездки? А? Влюбленный еблан, я хуею         DramaQueen       1:02       — Я устал.       — Этот год был самым сложным и выматывающим.       — Я первый раз влюбился не в чужие чувства ко мне, а в самого человека, который относился ко мне скептически         JK       1:03       — Относился! А сейчас что?         DramaQueen       1:06       — Я не знаю         JK       1:06       — ПОЙДИ И УЗНАЙ        — Ну всё, ты вынуждаешь меня звонить моему корешу-хакеру, чтобы тот раздобыл телефон твоего парня         DramaQueen       1:06       — Не надо, Гук...         JK       1:06       — НАДО БЛЯТЬ       1:07       — Стоп... А что за картина...         DramaQueen       1:07       — Она висит на главной лестнице Академии...         JK       1:07       — КОТОРУЮ ТЫ ПОСВЯТИЛ ЕМУ???         DramaQueen       1:09       — Да         JK       1:09       — ПИЗДА       — НУ это ебать, конечно, чувак, вляпался так вмазался       — Звони, иначе я на быстром наборе от кореша.   Хенджин вздыхает. Выключает яркий экран, погружая комнату обратно во мрак. Жмурит глаза, которые неприятно жгут от усталости и раздражения. Он пытается часто не дышать. Пытается вжать куда-то глубоко грудину, будто так он сможет заглушить то, что его ломает всё это время. Чужой голос воспоминанием звенит над ухом. Тот взгляд миражом появляется во тьме закрытых глаз вместе с невнятными пятнами, на которые невозможно сфокусироваться. Он приподнимается тяжело с кровати, заставляет глухо шуршать пружины. Голые ступни касаются прохладного пола, зябко пробегая мурашками по коленкам. Он укутывается в теплое одеяло и смотрит на незашториное окно. Там вдали шуршит салют, разливая свое веселье для всех, но только не для Хенджина.    Он никогда не писал первым.    Он никогда не выяснял отношения.    А особенно, когда так таковых и нет.    Но, если он это не сделает, он свихнется окончательно, и больше не сможет найти в себе силы на такой поступок. Он так замёрз, что даже язык холодный. Он впивается пальцами в свое лицо, размазывая выступившие слезы по всем щекам и бровям. Капли максимально бесшумные, бесчувственные. Встает с кровати, не забывая подхватить с собой телефон, и хромая, идет до подоконника, стены кружатся вокруг, заставляя раскалываться голове. По полу за ним волочится одеяло. Рядом лежит скучающе пачка сигарет, он забирается к ней рядом и подхватывает на руки, крутит. В другой держит телефон, который загорается.  1:15   Он может спать в такое время...   Но разблокировав телефон, ему вновь открывается чат со старым другом.         JK       1:15       — Звонишь?   Сообщение игнорируется. Он смахивает диалог, попадая в общую папку с чатами. В ней точно нет диалога с ним. Совсем никакого, даже короткого, даже банального, никакого. В контактах он не забит. Там, где можно его найти это только их общая беседа с друзьями. В других бы обстоятельствах Хван бы никогда не узнал, никогда бы не заполучил такую личную информацию.    В их беседе кишат непрочитанные сообщения еще с прошлой недели и сегодняшние поздравления с Рождеством. Каждый отчитался о своих планах и настроении, кроме Хенджина. Пролистывая яркие облака с текстом, он, наконец-то, натыкается на того, от которого дыхание сбивается.         SeungminK       0:07       — С Рождеством всех! У меня всё хорошо, сижу за семейным столом   Он долго сверлит это скромное сообщение. И на одном дыхании открывает чужой профиль, находит номер телефона, копирует, выходит, и вставляет для звонка, но замирает перед нажатием на кнопку вызова. Ледяными пальцами откладывает телефон и достает из пачки сигарету, зажимает нервно зубами и поджигает. Заставляет себя вновь вдохнуть, заставляет обжечь легкие снова, теперь не только в грудине происходит катастрофический пожар, пусть всё тогда горит алым костром. Еще один неверный взмах и штора загорится вместе с Хенджином. Но хоть так он сможет согреться, всегда нужно искать плюсы. Ему только не хватает хлебнуть из бутылки крепкого алкоголя для храбрости, для легкости.    — Не-е-ет... — тянет шепотом Хенджин, смотря в окно, и выдыхает в потолок дым. — Ты справишься... — поддерживает себя уже сам. Требуя закончить страдания раз и навсегда. — Но он занят... очень занят, я... — делает паузу из-за затяжки, — ...не вхожу в его планы... — тихо шипит, постукивая кулаком по стене.    Город сегодня прекраснее всего в эту сказочную ночь.    В Рождество все желания сбываются.    — Я хочу... — хрипит себе под нос, — ...быть ближе, — будто репетирует разговор, фразы, которые так хочет сказать, смакует, пока что только для себя, первый раз вообще их слыша и оценивая их звучание в целом, на вкус так себе, но только из-за горьких сигарет. — Блять.    Закатывает глаза и подхватывает телефон, не глядя, начинает звонок, чтобы себя уже не смог остановить, сбежать, как пугливая мышка, ему душно от такого неуверенного себя. Срезать бы кожу, что раздражает.    Первый гудок оглушает тихую комнату, даже без громкой связи. Его мажет похлеще наркомана во время ломки. У него сводит челюсть, ноют суставы, он не может ровно дышать, он не может собрать слова в кучу, что ему сказать, как начать, как говорить, что такое язык, он это уже давно проглотил в надежде, что задохнётся. Он прикладывается виском к стене, после третьего гудка.    — Занят... — дрожит его голос. От ожидания его жизнь пролетела перед глазами, будто это не просто звонок, а идет на жестокий расстрел. Ощущается, как смерть. Он больше не может это вытерпеть, он ужасно вспотел, так, что пот течет по вискам, по талии и по спине. — Вот и хорошо...   