Оксюморон

— Я официально заявляю! — ворвался внезапно с криками Хенджин. Чуть растряс ленивую столовую. Хлопнул сонный стол друзей двумя ладонями, сотрясая еду в подносах и головушки унылых парней. Теперь он во главе стола, переводит дыхание, лицо сильно серьезное, облокачивается вперед, опираясь на прямые руки, которые горят от резкого удара о стол. — Я больше не участвую в конкурсе за поездку во Францию. Каждый за столом поднимает круглые глаза на этого сумасшедшего, останавливаются есть, роняя кусочки обратно в миску. Кто-то раскрывает рот, до кого-то еще информация не смогла поступить в голову, а кто-то сдури набрасывается на отчаянного художника. Это оказался Хан Джисон. Который завизжал на всё помещение, которое только начинает заполняться людьми, поэтому своими пустыми стенами откидывает крик дизайнера, что становится еще сильнее и острее на слух. Хан не верит этому, но набрасывается на некогда врага с объятиями, продолжая орать ему в ухо, душить и ломать кости в руках. — Да ну нахуй! — не сдерживается он и выливается из него всё, что могло когда-то скопиться. От неверия он не мог закрыть рот и сделать себя чуть потише. Поэтому это пугает, как студентов вокруг, так и тех, кто только что зашел в столовую и не понимает, что за истерия и тут происходит. Его распирает на эмоции, он задыхается, захлебывается, вот-вот заплачет. Он в руках трясет слабого художника, впиваясь ногтями в его плоть через теплую ткань толстовки. Про свою усталость от бессонной ночи забывает. Хенджин жмурится от ультразвука — был к этому готов, поэтому улыбается через раз от такой предсказуемости. Но чего он никак не мог ожидать, так это то, что парень полезет к нему целоваться. Поэтому никак не успел среагировать, его затягивают в быстрый поцелуй, невинный чмок в губы. От такого он сам визгнул, вытирая губы рукавом, и упал бессильно в руки дизайнера, пытаясь отстраниться лицом от ненормального, но его тело держат, как тряпичную куклу, прижимая всё ближе и сильнее. И почему это Хенджина все в последнее время целуют? Где он так успел согрешить? Как он смог открыться миру, который может себе такое позволить, и который так жаждущее тянется к художнику? Возможно, из-за рождение чего-то прекрасного и нового? Тогда Хван примет все приятные восхищения и похвалу. Минхо удивленно вскидывает брови, и наклоняет голову, до этого скучающе мешал бульон, а после от крышесносных новостей застыл вместе с ложкой и не мог слюну проглотить. Потерялся где-то в своей голове, стеклянно смотря на происходящее. Его спина больно натянута, плечи расправлены, по лицу видно, как он растерян. Вскоре ложка звонко выскользнула из руки, расплескав суп и упав на поднос, но этому парень никак не придал внимание, только испугался Феликс напротив и Чонин рядом, выбивая двоих из транса. Сынмин непонимающе хлопал глазами и хмурил брови, щекой отпрянул от холодной бутылки с напитком от похмелья. Всё это время ныл себе в рукав из-за боли в голове, лежал на столе, попивал эту смесь, и прикладывал к лицу, точно так же сидел рядом с ним Чонин. До этого хлебал еще жирный супчик, железная миска звонко затряслась, когда залетел к ним взъерошенный художник со странными новостями, и заставил всё вокруг бренчать, как колокола в церкви — сейчас бы Сынмину туда пойти, потому что от такого состояния только у Бога просить пощады. Ощущение, будто его вчера палками били — всё тело болит. А воспоминания врываются вспышками перед глазами. Вот и внезапные нежности врагов ему напомнили об ощущениях тех губ, к которым он прикасался только вчера, и зажмурил глаза. Как ему плохо, еще и эти визжат. Но все ахуели знатно. Смотря на эту парочку врагов, которые три года пытались убить друг друга, не складывается картина ожидания, а просто заставляет застыть, видя такое явление. Зима всё же в Сеуле будет долгой в этом году. Многое сверхъестественного произошло за этот год. Как вообще могло такое произойти с двумя клоунами, которые оскорбляли друг друга чаще, чем рисовали. За столом была вся компания, кроме Чанбина. Все друзья были заспанными, с опухшими глазами, что-то им сегодня не давало спокойно уснуть, у каждого была своя причина этой беспокойной ночи. Но внезапная новость их взбодрила похлеще холодной воды, но всё равно глаза были уставшие, а ныть хотелось и дальше, мечтая о своей мягкой кровати. — Хан, — отклеил от себя взбудораженного и трясущегося парня, и серьезно взглянул тому в глаза, — если