купе для двоих

Рейс Москва — Владивосток занимает 6 дней жизни. Кира вздыхает, матерится сквозь зубы и протягивает свой паспорт проводнице, улыбающейся тонкими губами. У нее облезлый лак на ногтях, блеклая, застиранная форма и невыносимая заебанность в глазах. Первые впечатления от недельной поездки в вагоне-купе оставляют желать лучшего. В длинном тесном коридоре, на удивление, не пахнет привычным Роллтоном или Дошираком, в лицо не прилетают чужие пятки или визжащие дети. Люди мирно забаррикадированы за своими тонкими задвижными дверьми, защищающими от внешнего шума. Ну а хули, за такую тишину Кира не зря переплатила 5 кесов. Первое, что вызывает раздражение — совковский кондей, через раз с шумом включающийся и ни к месту выключающийся. Душно, потно, с кайфом. Медведева трижды за пару часов проклинает себя за вылазку в далекий край страны в самый разгар лета. Июль выдался солнечным и противным, футболку менять по-хорошему нужно было пару раз в день, иначе запах дорогого одеколона, с участливостью выбранного в Лэтуале, превратился бы в нечто спертое кисло-сладкое. Радость вызывала свобода в четырехместном купе. Соседей по несчастью пока не прибавлялось, Кира могла запереться на замок и часами утыкаться в книгу Киза, параллельно заслушиваясь любимой альтернативой в Спотифае. В окнах поля-леса-поля-леса, иногда мелкие речушки и частные сектора, иногда вдалеке обветшалые хрущовки, а потом станции-станции-станции. На этих пятиминутках Кира выпрыгивает из поезда, курит по-быстрому, дышит свежестью вечера. Бабуль, что извечно предлагали запеченную курицу или соленую кукурузу на перроне, поубавилось. Можно оглядеться и увидеть что-то кроме соломенных шляпок и цветастых панам. Но кроме них — такие же заспанные туристы, вывалившиеся из поезда за дозой никотина, в шлепанцах через палец и искусанными гадкими комарами икрами. Медведева быстро бросает взгляд на свою излюбленную татку, занимающую все пространство правой ноги, напоминающую ту самую спираль из рассказов Дзюндзи Ито, и радуется, что в купе не нужно открывать окна, в которые на ходу обычно залетают еще одни пассажиры в виде насекомых всех мастей. Пусть и советский, но все-таки кондиционер уберегает, по скромному мнению Киры, спиралистое произведение искусства от красных возбухающих укусов. В своем «номере» Кире приходится засыпать под пламенные признания в любви закорешившихся между собой и охмелевших попутчиков из соседнего купе. Наушники предательски стоят на зарядке, подушка на голову — спасибо, хоть так. Медведева благодарит Иисуса, в существование которого не верит, за то, что он подарил ей хотя бы полдня свободного одиночества в ее четырыхместном ночлеге. Утро сулит переменами. Перед только что разлепленными глазами Медведевой тихая грусть по скромному одинокому вчерашнему времяпровождению. С верхней полки свисает чужая розовая пятка. Кира сонно хлопает глазами, пытаясь понять, как мимо ее чуткого сна прошло подселение к ней нового жильца. Человек сверху переворачивается на другой бок, с маху утыкаясь коленкой в защитный бортик. Кира наблюдает за утренними приключениями незнакомца, что от неожиданной встречи с бортиком успел не только проснуться, но и сматериться не менее пяти «блять». По голосу Кира определяет, что незнакомец оказался незнакомкой. Темная макушка свисает с края верхней полки, проверяя сон Киры. У незнакомки утреннее недовольство на лице, сдвинутые к переносице брови и сжатые в ниточку губы. Ну своим общим состоянием недовольства с Кирой хотя бы схожа, уже проще. Молодое тонкое тело спрыгивает со второго этажа, буркнув неприветливое «доброе», садится на противоположную койку и начинает копошиться в своем глубоком бауле. Эти секунды Кира использует, чтобы рассмотреть любопытную особу. У соседки на ближайшие 6 дней заспанные голубые сияния вместо