После пятого гудка Хенджин облегчено выдыхает, и хочет отключиться, но только его останавливает смена троеточия соединения, на таймер разговора и шуршание из трубки.    — Алло?   Голос слегка искажен через все сети и провода, но даже так Хван узнает своего соседа, даже шум на фоне не помешал прочувствовать эти нотки голоса.    — Эм... — прочищает горло вновь, не был готов, что ему ответят. — Привет.    — Здравствуйте? — воспитан, как всегда, — Это кто, простите?    Шум на фоне становится тише.    А номер не записан, и по голосу не узнают.    — Это Хван Хенджин...   — О, — коротко удивился Сынмин, представляя, как он с телефоном у уха хлопает глазами. Шум разговоров окончательно пропадает, и раздается звук похожий на закрывание двери. — Привет.    Хван замирает от смены голоса, тот стал ниже и теплее, простое слово сказано уже на выдохе.    — Как ты себя чувствуешь?   Хенджин молчит. Сынмин даже после того, как его резко покинули, а потом не объявлялись неделю, делает вид, будто ничего не произошло. Он всё такой же простой, родной и всё такой же чужой для Хенджина, никак не его. Никому не принадлежащий. Добрый кот, который гуляет сам по себе. Не веря всему тому, что тут происходит. Пытаясь выдавить из себя самые простые слова:    — Нормально... — его голос дрожит.    — Хорошо, — дополнительно прозвучало на фоне шум кровати.    Хван представляет, как Сынмин, сидя с семьей в зале, после звонка уходит в свою комнату и садится на кровать, чтобы послушать молчание своего соседа. Эту незаслуженную, тянущую тишину между ними.    — Почему ты убежал, Хенджин?    Хенджин молчит. А Сынмин ждет. Он решил не ходить вокруг, да около, как того делает старший, а сразу же рубить с плеча. А художнику неприятно, что подготовка к разговору была минимальна. Его мысли путаются, слова теряют смысл, рассыпаясь по буквам.    Выдохнув и открыв окно шире, чтобы воздух жёг лицо и в любой момент можно было бы сигануть из него, он собирает мысли в кучу, фильтруя слова, чтобы они не казались жалкими.    — Меня переполняло эмоциями, — затих, чтобы вдохнуть уже почти сгоревшую сигарету, которая уже начала обжигать его пальцы. — Так же, как и сейчас, — и выдыхает. — Я, наверное, тебе мешаю...   — Нет, — резко отвечает младший. — Говори, я не занят.    Сигарету тушит о раму окна, втирая ее в пепел, на языке терпкость, в носу дым, в душе ком. На самом деле он так напуган, как тогда, сидя на тумбочке в их прихожей, чувствуя чужие губы, их привкус, их текстуру, горячее дыхание и чувство неимоверного счастья, перемешанным с неизвестностью противоположной стороны. Он не может знать, о чем думает Сынмин, даже прямо сейчас. А так хочется залезть в его голову. Посмотреть его мысли о Хенджине, мнение, чувства к несносному парню.   А пока люди не научились читать чужие мысли, они придумали слова, которые нужно говорить через рот. С этим у Хенджина всегда были проблемы. Он часто молчит, когда у него есть вопросы, когда у него есть возмущения, когда ему больно — всё это он переживает один. Сам у себя в голове. Никому не мешав. Единственное, в какой сфере он не молчит, так это всё, что связано с искусством, тут художник знает, что он на высоте и у него есть полное право выражать свои мысли, вопросы, предъявы. Тут он молчать не намерен. Тут у него намного больше власти, чем в других аспектах жизни. В остальном он бытовой инвалид.    Будто на языке гиря. Он не может спросить то, что его по-настоящему сейчас волнует, интересует до чешущих рёбер. Будто он не имеет на это права, лезть в чужие чувства, раз его не посвящают в них.    А говорить больше и нечего...   Вдали взрываются фейерверки, доходя остатки вибрации звука до парня, который рассматривает мелкие и далекие мерцания. В то же время, по ту сторону трубки с маленькой заминкой повторяется точно такой же взрывающийся веселый звук, только уже намного громче, и очень тихий испуганный вздох над ухом.    — О, а это не твои фейерверки я сейчас вижу? — удивляется Хенджин.    — Может, соседи любят их запускать. У меня здесь чуть ли не каждый день будто «День города».   Хван выдохнул смешинку:   — В той стороне частные дома, — задумчиво бурчит парень, внимательно рассматривая даль, там, где были яркие вспышки, сейчас он видит только маленькие фонари, и далёкую тьму, чуть наклоняется вперед, будто это поможет увидеть Сынмина. — ...деревня, — добавляет он.    По ту трубку ему больно покашляли на ухо, звеня через все телефонные сети:   — Посёлок городского типа! — исправляет недовольно Ким, но пропускает усмешку через зубы.     Расслабились. Особенно Хенджин. Ему нужно было разработать словарный запас с помощью отдаленной болтовни, чтобы попробовать ответить на давний вопрос, который повис между ними, никак не получив никакой комментарий.    Когда в трубках вновь тишина, Сынмин решился вернуться к первоначальному:    — Хенджин...   — Я испугался, — отрезал резко, признался постыдно. — Вот и всё. Я просто жалкий, — жмурит глаза и хватается за голову, ломая волосы, сжимая их в кулак.   Сынмин вздыхает. Тяжело и горько, немного уставши. Он не может понять, как столько ненависти к себе укладывается в этом замечательном человеке. Его опровержение никто не услышит.    — И меня не надо жалеть, Сынмин, — продолжает Хенджин. — Я не хочу, чтобы ты был со мной из-за жалости. Вот, что я почувствовал тогда. Что я тебя заставляю уже быть со мной.    — Но даже с таким чувством, ты всё равно лишил себя возможности... — после долгого молчания голос у парня хрипит, но ему не дали договорить.    — Да этих возможностей у меня будет еще полно! — перебивает и нервно смеется Хенджин, улыбка искривлена, брови поломаны в боли. — А такого, как ты, я больше никогда не найду.    