ты не пройдешь, я буду угарать над тобой до конца жизни и отпизжу тебя. — Согласен, разрешаю себя отпиздить, если такое, не дай Бог, произойдет, — качает пораженно Хан, боясь даже о таком случае думать. Это маловероятное стечение обстоятельств, ведь у Хвана и у Хана самый высший балл на конкурсе, они оба с сильными портфолио и имеют звание звездочки Академии, — я вздёрнусь. Сам Хван Хенджин дал ему возможность выиграть и получить право на поездку во Францию, и тут ни в коем случае нельзя проиграть. Иначе это позор на всю оставшуюся жизнь, после которого нельзя вообще существовать, да и Джисон в целом не сможет больше жить. Он разложится где-то в углу своей комнаты в общаге и его съедят личинки, либо его можно будет найти на помойке, где будет ему самое место, после поражения. — А че, я твою рожу не увижу целый год? А, возможно, и вообще навсегда, — вскидывает брови Хенджин, держа в своих руках плечи Хана, пока тот несдержанно подпрыгивает, — Красота, — мечтательно вздыхает, смотря наверх. Минхо отворачивается, уткнувшись в самый угол стола, рассматривая свои потрепанные кроссовки внизу и досадливо прикусывает нижнюю губу, прячась в своих дрожащих ресничках, сильно сжимая свои локти в объемной серой худи, которая принадлежала Хану. Сынмин все это время прожигал взглядом Хвана. Лицо пекуса было скорчено в кислую гримасу, то ли так сильно голова болит, то ли лимон съел, то ли такие новости его почему-то злят. Чан и Феликс были растеряны сложившейся ситуацией, вроде столько новостей разом и очень странная реакция друзей напротив: Минхо отвернулся от всех; Чонин просто умирал от похмелья, ему совсем не до геройских уступках мест в конкурсах; Сынмин выглядел злым или тоже не улавливал такие перемены, может лимон съел. Чан и Феликс переглянулись, между ними ранее сидел грустный Хан, а теперь тот танцует победный танец во главе стола, выделываясь перед хохочущим Хенджином. Им вместе было хорошо, что очень странно выглядело со стороны. Ужасная диковинка. Тут их отвлекает новый гость их веселого парада. А точнее к ним подсаживается Чанбин, тяжело плюхаясь на место рядом с Чаном и вздыхает. Старший чуть вздрагивает от неожиданности, но сразу же кладет руку на чужое плечо — приветствуя. Со только кивает всем, и обращает на двух клоунов, что будто были, как разноцветный телевизор — Хан точно был им — развлекали скудный народ. — Есть будешь? — перебивает Чан парня, пока тот не задал волнующий вопрос про двух говорящих попугаев. — Нет, — складывает руки, как прилежный ученик и склоняет голову, бурча в плечо Чану. — Почему? — Я не голоден… Чан отстраняется от него пораженно: — Хуйню не неси, — громким шепотом упрекает того. — Я был у декана, — переводит тему, понимая, что это может заинтересовать старшего. Они шуршали, как мышки на углу. Обсуждали, где был этим утром Чанбин. А из угла по диагонали на них смотрел прожигающее Минхо, который понимал, о чем шептались эти двое, и хотел сильно присоединиться, чтобы быстрее узнать итоговые новости, но не позволял себе подскакивать. — Больше двух говорят вслух! — подрывается Хан, теперь это он хлопает властно по столу двумя ладонями, вновь встряхивая затихший стол. Чанбин поднимает на него глаза: — Я говорю — что это вы усесться не можете? Жопы болят, а? — Ты не это обсуждал! — верещит дизайнер. — И вообще ты ничего не знаешь! Тут такое произошло, Чанбин! — хватает того за плечо и теперь этого бедного парня качает в разные стороны. По инерции закачало и Чана, но он быстро отпрянул от волнообразной ловушки, пока не укачало. — Ну, вот, что случилось? — закатывает глаза, воображая что-то нереальное. — Хван очканул и теперь я еду во Францию! — вскидывает руки, но сразу же получает подзатыльник от Хенджина. — Ты ахуел? Щас никуда не поедешь! Чанбин ухахатывается с парней, чуть не давится от полученной информации. — Чего? Реально? Хенджин, ты никуда не уезжаешь? — удивляется Чанбин, наклоняя корпус вперед. Хенджин кивает: — Да жалко стало Хана, вот подумал, пусть порадуется щеночек, я и сам могу… — не дали ему договорить, как набросились на него с кулаками. Из-за чего начал визжать, удерживая от себя бешенную белку, но никак не щеночка. Щеночек сейчас закрывает уши от крика и утыкается в стол. Не нужно было столько пить. Он кидает взгляд в сторону Чонина, тот оказывается уже дрыхнет на сложенных руках на столе, в руке всё еще крепко держал бутылку, как за самое дорогое в его никчемной жизни.