глаз, черный ежик за место волос, вздернутый нос и дракон на руке. Медведева с ходу решает, что интересы у них более или менее схожи, но потом девушка достает из своего огромного черного нечто контейнер с вареными яйцами, которые Кира не переваривала от слова совсем, и думает, что поторопилась с выводами. — Как вообще можно есть вареные яйца? Ну окей, желток на вкус еще ниче, но вот это белое гадство, — Кира бросает презренный взгляд на новую знакомую, что в ответ смотрит с саркастичным непониманием. Она себя дурой почувствовать не позволит. — Ха-ха, ебать, ты выводы сделала. По-моему, странные именно те, кто не может есть совершенно обычные вещи. Яйца — базис, епта. Их и на завтрак, и на обед, и на ужин. У меня много, хочешь? — лыбится и продвигает к Кире по столу еще пока нетронутый контейнер. Кира отворачивается с выражением лица «избави меня от лукавого». Девушка милая, на самом деле. Особенно, когда с личика ушла утренняя ненависть всего и вся. — Я Юля, рада, что у меня такая лучезарная соседка, — тянет руку, глазами смеется, Киру радует тот факт, что их общение не уткнулось в душный обмен лестью, а началось с приятных взаимных подколов. — Кира, совсем не рада твоим предпочтениям в еде, — жмет мягкую ладонь, приподнимает уголки губ, еще раз бросает взгляд на тату на руке. Красиво. У девчушки явно был вкус. — Ты во сколько заземлилась? Так тихо появилась, что я даже не слышала. — Да где-то в пять утра заскочила на Зуевке. Стрем какой-то эти поезда, остановка всего две минуты, стою на перроне, жду свой вагон, думаю, типа, а если вот мне нужен пятый, а около меня остановится десятый… Я эти две минуты потрачу, чтобы добежать только до своего вагона. Пиздец. Ну ладно, там без проблем все вышло, — из дорожной сумки вслед за контейнером с яйцами появляется хлеб и вспотевшая сырная нарезка в целлофановом пакетике. Ощущение, что девчулю собирала бабушка, напихав в дорогу съестного. Кира смотрит на подростковое личико, что с интересом поглощало в себя наскоро сооруженные бутерброды, и чувствует, как у самой желудок позывы голода выдает. — Все равно странно, что я тебя не услышала, я чутко сплю. — Да я когда зашла, ты с подушкой на голове спала, наверное, в такой шумоизоляции тяжело кого-то расслышать. К тому же я, как мышь, кралась, не хотела потревожить, — у Юли юность, лучащая, изнутри прет, и Кира искренне надеется, что та совершеннолетняя. Вагон трясется размеренно. Кира с детства обожала это плавное покачивание, сопровождающееся звуком, с малых лет обозначенным как «чух-чух». В детстве далекие поездки на поезде имели особую романтику. Тогда с семьей она путешествовала на шумном плацкарте, где маленькую Киру все устраивало. Нравилось, как легко находились друзья в соседних отсеках, нравилось, как мало места на втором ярусе, нравились боковушки, где люди могли собирать нижнюю постель в стол и сидеть друг напротив друга, попивая чай. Юля часто чертыхалась, когда полоски связи пропадали с экрана телефона. Кира думала, что в детстве заместо этого были детские кроссворды, яркие журналы и раскраски с принцессами. С батей можно было играть в морской бой, а с новыми такими же мелкими ребятами в прятки. Она бы предложила своей новой попутчице в прятки, но Кира сама уже не в том игривом возрасте, когда хочется проявлять активность в месте, где есть целых четыре горизонтальных места под спину. У Юли фамилия оказывается необычной, как и сама девушка. — Теперь понятно, откуда такая любовь к детям куриц, — смеется Кира, утирая выступившие от смеха слезы. — Знала бы ты, какой у меня ник в инсте, очень в тему, — улыбается в ответ Юля. Юле восемнадцать, и она, далеко не из Зуевки, а из Курска, что на карте, Кира знает, соседствует где-то близ Украины. По рассказам Медведева узнает, что Юле летом на попе совсем не сиделось. В июне — сессия в колледже, которую хотелось поскорее закрыть хотя бы на тройки, лишь бы зачет, в конце июня — поездка к родным в Кировскую область, за которую с Юлей тоже произошло миллион всего интересного, что она еще пообещала рассказать. А в середине июля — спонтанная поездка на поезде во Владивосток к интернет-подруге. — Такое рвение, ебанешься. А почему не на самолете? — Боюсь летать, — отвечает на Кирин вопрос Юля и немного стесняется своей слабости. Медведева находит это умильным. Утром Медведева потягивает кофе 3в1, почти не вылезая из постели, Киза дочитать Чикина ей не дает, сетуя на отсутствие палочек интернета. Вести непринужденную беседу с новым человеком Кире нравилось, без напряга и без тяжести. Мечта за эту неделю переслушать все любимые альбомы Placebo уходит на второй план. Компания Юли оказывается жуть интересной. Они вместе выпрыгивают покурить на остановках. У Юли хуйня какая-то, а не сигареты, делает вывод Медведева и делится с ней своими. В компании эти короткие пять минут на свежем воздухе проходят чуть веселее и увлекательнее. Девушка ловит очередную бабулю в пестрой панаме с большой корзиной жареных домашних пирожков, у Чикиной сияют глаза. Кира думает, что, если та купит десяток с яйцом, она выселится из их купе в соседнее, а лучше через одно. Юля долго выбирает у полной женщины с широкой улыбкой, что купить, а когда решается, достает из кармана шорт карту, собираясь приложить ее к терминалу. Медведева прыскает, да, сейчас бабуля из кармана терминал достанет, подожди. За мелочь пузатую приходится расплатиться Медведевой, что прошаренно всегда брала с собой наличку. В глазах Чикиной — щенячья благодарность, в глазах у Киры — великое довольство собой. Робин Гуд, епта. Ближе к обеду бесновато-активное существо засыпает на своей верхней полке, оставляя Киру наедине с музыкой, что со вчерашнего вечера не ласкала ей уши. Во сне у девушки сверху с полки свисает рука, открывая для взора Медведевой полюбившеюся картинку тату. На предплечье витиеватый дракон с пышным чернильным хвостом, ползущий куда-то вверх под рукав футболки, где спрятались узоры из красного и черного, образующие единую историю. Кире, как ценителю украшения своего тела разного рода рисунками и модификациями, Юля по-эстетски приглянулась. Будить ее не хотелось, но пара часов без ее компании уже начинали тянуться вязкой вечностью. Без приятной знакомой Кире становилось скучно. К вечеру, после пробуждения Чикиной, девушки идут исследовать вагон-ресторан. Чтобы туда попасть, нужно преодолеть пять вагонов, пробираясь сквозь громкие тамбуры и десятки запахов разного рода быстрой лапши. Юля следует хвостиком, с интересом заглядываясь на чужие разномастные лица. У мелкой девчонки из плацкарта заплетены тугие косички и виднеется кожа головы, к сожалению, поцелованная опасным жарким солнцем, что оставило ей неприятную чешущуюся красноту. Обгорела. Юлю передергивает от мысли, как девчонке будет болезненно расплетать свои косички. Мужичок в предпоследнем вагоне от ресторана читает большую газету, важно перелистывая страницы. Чикина в начале двухтысячных только родилась, но представляет, что люди в те времена выглядели также. Кира замечает беспрестанное любопытство новой знакомой к малозначимым деталям, ловит ее взгляды, обращенные к пейзажу за окном. Почти закат, солнце тянется в объятия к горизонту. В ресторане Чикина долго разглядывает меню, хотя выбор там невелик. С пятого подхода к ним официанта мелкая наконец-то останавливает свой выбор на чем-то банально-невкусном, по мнению Медведевой, и на шампанском. Кира меряет ее строгим мамкиным взглядом, встречая ответную строгость в глазах, говорит: — Тогда не бокал, а бутылку. — Е-е-е, спиваемся вместе, — тянет Юля, улыбаясь девушке напротив. Кира тоже была необычной: спокойной, но одновременно