И вновь тишина. Она замерла в их трубках.    — Сынмин... — робко зовет, прикладывая висок к холодной стене. Он замёрз, как тогда во дворе общежития. А смелеет, как тогда в теплой комнате на кровати соседа, — ...а почему ты побежал за мной?   Жаль, он не видит чужое лицо. Так, конечно, легче задавать вопросы, но не получать ответы. По ту сторону выдохнули до неприятного шуршания в трубке.    Теперь очередь Сынмина не знать, что ответить:    — Я сам не понял тогда, — внезапно заговорил он, — я просто не хотел тебя опять оставлять одного.    Хенджин слишком много был один.    У него сжимается сердце, а в пятках колет. Он задыхается этим свежим воздухом, поэтому прижимает плечом телефон, и губами хватает сигарету. Они сильно высохли. Так же, как и в горле пересохло. Всё же надо было стащить с кухни бутылку вина, чтобы утолить жажду, хлебая залпом из горла. Но громко поджигает зажигалкой, щелкая колесиком.    — Ты опять куришь... — констатирует факт Сынмин, вздыхая. — Я беспокоюсь о тебе.   — Да, прости, — чужие сказанные слова дают всему перевернуться. Первый раз появился тот, кто не поддерживает его привычку. Тот, кто думает о его будущем, которое, возможно, такими темпами он скурит, прожжет всё без остатка. Но никотин, как и всегда вскруживает голову, делая ее легче, поэтому не останавливается и намерен добить сигарету, только уже с чувством стыда.   — Так ты точно уверен в своем решении?   — Да. Как никогда раньше.  Коленки уже трясутся от холода, что приходится их прижать к груди, из носа течет, что приходится шмыгать им, а уши щипают, придется их отрезать.    — И ты продолжишь учиться в Оксюмороне, пока не выпустишься? — Сынмин что-то пытается нащупать, мелкими шажками изучает.   — Именно, — дым обволакивает его и улетает за пределами окна.    — Тогда... — тянет Ким, — ты мне тоже нравишься.    Скрыть чувства не получилось.   Теперь Хван никуда не убежит.   Хенджина оглушило на одно ухо, хоть это и было сказано тихо.    — И это я так тебя не жалею. Тогда, на заднем дворе, я поцеловал тебя, потому что хотел, и потому что был пьян, а значит смелее, не имея стыда. Ты удивительный, Хенджин. Я хочу больше узнать о тебе. И быть рядом. Ты делаешь со мной странные вещи, которые... — вздыхает, — ... не могу объяснить. В общем, я чувствую тоже самое, что и ты, я вижу и понимаю, что ты боишься мне такое сказать, поэтому, пожалуйста, не бойся, я такой же человек, как и ты... — он вновь вздыхает, обдумывая слова, — ...хотя иногда я сомневаюсь, что ты человек и вообще существуешь, просто... айхъ, — Сынмину тоже тяжело даются слова. — Ты такой талантливый и ощущаешься каким-то нереальным, я... та картина никак не может выйти из моей головы.    Хван заместо сигареты к губам прижимает ладонь, чтобы не крикнуть, не выдохнуть, не простонать, да всё что угодно, лишь бы не сбить, не спугнуть. И придержать свои взрывающиеся чувства, которыми он наполнен, что это готово вырваться наружу. Жжет грудину от адреналина и звенит в ушах. Он услышал то, чего так жадно желал. Вечерние мечты стали явью.    — Я стану сильнее для тебя, Джинни, чтобы я был для тебя опорой.   От прозвища дернулся глаз, и мурашки потекли от уха, в которое ему говорят, до коленки, расплылась колючим теплом. Он вцепился в телефон, внимая в себя всё, что ему говорят. Упиваясь этим голосом, этими словами. Его глаза загораются, но тухнут от скопившихся слёз.   Наконец-то, он услышал.    Наконец-то, он теперь знает и понимает, что думает Сынмин.    — Ты и так сильный, Минни, — робко шепчет Хван, чувствуя, как щеки горят, будто опухают от горячей карамели, он сильно смущен говорить такое, говорить такое Сынмину. — Ты многое для меня уже сделал.    — Я рад, — не зная, что ответить, решил неловко заполнить тишину.    — Ты мне тоже нравишься, Сынмин, — вновь повторяет очевидное. — Очень сильно нравишься, — добавляет чуть тише, более неловко, что горит уже всё тело.    За художника уже всё сказала картина. От него больше ничего не требуется.    И вновь оба молчат. Только сейчас это не оказывает на них никакого давления. Оба покусываю губы и жмурят нос, потому что понимают, что это должно было произойти в других обстоятельствах, но случилось, как случилось. Через несколько километров, сквозь все сети. Они на самом деле будто провели леску, а на концах подвязали консервные банки, через которые они и разговаривают друг с другом.   Руки уже чешутся, чтобы завершить звонок на этой ноте. Убежать хоть так. Но это не хочется так заканчивать. Хочется остаться на месте и слушать чужое дыхание. Так чувствуется мнимое присутствие. От чего греет душу, раз одеяло не помогает больше. Он делает последнюю долгую затяжку, заставляя быстро тлеть сигарету, и обжигать легкие, будто там раскаленные угли. Тушит бычок о карниз и прячет его там, как в подростковые годы в родительском доме. Ничего не меняется. Хенджин всё такой же жизнью побитый мальчик, да только теперь по уши влюбленный, по-настоящему наполнен правильными, крепкими и сладкими чувствами, так еще и взаимными.    И он широко улыбается, впервые за долгое время, устремляя свои глаза вдаль, туда, где находится точно такой же парнишка измотанный в кругу жизненных событий прошлого, и у которого горит сердце ярким пламенем, даже отсюда видно.    Они и не вспомнят, почему вначале враждовали, до скрипа зубов, до сломанных пальцев. Это останется в прошлом. В смешных воспоминаниях. Больше никто не прячется. Все карты раскрыты. Все правила нарушены.    Некогда враги начали горячо любить.