***

Все вокруг веселятся. Пляшут, смеются, подпевают. Только Хенджин застыл в этом бардаке. Смотрит в одну точку. Теребит заусенцы на большом пальце. Убиты до крови, до мяса. Рождественская песенка не заставляет его улыбнуться. Он не осознает своего присутствия здесь. Где он? Оглянувшись по сторонам — не даст ему никакой информации. Мозг блюрит уставшей пеленой. Будто он так и остался в том бассейне, наглотался хлорки и больше никогда не сможет вынырнуть. Голова взбухла, но не торопится всплыть, чтобы, наконец-то, понять, что происходит. В последнее время Хенджин переживает очень много эмоций. Больше его организм такое терпеть не может. Ему нужно срочно перезагрузиться и снова начать жить, а не существовать. Поэтому он заканчивает выдуманную вечеринку.

~

— Стоп, а где Хенджин? Друзей захлестнуло дежавю. Оглядываясь по сторонам, холл был пустым. Они последние вышли из концертного зала — ждали танцоров, чтобы вместе отпраздновать каникулы, скорое Рождество, и отличное выступление со сценкой на новогоднюю тематику. Те начали писать и звонить потерянному художнику. Им еще праздновать внезапную победу Хана. Вот только нет главного виновника торжества, без которого дизайнер не уссывался от счастья всё это время. В огроменном холле стукались переживания компашки. Даже самые тихие их шепоты ударялись и звучали громко, упархивая вверх, растворяясь в высоком расписном потолке. Из улицы светило ярко, даже без наличия солнца в этот пасмурный зимний день. От наличия снега в Академию попадали яркие отблески из-за него. Конечно, холл не горел жарким костром алого заката, но и не ушел во тьму. Главная лестница всё еще была хит-парадом этого места. Она жаждала чужого внимания. Красный ковёр кишел, заставлял глаза фокусироваться и отвлекаться только на него. Он будто приманка, ловушка внимания. А там наверху была она. Сынмина привлекло наличие чего-то нового. Пустой стены больше нет. Ее голый вид прикрывает она. Ким больше не слышит копошения ребят. Их обеспокоенные голоса и уставшие зевания заглушаются в ушах. Он застыл и перестал дышать. Его возвышает парнишка, что не обращает никакого внимания на своего смотрителя, что большими глазами пытается вобрать всё его величественность, все его размеры, мазки и цвета, настроение и силу. Картина не заинтересована в происходящем. Она знает, что прекрасна. Она знает всю свою мощь. И он этим пользуется. Красуется под светом напротив круглого окна, как огромной Луны. Его глаза полуприкрыты, устало рассматривает яблоко в своей руке. А также, что первое бросается в глаза, так это огромные белые крылья, они занимают половину картины. Перья мягкие, утонченные, слегка взъерошены, даже через эту плоскость ощущаются, как настоящие, будто живые. Чуть сложенные в покое находятся за спиной парнишки, чуть прикрывают его от неведомой тьмы сзади. Может за ним кто-то следит, но парень держит невозмутимое лицо. Он не боится тьмы, он не боится чужих глаз, особенно тех, которые на него сейчас растерянно смотрят. Его бледное тело прикрывает только ткань на паху. Она завязана на его бедрах и стекает вниз по высокому выступу, на котором сидит юноша, облокачивается на свободную руку, выставляя голый торс. Мазками были учтены тени мышц. Легкий намек на пресс укрывает ткань, пряча пупок. Ножки были светлые и сложены. На ступнях даже было видно вспухшие синие вены. Угольные волосы за большим ухом были слегка длинные, щекотали шею, а челка прикрывала брови, и никак не смела закрывать уставшие веки. А пухлые губы были расслаблены и приближались к яркому оттенку яблока. Какой ужас. В этих чертах Сынмин узнаёт… Себя. От неверия он маленькими шажками приближался, чтобы, как можно четко рассмотреть это творение. Он не двигал головой. Не дышал. И пытался не моргать. Мысли все спутались в один клубок. И никак не хотели разобраться в ситуации. Кто, что, когда и зачем, что это значит и точно ли это сам Ким Сынмин. Он боится бессмысленной смерти. Он боится после себя ничего не оставить. Забвение — главный страх студента стоматологического факультета. Настолько, что охватывает мороз в зубах до стука, как только об этом задумывается. Хоть он давно не ребенок, и он даже осознает, что рано или поздно, но его родители и сестра умрут. Как и он сам. Как и весь мир. Рассыпится на песчинки