громкой, адекватной, но бросающей непристойные шутки. Лицо у нее острое, кажется, что из-за скул. Глаза карие и давящие зрачками куда-то в нутро души. А еще, Юля заметила, у нее сплит языка. В голове уже несколько тысяч раз пронеслось любопытство о том, каково целоваться с таким человеком. — Ну за знакомство же. Не одной же тебе пить, — Медведева подмигивает и удобно кладет взгляд на заинтересованное Юлино лицо. Девочка светится. За парой бокалов они узнают друг о друге много нового. Кира, оказывается, любит путешествовать. Говорит, что каждый год устраивает себе приключение на далекий километраж. В прошлый раз она посетила Заполярный круг, правда, тоже летом, а хотелось вкусить именно ту холодную зиму, какой ее описывали на уроках географии в школе. Во Владивостоке есть знакомые, у которых можно будет перекантоваться с недельку, а кроме них там есть музей старого автопрома, который Медведевой очень ценился. А еще там есть какой-то известный маяк, какой-то мост и какой-то остров, которые очень расхваливали Кирины друзья. — То есть, по сути, ты туда по приколу едешь? — вопрошает Юля, пребывающая уже немного под куражом. — Можно и так сказать, — вертит бокал в пальцах Медведева, смакуя слова на губах. С Юлей время тянулось сладостно приятно, делить ее компанию еще с кем-то отнюдь не хотелось. — Думаешь, к нам еще заявятся соседи? — Ну так еще пять дней ехать, конечно, подселятся. Лишь бы не извращенец какой-нить, — выдает на одном дыхании Юля. Кира для себя подметила черту Юли говорить скороговоркой, но от этого смысл ее слов не терялся. В первом часу ночи к ним, действительно, подселяется новая личность. Молодому человеку около тридцати и у него сна ни в одном глазу. Юля спускает ноги и прыгает на кровать к Кире, помогая той развлекать болтливого попутчика. Парень долго и упорно рассказывает о своей работе, которой он затрахан по горло, про свое хозяйство, что досталось от бабушки, о том, как прекрасна современная музыкальная культура и о том, что самому бы захотелось записаться на студии, но в том Залупинске, на котором он вошел, не было ни одной возможности самореализоваться. Кира кивает, иногда вставляет свои пять копеек в разговор, шутит много. Юле неинтересно совсем, поэтому теплой подушкой для нее служит Кирино доброе плечо. От ее футболки пахло недавней стиркой и медом. «Запах покоя, » — успевает пронестись в мыслях Юли перед сном. Попутчик выходит через несколько часов, впопыхах настырно предлагая Кире оставить свой номер телефона. — Не стоит, спасибо, — сдержано отклоняет запрос в поклонники Медведева, удивляясь факту, что при всем своем прямо говорящем виде может вызывать интерес у гетеро-мужчин. Забавно. Интересно, а у сопящей на ее плече Юли она интерес вызывает? Голову Юли с плеча убирать, по решению Киры, — совсем не резонно. Слишком тепло и уютно с этим светящимся озорным человечком. Ее тяжесть на плече казалась невесомой, родной и правильной. От девушки тянуло беззаботным летом, мелкой речкой в деревне у бабушки, иргой, что склевывали нахальные вороны, и до боли в сердце знакомой юностью. В свои восемнадцать Кира свою юность прожигала, тратя свое время не на то и не на тех. Появилось желание пробраться к спящей Чикиной в сон и маячить там в одиночном пикете с огромным плакатом: «Не проеби свою молодость!» Незаметно для самой себя, Медведева опускает руку на темный ежик мягких волос и заботливо гладит ладонью. Спи крепко. Утром Юля обнаруживает себя на нижней полке, укутанной в белесо-желтый пододеяльник. В глаза — яркое летнее солнце, по ушам — грохот колес о рельсы. Киру Юля замечает на своем верхе, болтающую ногой в такт музыке из наушников. — Почему я снизу спала? — обращается к Медведевой Чикина, резко появившаяся на уровне лица первой. — Для начала, доброе утро, — запинается в словах от