***

  Хенджин так и не появился в первую неделю после рождественских каникул.    Вот всё и произошло. Так спонтанно и резко. Сумбурно и быстро. Не успел Сынмин опомниться, как стоит перед дверью их общей комнаты. 222 горело бледно из-за серого дня за окном. Он странно мялся рядом, думая, как всё измениться теперь. Но как оказалось, внутри всё та же их комната, всё так же нет Хенджина. Что сильно прижимает Сынмина, неприятно задевает, но принимает этот бойкот.    Между ними осталось чувство недосказанности, которую Сынмин хочет выяснить.    На парах он крутил ручку, игнорируя лекцию.    В комнате под лампой он путался в словах, что были вписаны в учебник и терялся надолго между строк, не повторяя материал для экзамена.    В столовой тыкал палочками в суп, сгорбившись над подносом.    Он всё думал, думал и думал.   А правильно ли вообще поступил?   Правильно ли позволил этому всему случится?    Для себя: найти отношения на первом курсе медицинского.   И для Хенджина: лишить возможности для развития.    В холле он стоит возле заборчика с турникетами, по обе стороны входят и выходят студенты, крутя и пиликая громко защитой от посторонних. Он стоит по середине, никому не мешав. Сложив руки на груди, смотрит из-под козырька кепки вперед. Прожигая своим взглядом, выглядит так, будто задумался очень глубоко. Так и было. Звуки заглушились, в голове ни одной мысли, а перед глазами картина.    Он не умеет читать картины. Вообще не понимает в них ничего. Но нуждался оказаться здесь и чуть-чуть задержаться больше положенного. Когда вокруг происходит полная суета. Вдруг она сможет рассказать больше, чем сам художник. Может она скрывает самые давние тайны, секреты человечества. Из-за нее может разрушиться весь мир. Как это она сделала уже с миром Сынмина. Где не было места для духовного просвещения.    Чтобы случилось, если Сынмин не ответил на чувства Хенджина?    Это крутилось у него в голове. Как бы ложь повлияла на решение Хвана?    Картина будто бы смотрела в ответ на Сынмина, будто это он произведение искусства в золотой рамке. У нее не было глаз, да и лирический герой даже не пытался глянуть на смотрителя. На ту самую главную Музу, по причине которой, он родился на свет. Это он должен быть благодарен этому отстраненному мальчишке в кепке. Мальчишке, который за долгое время своего существования в социуме, почувствовал горящую любовь. Настоящую — неподдельную, ненатянутую, нежалостливую. Он не пытался заполнить пустоту внутри себя.    Он восхищался такой сильной личностью. Он восхищался Хван Хенджином.    Великим, могущим и устрашающим художником.    Поток людей качнул его в сторону. Плутая в своих мыслях, он перебирал ногами без памяти. Пока не очутился в громоздком коридоре. В бледном, грязном и расцарапанном коридоре. Повсюду висят картины и смотрят.    Он очутился в третьем корпусе, на первом этаже. Где перед выходом была рассыпана соль от демонов, а на полу расплескана кровь — краска. Огромные выдвижные двери испачканы разноцветными отпечатками пальцев. И стоит плотный воздух, смесь исходит из разных мастерских перемешиваясь здесь и концентрируясь. Здесь ни души, все художники прятались по норкам. Ни одного не выловишь, даже схватив за хвостик, всё равно ускользнет, Сынмин об этом знает.    По периметру стены были развешаны картины, подготовка к просмотру, знает из-за нытья Хана на пару с Хенджином. Он проходит вдоль и не долго задерживает взгляд на каждую. Другие картины тоже требуют к себе внимание, имея воздушность и легкость. Внизу в углу были подписаны имена и группы. Но только у одной картины ему не пришлось даже взглянуть туда, чтобы понять, кто автор этого натюрморта.    Душистые румяные яблочки отдыхали среди чашечек с блюдцами с золотой каемочкой. Фрукты и фактура золота делают яркий контраст в этой серой постановке со старым сервизом.    Таких сюжетов было еще несколько на этой стене, с разных ракурсов, да только они были рассказаны совсем другими людьми, он их не знает, и поэтому не понимает их языка, их смысла и подтекста. Как хорошо, что он смог найти себе личного переводчика.    Он стоит посередине коридора, вперед и назад одинаковое расстояние. Оглянувшись по сторонам так и не понял, как ноги вообще посмели его сюда привести. Тут воспоминания угнетают, связаны с некогда прошлым врагом.   Как он судорожно открывал каждую дверь, врываясь в мастерские, распугивая художников, а иногда получая в ответ кинутую кисть, карандаш, мат. А один раз до него чуть не долетел канцелярский нож, благо он уже успел захлопнуть дверь, и тот прозвенел по деревянной поверхности, а не по лицу Сынмина.    После такого хулиганства он мыл все мастерские в качестве наказания, как вспомнит, начинает ныть поясница и руки. Его тряхануло, чтобы сбить воспоминания. Но есть одна дверь, которую он не открывал, так как говорили, что эта мастерская не требует уборки. Самая последняя дверь в коридоре. Она единственная, которая полностью смотрит на него, будто в ожидании, пока все другие, четко по ряду, расположились с боку от Сынмина, будто бы пытались от него скрыться, лишь бы их не заметили и не зашли — гостей не ждали. Особенно таких, как этот невоспитанный медик, всё время неожиданно врываясь. Один художник уже запретил ему посещать мастерские — Хван Хенджин. Но Сынмин его ослушался. Он хочет открыть для себя новое, может ему тогда станет намного понятнее. Поэтому дверь впереди манит.   