и больше никто не вспомнит, что такой, как Ким Сынмин существовал на какой-то планете с точно такими же существами, как он сам. Никто не узнает, в какой Академии учился Сынмин. Никто и никогда не узнает, о чем думал Сынмин. Не узнают, что предпочитал на завтрак, на какие оценки учился, по каким улицам гулял. И как любил. А теперь эти вечные мазки запечатлели образ парнишки Ким Сынмина, хоть и таким своеобразным способом. И всё только благодаря одним художественным рукам. Кто клал эти мазки масла, кто не спал ночами, жертвовал своим здоровьем, отказываясь от главных человеческих потребностей. Ради того, чтобы Сынмин увидел это и забыл, кто он есть на самом деле. Его охватило забвение. Даже, если миру и суждено гореть в вечном огне, а на человеческих останках плясать, то единственное, что выживет на обугленных костях, так это она и то, кто изображен на ней. И Сынмин согласен на такую учесть. С какой-то стороны Сынмин стал бессмертным. Всё, что он когда-либо видел в своей жизни — те картины в скучной галереи, те пейзажи за окном движущегося поезда или тот закат на берегу моря Пусана. Все схлопывается в одну эту картину. Больше в мире ничего не существует. Всё то, что он считал красивым — блекнет на фоне неё. Его завораживает не тот, кто изображен на ней — себя он не считал безумно красивым, чтобы смотреть на себя с открытым ртом. А его заставляет замереть сама работа художника, он видит этот труд, и именно это его заставляет восхищаться и рассмотреть самые непримечательные местечки, на которые тоже было уделено внимание творца. Никогда бы Сынмин не подумал, что хоть раз в жизни, будет на чем-то так сильно зацикливаться, особенно на каких-то картинах, в которых он ничего не смыслит. Искусство так далеко от него. А вроде теперь так близко. Вступив на первую ступеньку, его останавливают ладонью — хлопнув по плечу. Это его отрезвляет. Выводит из транса. Он хлопает глазками — страх, что картина испарится, если Сынмин моргнет — оказался не правдой. Она всё такая же. Красивая висит. Минхо обнаружил отставшего от стаи Кима, находя того на первой ступеньке главной лестницы, и как он заморожено смотрел на главную героиню этого холла. Старшего эта отчаянная сцена заставляет закатить глаза и помотать головой. Ведь только вчера он впечатлил момент по самоубиванию этого чокнутого художника на этой самой лестнице. Вычерпывая себя ложкой и не жуя, проглатывал вместе с прибором и по локоть. А теперь еще и этот. Не зная, что и на этот раз сказать, он хлопает того по плечу, останавливая, пока тот не продолжил свое движение и не протаранил стену с картиной, не сливаясь с ней в одно целое. — Как тебе картина Хенджина? — аккуратно спрашивает он, чтобы их никто не услышал. Но походу он спросил так неуверенно, что даже Сынмин не услышал возле уха, поэтому молчал. Пронзительно смотрел, так и не считаешь его эмоции. Не увидеть, о чем тот думает. Нравится ли ему? Что может произойти с художником, чья подпись красуется в темном углу картины? Так всё неоднозначно. — Мне написал Хенджин! — сбивает весь их движ Феликс, грубым голосом звеня по стенам, беспокоя статуи. На него все поворачиваются, кроме Сынмина. Его голова всё также задрана на вверх. Он готов часами так стоять, даже если шея затечет и защемит неприятно. — Он написал… — копошиться в телефоне, путаясь в руках с сумкой и маленьким букетом цветов, бегает глазками по новому сообщению потерянного друга, — …написал, спасибо за выступление, извинился, что рано ушел, он едет домой. А Сынмин слушает их спиной. В голове так много мыслей и не зацепиться ни за одну. В ушах звенит только один вопрос: Зачем? Я больше не участвую в конкурсе за поездку во Францию. И после таких слов, что сбросили, как бомбу еще днем, он видит эту картину. Слепленную руками художника. Построенную на его страданиях, боли и усилии. И всё это отправляется в утиль? Весь этот талант будет гнить в Корее? И всё ради чего? Ради какого-то малолетнего парнишки? Сердце стучит от досады, горло першит от обиды. Перехватывает дыхание так, что голова кружится. Он не может всё так оставить. Поэтому резко сиганул с места, толкает турникет и сбегает через дверь. И только после резкого и заметного исчезновения, друзья поднимают голову на картину, что не замечали ранее. А Минхо тяжело вздыхает.