неожиданности Кира. — Ну и в целом, ты слишком сладко дремала, чтобы заставлять тебя куда-то подниматься среди ночи. Вот и решила с тобой махнуться. Ты, кстати, крепко спишь. А че, недовольна была подышать в мою подушку? — Недовольна, что ты в мою дышала! — капризничает утренняя Юля, проспавшая почти до полудня. — Вдруг у меня там всякое личное? — Кроме разряженного телефона ничего интересного, не ссы, — Кира вытягивает руку и треплет волосы Чикиной, что уже который раз невольно зовут к себе прикоснуться. — Мне проводница сказала, что через пару часов к нам подселенцы. Уже, как я поняла, не на пару часов. — Надеюсь, они не будут такими же душными, как тот ночной тип. Он, кажется, на тебя засматривался. — Даже телефон заставлял его записать, лол, — ухмыляется Медведева, замечая возмущение в Юлином выражении лица. — Вот так и засыпай посередь светской беседы, кавалера уведут. — Ну кавалер сам в разуме делать умозаключения, уводиться ему с кем-то или нет, — хохмит Чикина, подыгрывая флиртующей Кире. Медведева, действительно, на кавалера походила, но ей куда больше шло изысканное «дама». — Не увелась, как видишь, — улыбается. По лицу Чикиной проносится малозаметная нотка ревности, что не остается незамеченной для Киры. На душе тепло. Через пару часов к ним заезжает семья из бабушки и внучки. У женщины глубокие морщины, спина с заметным горбом, сухие руки, в них она тащила тяжелые сумки. Медведева помогает женщине засунуть чемоданы под нижнюю полку, предлагает свою помощь в чем угодно еще. К пожилым, как позже узнает Юля, у Киры особое отношение и трепет. Ее родные бабушка и дедушка были для нее святыми созданиями, что воспитали и приняли ее такой, какая она есть. Им она была благодарна за все. Женщина по-простому представляется тетей Таней и достает из сумки соленья. От запаха домашних малосоленых огурчиков у Чикиной щеки сводит. Не проходит и секунды, как она за компанию с маленькой внучкой поглощает продолговатый овощ с белым хлебом. — Скажу, что не удивлена твоей прожорливости, — произносит Кира, останавливая свой взгляд на уплетающей хрустящее лакомство Юле. С девочкой они находят общий язык. Смуглая Ася лет девяти активно делится новостями из мира ТикТока, учит вышкрубыванию пятен из ковра, поет песни из трендов, хвастается, что закончила третий класс хорошисткой. Юля помогает ей раскрашивать картинки в книжке-антистрессе, говорит с ней, как со взрослой и всячески увлекает. Кира не всегда находила подход к детям, но Чикина буквально утягивает Медведеву за собой играть в слова. Кира чувствует себя снова подростком, который не знает, чем занять свое свободное время. Но с Юлей ей нравилось даже ощущение собственной тупости, когда снова кончились все слова на букву «а». Нравилось, как Юля щурила глаза, когда смеялась, нравилось, как она подтягивала носки на икрах, нравилось, как она оглядывалась на Киру во время игры с новой маленькой подругой, нравилось, как пахнут ее волосы, нравилось, как она пахнет после Кириных сигарет, нравилось, как она эмоционально заливалась краской во время смущения, нравилось ее тату и ее бледная, вовсе не загоревшая за половину прошедшего лета, кожа. — А вы сестры? — вопрошает самый младший человек в их новой компании, оглядывая с интересом девушек, сидящих на Кириной койке напротив нее. Но получает отрицательное мотание головой в разные стороны. — А, может, вы встречаетесь? — убавляя звук собственного голоса, чтобы бабушка не расслышала, произносит взрослый вопрос Ася. — А чего вы так смотрите? Разве вы думаете, что я не знаю, что это совершенно нормально в наше время. У меня ТикТок есть, я знаю вообще почти все на свете. — Мы знакомы-то пару дней, — мнется смущенно Чикина и кидает глаза на обычно уверенную в себе Киру, которая сейчас только грозно молчит. — Так что, наверное, даже еще не