Продолжая хромать, он медленно направился вперед, разгуливая по коридору. Быстро идти он всё равно не мог. Дверь отличалась, была из темного дерева, не как другие. Возможно, это она стала такой грязной и поэтому проявляет такой эффект, да только мало верится этому. Аккуратно схватившись, легонько ее толкает, опробовав, не заперта ли она. И просовывает осторожно нос в щель. Сразу впивается запах сырости, старости и токсичности. Второстепенно отдает пылью, прокисшими тряпками и неопрятным постельным бельем.   То, чего не ожидал увидеть здесь Сынмин, так это матрас с помятым одеялом. Наконец-то, он прямо своими глазами увидел жилье художника. Как он тут спал, сидел, ел. Он видит сразу всё. И понимает, где стояла картина, представляет, как горбатится перед ней художник.    Феликс рассказывал об этом месте, но вскользь, как страшный сон. Это была нора. Темная и угнетающая. Он возвышался над комнатой из-за того, что она уходила вниз, чуть не под землю. Скрипящие ступеньки, которые были с огромными щелями, слишком круто располагались вниз, вглубь, в нору, что даже голова кружится, хотя, возможно, это из-за концентрированного воздуха.     Он переступает порог и прикрывает за собой дверь, неприятно заставляя ее скрипнуть. Его гипнотизирует это место, он растерянно кидает глаза в разные углы комнаты. Она была маленькой, сжимала его своими старыми коробками с пылью и маленьким незаметным окошечком под потолком, прикрытый блевотной тканью. Своими больными коленями он аккуратно, бочком, спустился вниз, не за что схватиться, только, если за сломанные мольберты сбоку и за рассыпчатые скульптуры. Есть еще вариант, за что можно держаться в этой комнатушке — за плотный воздух.    Сынмин уже задохнулся от этого плотного запаха, от неприятной сырости и от холода, который его окутывает мерзко, даже в теплой толстовке. Он будто уже потерял сознание от атмосферы, ведь будто видит здесь Хенджина, тот сидит на этом матрасе и водит кистью на огромном холсте. Но Сынмина отпускает, когда он протирает глаза, художник испаряется миражом и разыгравшимся воображением. Время здесь идет по-другому, за ее пределами идет суета, люди бегают, живут, а тут остановилось всё. И время и жизнь. Они замораживаются в этой серости, в этих давящих стенах. Можно забыть, кем являлся до прихода сюда.    Еще здесь останавливается звук. Настолько здесь тихо, будто Ким надел на себя наушники, от такого сильного давления у него лопнет голова. Атмосфера сжирает с костями.    Оно заставляет пройти дальше и сесть на матрас, поднимая пыль своим падением. Сынмина охватывает тревожность. Оно тикает у него в груди, заставляя руки трястись. Для успокоения ему нужно пару раз глубоко вдохнуть, но не получается это сделать спокойно. Он уже чувствует, как вдыхает всю эту грязь и она оседает на горле, превращаясь в кашу.    Во рту привкус уныния.   Через пару секунд он начинает привыкать. Думает только о том, что художник жил так вообще месяц.    Такой сильный, такой настойчивый.    Сынмин уже хочет отсюда сбежать, что зудят ладони, сводят колени.    Рядом на полу лежит сломанная кисть. За коробками спряталась забытая бутылка от воды. На постели остались пятна от краски и запах Хенджина.    Всё помещение пахло им. Или же это Хенджин пахнет этой мастерской. Непонятно.   Вот здесь и сотворилось искусство. Тут художник всё это время, вблизи, рассматривал эту картину, ювелирно ее создавал. Ту, которая заставила сердце медика остановиться. Избавиться от чувства боязни забвения, и, наконец-то, почувствовать облегчение с противоречивым чувством паники от масштаба, от наличия своего облика на холсте. Он, что, какое-то божество, чтобы его запечатлять в виде иконы.    Тут Сынмин вспоминает, что присутствовал во время написания картины. Когда потревожил художника в мастерской от танцев. Тогда он упорно прятал холст, огрызался и отказывался отвечать на вопросы, а потом и вовсе запретил ходить к нему в мастерскую. Возможно, во всём виноват Сынмин. Это он спугнул художника. Это он заставил запереться в этой маленькой комнатушке, только так почувствовать безопасность.    От осознания и от наглотавшейся пыли его тревожит. Его мысли скоро его сожрут. Он ковыряет заусенцы, трясёт ногой, и обнимает себя одной рукой.    Тут резко раздался грохот. Дверь чуть ли не вылетела, ударяясь о стену. Звук ворвался неожиданно, что Сынмин подпрыгнул, так же как и пыль. На пороге оказался сам Хван Хенджин. Злой, взвинченный, раздраженный. Он глазами находит постороннего и пугается. Его брови взметнули вверх, а взгляд стал мягче. Он ожидал кого угодно увидеть, но не этого парня, который тихонько сидит на уголочке матраса, поджав к себе ноги. Всё, что он хотел высказать гостю, отпало. Он потерял дар речи, язык проглотил от неожиданности такой резкой встречи.    