***

Трусы и щетка в сумке — теперь можно ехать домой. Тревога, что схватила за горло парня еще в Академии начала отпускать его из-за сборки вещей, судорожно пихая одежду в спортивную сумку. Возможно, он совершает ошибку — оставляя всё так, как есть. Возможно, слишком быстро принял решение никуда не ехать. И шестое чувство он путает с обычной болью в животе, с голодом, с усталостью, да с чем угодно, он больше не может понимать свой организм. Он говорит на другом языке с Хенджином, а парень давно стал глухим. Он не знает, чего на самом деле хочет. И не знает, что вообще творит с собой. В сумке нет привычного скетчбука. Нет ни единого карандаша, ни краски, ни кисти, ничего. Все листы изрисованы только одним человеком, который не может оставить в покое. Он так хочет, чтобы его поняли и приняли, и при этом не сказать ни слова. Они настолько тяжелые для него, что уже утомился, пока думал о чувствах, что переполняют его до ушей. Он никогда бы не подумал, что сможет сделать то, что делал. Отказывается от такой элитной возможности. Эта зима сильно поменяла взгляды на жизнь, но к этому нужно привыкнуть и принять в полную силу, осознать свои действия и новую реальность. Так как было раньше — больше никогда не будет. Это так жутко, до дрожи в коленках и в сердце. Один, два, три… Зачем-то начал считать пары черных носков. Четыре, пять, шесть… Его сейчас вырвет от тишины. От того, что он тут один в этой комнате. Хотя большую часть времени проживая здесь, она всегда была пуста. Здесь никого другого не было. Что он скажет маме? Он все эти годы хвастался своей скорой поездкой во Францию. Всё, что было у Хвана это только разговоры о ней. Больше ничего из позитивного и достойного для мамы у него не было. А теперь, как это можно воспринять. Неудачник? Не так хорош, как говорили? Или просто влюбленный дурак? Дверь открывается. Семь, восемь, девять. Ощущение, будто момент совсем другой. Будто никогда раньше такого не было — хотя вроде бы обычная вещь, привычная. Но странно воспринимается. Как утро перед аэропортом. Десять. Спряталась последняя пара под одеялом. Слышится стук резко снятой обуви. А Хван дальше собирает вещи. Берёт шнур от зарядки и наматывает на ладонь, чтобы компактно уложить в кармашек сумки. — Хенджин, ты должен дальше бороться за место во Францию! — врывается в комнату Сынмин, всё еще сильно негодует высказыванием в столовой. Тот тяжело дышал, с красным лицом смотрел на художника, который никак не среагировал на соседа. — А? — не ожидал услышать это, но так устал, что фраза не сразу доходит до мозга. Но медленно поднимает голову, нависая над сумкой на кровати. — Это же такой шанс! — продолжает Сынмин, хватаясь за открытую дверцу шкафа Хенджина, переводя дыхание. Давно расстёгнутую куртку скидывает на пол, совсем об этом не волнуясь. Хенджин хмурил брови от резкой смены обстановки в комнате. Перед ним взмыленный сосед, который зачем-то поднимает эту необсуждаемую тему. Дыхание замирает от его присутствия здесь. А по пяткам колет холод из-за сказанных слов, которые заставляют резко реагировать: — Ты так сильно хочешь, чтобы я уехал? Чтобы комната была только твоя? — горько озвучивает недосказанные слова в комнате. Скалит зубы из-за сложившийся ситуации. А чего другого он мог ожидать? — Да нахер она мне сдалась! — вскидывает руку, будто гавкает эти слова. Его глаза полны ярости. Похожи, как тогда в мастерской, когда медик влетел туда, точно так же визжа из-за испорченного халата. — Я больше не вынесу ее пустоты! — резко выкрикнул Сынмин и хлопает ладонью по дверце, закрывая ее с громким стуком, вся одежда перевернулась от страха, так же как и органы Хвана внутри него. Сумасшедшие глаза зыркнули на Хенджина. — Но ты не понимаешь? Франция — это новое место, значит новые люди и новая жизнь! Это шанс на получении своего счастья! Там будет много творческих людей и всё то, чего тебе не хватает, Хенджин, те люди, которые тебя поймут! Художник сжимает в руках футболку и оседает коленкой на постель. Были бы у него большие ушки какого-нибудь животного, то прижал бы их к макушке. — И что? — тихо, неуверенно. Не верит своим ушам. Не дошел смысл того, о чем ему тут уверенно вбивают, но сразу расправляет плечи, — ты несёшь бред! — Ты должен хотя бы попробовать! Да какой попробовать, у тебя есть все шансы! Не проеби момент! — Зачем! — перешёл на крик, уже твердо стал на ноги и размахивает несчастной футболкой. — Ты не понимаешь, о чем говоришь! Сынмин отошел от шкафа и поравнялся с сердитым Хенджином. Они разделяли свои эмоции на двоих, ощущая кипение в груди. Острое и горячее, вот-вот и прожжет котелок. И ядом начнут плеваться. Смотря прямо в злые глаза, что в глубине всё еще были потеряны, разбиты и убиты, Сынмин