Они смотрят друг на друга, боясь пошевелиться и издать звук. Они рассматривают друг друга, будто никогда не видели. Так и есть. Для них, по ощущениям, с последней встречи прошло несколько лет, так же, как и с последнего разговора, после которого всё должно было измениться. И вот сейчас они приглядываются, что могло поменяться.    Только новая прическа Хенджина — темный цвет волос.   И только чувства.    Теперь не нужно бояться их. Как было это у Хенджина.   Теперь не нужно закрывать их. Как это было у Сынмина.    — Что ты тут делаешь? — Хенджин прерывает их тишину, Сынмин не дает ему отмолчаться, а как-то заставляет его постоянно говорить-говорить-говорить. Ему хочется так многое сказать, но никак не молчать.    Сынмин сидит с закинутой головой, рассматривает силуэт, с коридора светит яркий свет, а в комнатушке было мрачно и туман окутывает двоих.   Хенджин бросает сумку на пол, опять заставляя вспорхнуть пыль и закрывает дверь. Теперь они поглощены во тьму, только отблески блевотной ткани переливаются на стенах.    Художник ступает на ступеньки, издавая ужасающий звук во тьме, и останавливается возле Сынмина. Голова собеседника была сильно закинута, чтобы видеть чужие глаза, окутавшие в темноту.    — У меня такой же вопрос к тебе, — его голос хрипит с непривычки, оказывается он долго молчал, капаясь в своих мыслях. — Ты почувствовал, что кто-то зашел сюда и сразу же приехал? — он широко улыбается, понимая, что такого просто не может быть.    — Нет, — тихо улыбнулся, — я приехал из-за просмотров, мне нужно было дооформить работы, и мне тут сказали, что кто-то зашел в коморку, вот я и пошел разбираться.    — А сумка зачем? — подметил Сынмин, кинул на нее взгляд с опаской.    — Так я даже зайти не успел на этаж, — пожал плечами, раскинул руки в стороны.    — Вот как, глаза у тебя тут повсюду...   — Именно, — усмехается тот.    У картин есть глаза.   Сынмин вновь огляделся. И правда чувствуя, что коморка на него смотрит из всех щелей.    — Ну, так что, зачем ты тут? — вновь повторил Хван, сложив руки на груди, а сапогом шлепает нетерпеливо по деревянному полу.    Сынмин поднял голову на парня, сидел с приоткрытым ртом, не зная, как сформулировать то, чего он хотел. Ноги сами его сюда отправили.    — Хотел посмотреть на твою душу, — вырвалось у него это в полголоса.   И оба оглядываются по сторонам. Действительно, у Хенджина глубоко в душе все понаставлено непонятно чем. Каким-то бессмысленным барахлом, которым не пользуются, поэтому всё покрылось трехслойной пылью. Там так же мрачно от навязчивых мыслей, сыро от слез и холодно от отсутствия кого-то рядом.    — И как тебе? — поджимает губы, косясь на сломанный мольберт в углу.   Сынмин возвращает свой взгляд к Хенджину. Смотрит на него широкими глазами и шепчет:   — Я восхищен.   А сердце его не в порядке.    Такой, как Сынмин, не может восхищаться такими, как Хенджин.    Он жмурит глаза и слегка покачивает головой, удерживая улыбку. Появляются ямочки на щеках и морщины на лбу. Слышать такое, конечно, приятно, что грудь омывает теплом. Будто на него накинули плед. И стало так спокойно.    — Хенджин, — мягко зовут, чтобы обратили внимание, отвлеклись от разглядывания старых вонючих коробок. Но никак не отреагировали, поэтому Сынмин легонько поддел руку старшего, обхватывая длинные пальцы. Только так Хван перевел взгляд на единственного живого здесь, только почувствовав слабое прикосновение, которое отдавало жаром в этой холодной коморке. — Где ты был всё это время?   Глаза Сынмина, как у щеночка, преданные, сочувственные. Они как глупые пуговки. Потерянный и осторожный. Он всё еще сидит на этом старом матрасе, перемешиваясь с пылью. Пальцы художника ледяные. Того немного трясёт. Младший замечает чужое спертое дыхание. Художник нервно поглядывает по сторонам, его глаза судорожно бегают по всем вещам вокруг них. А те только и смотрят, и смотрят, и смотрят.   — Собирал себя по кусочкам после твоего признания, — на выдохе промолвил тихо дрожащим голосом Хенджин. Его брови изогнулись, а в глазах начала копиться влага. — Давай уйдем отсюда... — шепчет пискляво, с хрипотцой.    Он больше не мог геройствовать в этом убитом месте.    Сынмин не понимает, почему настроение Хвана так быстро поменялось, он заметно сжался, вжимая голову в плечи. Он схватил его вторую руку, вскидывая голову вверх, и тянет на себя, чтобы увидеть его лицо. У Хенджина подкашиваются ноги и он позволяет утянуть себя в объятия, падая коленями на матрас, поднимая забытую пыль.    — Что случилось? — шепчет ему на ухо, вжимая его в свою шею, окуная руку в длинные волосы.    — Мне страшно здесь, — признаётся Хенджин, пищит, как напуганный цыпленок.    Это место так и душит. Нависает над ними серыми стенами, заставляя лежать убито на полу, но никак не твердо стоять на ногах. Хенджина накрыло воспоминаниями своего месячного проживания здесь.    — Я боюсь здесь остаться... — он крепко сжимает кофту Сынмина, боясь отпустить. Он не стесняясь, наваливается на него, прижимаясь всё сильнее. Ощущая тяжесть и тепло. Повернув голову в сторону окна, Сынмин разглядывает прожжённые дырки на блевотной ткани, на мятые простони, а на наволочке подушки, как оказалось, была не краска, а засохшая кровь. Кровь художника.    — Ты теперь не один Хенджин. Я рядом.