вдыхает больше воздуха и выдыхает со словами без пауз: — Мой бывший не хотел, чтобы я поступал в Оксюморон. Он говорил самые ужасные вещи, которые могли со мной случится в городе и в Академии. Но я его не послушал, и выбрал свою мечту, то, чем я горю, и я не ошибся. Я счастлив. Я встретил прекрасных людей, которые стали моими друзьями, какими бы долбанутыми не были. Я нашёл покой. Я нашёл второй дом. — тараторит он. — И я нашёл тебя, — робко замямлил в конце. Хенджин отводит глаза, утыкаясь взглядом в сумку, слушая Сынмина, его уши горят от первого до последнего слова. Раскрывается что-то запретное, то, что всегда было скрыто от чужих глаз. То, что всегда было в тени неизвестности. Даже и не было надежды, что там что-то такое могло бы быть. Он медленно кидает футболку в сумку и застегивает молнию, звонко звеня в этой затихшей комнате, подхватывает пальто с кровати и сразу надевает. И Хенджин уходит, забрасывая на плечо сумку, мягкими шагами направляется в прихожую. Он не поднимает глаза. Ему неловко. И ему нужно подумать. А то он совсем ничего не понял. Стало только хуже. Еще более запутанней. Какой же он дурак в этом круглом большом мире. Даже в этот серьезный момент он не может сфокусироваться, он не может осознать реальность. Всё вокруг такое заглушенное. Он выгорел настолько, что даже увидеть лицо Сынмина не может. — Хенджин… ты же понимаешь, что не нужно делать поспешные выводы и бросать всё и сразу, — оборачивается и идет по пятам, хватаясь за косяк двери. Понимает, что сосед, не прямо сейчас уйдет, у него еще есть время с ним поговорить, пока тот одевается на улицу. Он видит, как сильно растерялся художник, точно ли здраво принимал решение об отказе в участии. Сынмин надеется, что его слова смогут переубедить творца, и тот не будет совершать ошибки, как бы для самого Кима это не было больно. Его отросшие пряди свисают уныло на нос, пока роется зачем-то в сумке. Просто для вида, будто делом занят, но на самом деле, будто в луже купает руки. Он думает над словами Сынмина. Но не для того, чтобы решить о своей поездке. А о прошлом младшего. — Я очень сильно устал от всего, Сынмин, — вздыхает художник, останавливаясь в бездумном перебирании в сумке. — Я понимаю, но, если ты появишься там — в новом месте, то ты почувствуешь окрыление и силы, а так, — он сделал паузу, оглядываясь по сторонам задумчиво, — ты так и сгниешь в этих похожих стенах рутины... Хенджин тяжело вздыхает, тоже оглядывается по сторонам, рассматривая родную прихожую в серых оттенках, и качает головой: — Ты не понимаешь... Сынмин очень сильно хочет понять и очень сильно хочет помочь Хенджину. Но тот не поддается его советам. Художник разбит и больше никуда не двинется. — Поезжай домой и хорошо подумай насчет поездки... — Ты не хочешь быть, как твой бывший? — срывается с губ еле сформированная мысль, тем самым перебивает младшего. Сынмин опешил, хлопает глазами и скрещивает руки на груди и вздыхает нехотя: — Я не хочу быть единственной причиной, из-за которой бросают мечты, — вздыхает Ким, следя за руками творца, что бездумно роется в одежде. — Ты вытворишь глупость, если всё вот так бросишь. Единственной причиной… Сынмин — моя единственная причина. И он это понимает? Брови хмурятся от своих туманных размышлений. Но сказанные слова бодрят получше кофе по утрам. И он будто только сейчас присоединился к игре. Он поднимает голову, смотря на Сынмина испуганными и потерянными глазами. В них читалось сложная обработка информации и неуверенность. Он закрывает лицо руками, чтобы взбодрить — массирует уставшие мешки с жидкостью. И встает на ноги. Он же собирается. Подойдя к тумбе, бедром опираясь о край, он берет пачку сигарет, сжимая ее в руке. Ты вытворишь глупость… Почему он так сказал? Он всё еще говорит о мечте или о моих невзаимных чувств? Ноги подкашиваются настолько, что он готов улечься на пол и прижаться виском к холодной поверхности. Но он садится на тумбу и встречается со взглядом Сынмина. Он был таким понимающим и тоже уставшим. Сегодняшняя ночь его потрепала, а особенно утро с похмельем, но вроде после травянистого напитка ему стало лучше, но синяки не ушли и легкий отёк тоже. Но он всё еще привлекает к себе. Он всё еще красивый для Хенджина. Это ему о многом говорит. Ведь раньше партнер должен был быть идеальным. А тут изъяны — это преимущества. Дыхание сбивается от тишины. И от того, что Сынмин подошел ближе. Теперь они были на расстоянии вытянутой руки. Его глаза бегали по лицу художника, пытаясь считать, о чем тот думает. Этим занимался и сам Хенджин. Единственной причиной… — Ты помнишь? — Да, — чуть тише ответил Сынмин. — Ты знаешь? — Да. — От кого? Им не нужны были уточнения, о чем они могли говорить. В какой-то момент они начали говорить глазами и Сынмин выманил из Хенджина первые слова, так оба и не поняли, как это получилось, а особенно Хван. — От тебя же, Хенджин, — наклоняет голову на бок, прикрывая глаза, но все также рассматривал парня напротив. Он заметно расслабился, а Хенджин заметно напрягся. — Ты как-то это и не скрывал, — жмет плечами. — Как это… — его голос осел от страха или от возмущения. Сынмин его читает, как глянцевый журнал из киоска. Вроде бы быстро листает, а всё равно всё понимает, о чем там. Все его пестрящие картинки — талант, внешность, эмоции, не отвлекают от текста, что выскоблен бледными буквами. Будто партаки наколоты чернилами шариковой ручки. — И как давно ты это узнал… — шепчет старший, пытаясь спрятаться в плечах. А Сынмин ближе подходит, разрывая никому не нужное расстояние. Он до одури стал ближе. И даже не заметил, как уже ногами обхватывает чужую талию, настолько сильно подпустил. Хенджин бегает глазами по всему лицу и по всей комнате, опускает взгляд вниз, чтобы увидеть, как по обе стороны ему оккупировали путь руками Сынмина. Теперь он точно в ловушке. Что с ним сейчас произойдет? — Несильно давно. Но по всем твоим действиям и изменениям в общении стало всё понятно, куда тебя занесло... И что это значит получается? Он первый раз «признался» в своих чувствах первым, совсем не зная, что его может ждать впереди. Просто кинулся в реку, думая, что его спасут. А признался он оказывается давно, совсем об этом не зная, хуже еще то, что это было сказано не словами пьяного, а обычными действиями. Так глупо и неловко. Плачут только слабые, признаются в своих чувствах только отчаянные — по мнению Хван Хенджина. Он сильно раскраснелся, между ними не хватало воздуха. Куда бы не глянул Хенджин, везде наткнется на Сынмина, который полуприкрытыми глазами смотрел на него. Больное воображение Хвана представляет, что после этого взгляда обычно идет жесткий удар по лицу или в живот. В целом, он очень уязвим в этот момент. По ощущениям Сынмина всё вышло на поверхность. Всё подтвердилось, хоть и было всё так очевидно, но не могло никак уложиться в голове. Как такой эпатажный и главенственный художник смог влюбиться в обычного студента медицинского, который только и делает, что постоянно учится. Он не из его династии, не в его статусе, но всё же заметил этого простолюдина. И сейчас так мягко смотрит, так предано и разбито. Сынмин хочет собрать все осколки, даже, если они будут резать его ладони, но он хочет склеить Хенджина, который собственноручно смог себя искалечить, из-за своих мыслей и совместных недосказанностей. Единственное, что он может сделать с этим упертым художником — соврать о своих настоящих чувствах, чтобы тот точно не мог цепляться за младшего. Первые полгода неправильно их расставили на игровой доске. Так что их роли были отрицательными и противоположными из-за чего это принятие нового и истинного затянулось на долго и сейчас ощущается, как чуждое и непривычное. — А еще я видел картину. Хван замирает и перестает дышать. Кровь шумит в ушах и закладывает. Его очень сильно это волнует. И точно подтверждает то, что всё, что мог сделать художник со своими чувствами — всё сделал, всё выставил на показ, у него в целом больше ничего нет в этой жизни. Только та картина в холле, пару трусов и пачка сигарет. И сейчас знобит нереально как. Легкие защемили, либо это уже сердце не выдержало таких новостей. — Она очень красивая, — прошептал Сынмин, будто рассказывает главный секрет этого мира. Хенджин никогда таким отчаянным себя не чувствовал. Желание повторить сегодняшнюю зимнюю ночь возрастает с огромной прогрессией, а особенно, когда по Сынмину видно, что он хочет еще что-то сказать. Опять что-то нелепое по отношению к художнику или вновь заговорить про картину, заставить смущаться красного художника. И хочется его заткнуть, чтобы не слушать весь бред. Поэтому по инерции двигаясь больше, чем по здравому смыслу, Хван притягивает за шею еще ближе, чтобы вновь прикоснуться к чужим губам. Не уследив за моментом, вновь чувствуют чужое тепло. Только губы сухие и потрескавшиеся от ночных поцелуев на холоде и от потерянной утром гигиенички. Но так ощущается более реальней, более живей, этот момент не вылизанный для французских романов. Здесь есть душа и искренность. То, чего не хватало для Хенджина. Томящий поцелуй сводит с ума своей медлительности и мягкости горящих губ. Тянущий, дурманящий заставляет сильнее прижаться, теряя голову, пальцы вплетать в отросшие пряди на затылке, ноги скрещивать, обхватив бедра Сынмина. Нет в этот раз привкуса алкоголя, только нейтральные запахи с ноткой травянистого напитка. От мягких и теплых рук на спине не должно быть больше никаких мыслей в голове. Происходит то, о чем