***

  В читальный зал ворвались громко:   — Здарова, всем очкошникам, которые решили, что в последний день смогут что-то выучить, когда весь год забивали огромный хуй! — нелепо машет рукой.   — Здарова, олух, который даже не пытается спасти свою жопу от растерзания препода по гисте и смерился со своей участью получить пиздов от родителей и отчисления из Академии! — машет в ответ с тупой улыбкой.   — А тебя даже блять не спрашивали, ублюдок, наживающийся на чужом труде французов!   — На каких нахуй французов? Хван-очковая-дама-Хенджин даже французкий за всё это время не выучил, а я выучил, поэтому suis sorti d'ici — прокартавил Хан, заканчивая мысль резким жестом руки в сторону выхода, откуда ворвался Чонин.   Неудивительно, но компания опять устроила такой балаган в одиноком сером месте. Вместе разогревая помещение без помощи пледов и отопления. Достаточно их смеха, улыбки и несвязного бреда, что льется из каждого рта, а другие только и готовы, как поддержать безумную идею. В этот раз они собрались все вместе в читальном зале, чтобы каждый мог друг друга поддержать перед последними экзаменами в этом учебном году. А Чан под истерию других дописывает диплом. Он привык работать в шуме, такое ощущение, что тишина только сильнее его отвлекает своей громкостью. Поэтому он только рад, что не один. Хан черкается в планшете — доделывая проект до ума. Минхо делает вид, что заинтересовано читает учебник.   — Хей, Ликс, че учишь? — нашел себе жертву, Чонин хлопает по плечу друга. Хан всё правильно высказал, нигде не соврал, студент медицинского больше не переживает. Он больше ничего не чувствует к обучению, нет больше тревожности за не выученный параграф, за не подготовку к экзамену. Он чувствует себя свободным.   — 77 балета по истории билета, — заплетается язык у танцора, он измучено поднимает голову на младшего, пугая своими нездоровыми синяками. Не только танцы входят в его обучения, не только за это нужно отдуваться, но и всякими формальными предметами, как это бывает у всех.   Минхо ухмыляется, пряча улыбку в кулак. Феликс был в такие моменты милашкой. Взрывным оболтусом, но милым. Ему бы самому что-нибудь подучить, но он на целый один курс старше Феликса, поэтому как-нибудь выкрутится. И не такое было.   Возле стеклянных дверей кто-то неуверенно толпится. Этого друзья не сразу замечают. Отдают этому внимание только тогда, когда дверь открыли и по ковролину идут две пары ног. Два парня одного роста, с разной длиной волос, один был с дорожной сумкой, другой был налегке, но в кепке.   — Здарова, пидорасы! — взмахнул рукой Хенджин.   Нет здесь ни минуты покоя.   — От пидора слышу, — фыркнул Хан, оглядывая вошедших парней, особенно того, кто эпически влетел к ним.   — Че за сбор анонимных алкоголиков?  — Прости, тебя забыли позвать, — язвит Хан.  — Ой, не, в связи последних событий — я больше не пью.  — Как же так? Ну, ничего, скоро др Чонина.   Младший потирает ладошки и ехидно смотрит на художника, что возвышается над всеми за столом.   — Ой бля, — шарахается от такого напоминания, как от огня, а особенно, от этой довольной морды, от которой только одни проблемы. — Не-не-не, брр.   Все друзья за столом рассмеялись, разливая друг другу в уши теплую нугу. Тот день рождения запомнится им надолго. И будет и дальше греть их сердца, даже после выпуска, даже после того, как каждый разойдется по своему пути. За прошедший год они как потеряли, так и получили нового члена их сумасшедшей компании. Приняли в свое гнездо, как родного. И с успехом не растеряли крепкие чувства друг к другу, а кто-то только сильнее укрепил их между собой, делая связь еще ближе.     — Мы с Минхо на Рождество ездили на горячие источники с родителями, — делится с ребятами об их отпуске.    — Да, и он перепутал раздевалки и зашел в женскую, его оттуда ссанными тряпками гнали, — смеется Минхо, вспоминая сцены прошедших недель, смущенное лицо парня и разгневанных девушке в полотенцах.    Хан закатывает глаза от недовольства.    — А еще Ханни хотел в трусиках там находиться, — хихикнул он, — на него так люди странно смотрели.    — Да в чем прикол ходить перед чужими людьми голыми! — взбесился Хан, аж подпрыгивая на диване, оставаясь стоять твердо на ногах.    — Там так принято, — спокойно улыбается Минхо, беря Хана за локоть и пытаясь мягко его опустить обратно на диванчик.    Танцор спокойно переносит оголение перед чужими людьми и вообще не парится на этот счет, но никак не Джисон, для которого майка уже интимно открывает тело. Ему хоть и понравился отдых с семьей, но стресса он сильно нахватался.    — Я с семьей просто сидели дома, готовили и сделали марафон по рождественским фильмам, — завороженно поделился Феликс, отлипая от своих записей билетов, делая себе перерыв.     Так тепло ему душой давно не было. Оглядывая свой уютный дом и родных людей. Есть еду сделанной из любви и щепотки смеха. Дурачиться с теми, кто с тобой находился всю жизнь — дорогого стоит. Рассказывая истории с Академии — отдавая часть себя, делясь кусочком своей жизни с родными людьми, которые всегда будут с ним.    Или не все.    