Хенджин так сильно желал. Но вот только в груди, кроме будоражащего жара, постукивает тревожность. С Сынмином никогда не церемонились, а вот с Хенджином всегда было такое, что заговаривали словами, о чувствах там целые мемуары расписывали. Мариновали его долго обещаниями, рассказами о сильной любви, одаривали подарками и только потом могли целовать и распробовать готового маринованного Хенджина. Тут же… Нет никаких слов. Для него это так непривычно, что он успевает загнаться. Так ли всё искренне происходит. А не от жалости к художнику. Ведь он по сути заставил сейчас целовать себя. Когда Сынмин хочет его просто отпустить. И о каких либо чувств они говорили только со стороны самого Хвана. Он отстраняется резко. Прерывает близость, откидываясь назад на стену, и усаживается на тумбочку глубже. Пачка сигарет падает на пол, вместе с упаковками жвачек. Это вроде легкие и маленькие вещицы, но грохот раздается оглушающий. — Если ты так легко уехал от бывшего, значит ты его не любил, если ты так просто отпускаешь меня, значит я тебе не нужен… — шепчет робко Хван, переводя дыхание. Он не дает никому из них осознать ситуацию, как отталкивает Сынмина, спрыгивает с тумбы, подхватывает сумку и вылетает из комнаты, прихватив с собой обувь. — Стой! — опешил Сынмин, коснувшись лишь кончиками пальцев до развивающегося края пальто, исчезнувшего за дверью. Влетев в первопопавшиеся тапки, он выбегает из комнаты, видя по коридору убегающую спину. Хенджин не оглядывается, еле натянул на себя ботинки, прыгая на одной ноге стремительно к выходу. Так и не зашнуровал их, рискуя своей неуклюжестью и своим носом. Он бежит, как только может, никогда не мог похвастаться своими успехами на физкультуре, но тут ему просто обязаны поставить наивысший балл. У него колотится сердце, дрожат зрачки, перехватывает горло от осознании погони. — Хенджин, стой! — Не беги за мной! — кричит на весь коридор. Художник не вписывается в поворот на лестницу, и чуть дальше не убежал, но успел схватиться за край проёма и чуть не падает, резко останавливая свое тело на скоростях, чтобы поменять направление. Ноги бегут быстрее торса. Ладони больно колет от хлопка по стене и по удивительно острому углу. — Оставь меня одного! — истошный крик вырывается с глотки и гремит на весь этаж. Сиганул по ступеням, совсем не разбираясь в ногах, спешит впопыхах. Голову глушит, он задыхается, горло уже пересохло от резких вдохах и страха. Черные пятна липнут к глазам. Еще чуть-чуть и он будет считать свои зубы на плитке. — Да подожди ты! Зачем ты убегаешь?! Появляется Сынмин в лестничном пролете, его голос ударяется эхом. Но Хван не слышит. Ким больно ударяется грудью о поручни и смотрит вниз в лестничный туннель, где проскользнула на нижнем поручне чужая рука, судорожно хватаясь, чтобы не упасть. — Стой! — срывает голос, путаясь в ногах, он бежит вниз, перепрыгивая несколько ступеней, чтобы быстрее добраться, он словно летает, будто это не лестница, а горка, так он и поступает, и сваливается с последней ступени, не рассчитав опору, поскальзываясь и ударяясь коленями. Проверил на прочность пол, на лестничной площадке между первым и вторым этажом. — Блять, — досадливо и болезненно стонет он. Разбил, ощутил это, будто лопнули коленные чашечки. Все произошло так быстро. Но больнее этого, конечно же, то, что он не догнал художника. А остался сидеть на полу, склонивши голову, держа руками за перила. Мог вообще о поручни разбить себе лицо и отключиться здесь. Говорила мама: не бегать по лестницам. Теперь здесь настала тишина. Нет тех криков. Тех скоростных шагов. И разрезанного ветра телами. Это резко закончилось, как и резко началось. Возможно, соседи, даже не успели среагировать, а может и вовсе не заметили. Хотя в общежитие ни души — каникулы. Теперь он тут совсем один. И никак не может встать из-за жженной боли. Пол — это лава. Сынмин не верил и не подыгрывал детским приколам, но теперь ощущает это на себе, что оказывается всё это время те были правы. Теперь его поглощает варево и сжигает до обугленных костей. И зачем за ним сломя голову побежал? Сынмин не сможет ответить на этот вопрос. Возможно, из-за недосказанности, Хван сделает всё по своему, а Сынмин будет чувствовать, будто заставил его остаться здесь ради него. Хотя... так сильно хочется, чтобы он никуда не уезжал, но для него будет так лучше. Загнанно дышит и переводит взгляд на панорамное окно, вид открывается на снежный выход из общежития. И если бы Сынмин не упал или не упал так болезненно, что в ушах звенит, то он и дальше бежал тапочками по снегу, но догнал бы. А теперь он только смотрит в окно, на удаляющуюся спину, которая продолжает бежать прочь.

내 시 간 이 멈 추 고 내 삶 이 끝 나 도 난 그 대 죠 운 명 이 죠 날 사 랑 해 준 단 한 사 람