Его угрюмое и безразличное лицо, это всё, что представляется перед глазами, как только вспоминает, когда делился глобальными новостями, которые обрушились на его плечи, с семьей. Он никогда его не поймет. И никогда не примет. Ему — «третья дочь не нужна».    Может, когда он добьется самого лучшего, заберется на самую вершину, тогда его примут?    А пока, он чужой для своего родного отца.    Чан и Чонин переглянулись друг с другом, от разговоров друзей про семейные посиделки, слегка крутит неприятно в животе, оставляя на языке послевкусие. Им не хватает еще Чанбина, чтобы собрать ту самую рождественскую компанию.     Но праздновать семейный праздник без семьи — навевает грубую тоску. Один просто не может встретиться с семьей из-за километров, другой из-за гордости и высокомерия семьи не смог встретиться, а третий и вовсе не знает какого быть в кругу большой шумной семьи. Его семьи уже давно нет, в понятии той, что смогло уложиться в одного человека.  — Вот вам и Merry Christmas, — бурчит Чонин, пряча подбородок в сложенные руки и поглядывает в окно. Там уже по карнизу дребезжит капель, образовывая грязные лужи на улицах. А солнце вновь греет, да так, что приходится убирать локти подальше от подоконника.    — Happy Christmas, — исправил Чан, впервые вставляя свой голос в поток других.    Они оба смотрят друг на друга, сидя напротив, Чан улыбнулся, показывая свои ямочки и наклоняет голову набок, а Чонин фыркает с зараженной улыбкой и опять отворачивается к окну.   После все остальные повернулись в сторону Хенджина с Сынмина, которые нашли себе место, плюхнувшись на кресло-мешок, что приволокли поближе к столу друзей.    Все ждали и их истории с семейных посиделок, ведь они тоже уезжали в родные дома, если с Чаном и Чонином всё понятно и их не стали терроризировать, то этих притихший соседей стоит порасспрашивать, а то сидят они как-то странно.   Теперь очередь Хенджина с Сынмином переглядываться.    После звонка Сынмин не смог больше покинуть свою комнату. Но на вопрос друзей отвечает:   — Нормально посидели, как всегда.    И глянул на Хенджина, который принял его взгляд и переводит на друзей, чтобы тоже ответить:   — Нормально, — немногословен, потому что его переполняет правда. От которой он задыхается — так сильно хочется рассказать. Поделиться своим счастьем. Он скатывается вниз по креслу, шурша громко наполнителям и пряча пол лица в грудь и в плечи.    Но им почему-то так никто и не поверил, продолжая на них смотреть выжидательное.    — Чет вы какие-то подозрительные, — щурится Минхо. — Неужто встречаться начали?    Хан горделиво посмотрел на своего парня, ведь они думают одинаково и видят одно и тоже; Феликс резко метнул свои широкие глаза от учебника к друзьям, будто он вообще ничего не знал, ни про какие чувства Хенджина, совсем не слушал в ту глубокую ночь; Чонин смешно поднял брови, отлипая свой подбородок от стола и выпрямился в спине, откидываясь назад, если бы он сидел на неустойчивом стуле — упал бы давно; Чан серьезно взглянул на соседей, пока не глядя, дописывал на клавиатуре мысль.    — Ну... — протянул Сынмин, посмотрев на Хенджина, который в это время хотел посмотреть в ответ, но почувствовал неловкость и начал бегать глазами повсюду, но никак не останавливаясь хотя бы на секунду, прятал свою улыбку, кусал губу, и крутил прядь на палец.    Но всё же Хенджин усмирил свой дух, и взглянул в глаза Сынмина и улыбнулся.    — Да ну нахуй! — удивленно поперхнулся Хан. Хотя быстрее всех догадался о более близких отношениях этих двоих. Читал картину, анализировал ответы Сынмина в ту спонтанную совместную ночь в комнате общаги. Но всё же удивился тому, что эти оба смогли, наконец-то, прийти к настоящим отношениям без лжи.    Сынмин хихикает с лица пораженного дизайнера и перекидывает руку через плечо Хвана, приобнимая его:   — Да мы так подумали, что устали от войн. Поэтому разрешите нам быть теперь чуть ближе друг к другу? — и прижимается к чужой щеке своей.    Когда они настолько близко друг другу, можно заметить, как теперь их волосы одного цвета. Будто они сливаются друг в друга. Хенджин принял их точки притяжения. То резкое преображение в имидже — был бунт и отвержение своих чувств. Теперь он вернулся обратно. Перестал бродить, ища то, не зная что.    Вся компания заверещала. Будто гиены накинулись на еду после трёхнедельной голодовки. Так могли и саму новоиспечённую парочку схомячить и не заметить этого. В читальном зале, где лучше всего поддерживать тишину — сейчас орудует праздник. Им лишь бы найти повод лишний раз выпить, а тут такие новости нарисовались, поэтому они берут в подмышку двух соседей и направляются к выходу, припевая и пританцовывая, не замечая ничего вокруг, кто с ними идёт, а кто нет.   Он остался один за столом. Он не пошел за всеми остальными. Он рад, безумно рад за чужое счастье. Но он хочет немного замедлиться. Оглядеть удаляющие спины друзей. Посмотреть в серое окно, как облака плывут неспешно. Как ритмично стучат капли по карнизу, будто гипноз. Самый медленный метроном.    Потресканые губы.    Синяки на бледной коже с веснушками.    Его охватывает тревожность.    Он думает только о Чанбине.