подруги. — Тем более, у такой юной прелести, как Юля, уже есть кто-нибудь на примете, — колет заговорчески Медведева и глотает ползущую улыбку. — Ага, на такой же примете, как у тебя тот чел — горе-музыкант. На очередной станции пятиминутке Чикина переминается с ноги на ногу, все так и не решаясь задать девушке вопрос, что волновал ее уже долгое время. Ответ был вполне очевиден, но любопытство съедало изнутри. — Так что? У молодой курянки есть кто-нибудь? — опережает вопросом Кира и делает большую тяжку, наполняя легкие токсичной отравой. Сердце почему-то пропускает удар в надежде услышать «нет». — Для себя интересуетесь, или для кого-то? — потешничает Чикина и улыбается во все тридцать два. — Да, ладно, нет никого. Свободная молодая женщина, — думает с секунду, решается. — А у тебя? В ответ — отрицательное качание головой. Кире нравится, какую тему для разговора они выложили на стол. Осталось только удивить девушку своим фул хаусом. — А можно еще вопрос? Блять, только это… Он, может, еще более некорректный, чем задала Ася… Юля испуганно замолкает. Кира победоносно ухмыляется. Она знает, что покорила очередное молодое бурлящее кровью сердце. — Спрашивай, не бойся, не осужу. Тем более, я думаю, что уже поняла, о чем ты. — Ну я хотела спросить… Входят ли девушки в категорию тех, кто может тебе понравиться? — Чикина — социально-неловкая персона с проклятой меткой на языке. Лучше бы молчала, думает про себя, сгорая от стыда. — Для себя интересуетесь? Если да, то да, ответ положителен, — Кире приносит удовольствие, как в ясных голубых глазах разливается необъятным океаном смущение. Чикина молча докуривает сигарету, смотрит сквозь толпу людей на станции в собирающиеся сумерки, опускает взгляд на Кирины колени и произносит быстро, но гранитно-твердо: — Для себя, — и залетает цельнометаллической пулей по ступенькам в дом на колесах. Кира с минуту вертит в пальцах бычок, зависая в мыслях о взаимной симпатии. Щелкает мелкий предмет в сторону урны и тоже впрыгивает в вагон. Перед сном тетя Таня читает внучке книжку Кира Булычева, Медведева удивляется, что современным детям еще прививают любовь к классике. Она помнит, как в детстве представляла себя в роли Алисы Селезневой, которая в компании папы и помощников перебиралась на космическом корабле с планеты на планету, попутно попадая во всевозможные передряги. Юля с интересом слушает увлекательное чтиво, видимо, для нее Алиса Селезнева тоже в новинку, как и для девятилетней Аси. Девочка начинает клевать носом, и у Медведевой возникает беспокойство, что гиперактивное чадо среди ночи может наебнуться с верхней, предназначенной для нее, койки. Предлагает махнуться местами, встречая почти истеричный отказ девчушки. — Да, Ась, Кира права, упадешь ночью на бабушку, че-нить ей переломаешь, или себе, кто потом скорую будет вызывать? Связь ловит через раз, — подначивает школьницу Юля и подмигивает ей. — Я завтра тебе две странички в антистрессе раскрашу за это. — Ну только ради тебя, — делает одолжение мелкое существо, сонно переползая на Кирину теплую постель. Бабушка смотрит с благодарностью, она явно волновалась из-за небезопасного второго яруса. Кира карабкается на неудобный второй этаж под довольный смех Чикиной. Та лежит на боку лицом к ней, целясь своими глазами-пистолетами. Кира тоже ложится на бок, лицом к Юле, в ответ утыкаясь взглядом. Между ними свисает невидимая тонкая шелковая нить, образующая между ними мост. «Только не в Терабитию, — думает Кира, — там конец не счастливый». Когда гаснет свет последнего ночника над головой тети Тани, Кира слышит шорох на соседней кровати. Юля тянет кисть руки к ней, касаясь локтя в странной мольбе. Медведева умиляется ночной романтике и вплетает свои пальцы в чужие. Мост из рук, висящий между полками качающегося поезда, заставляет сердце Киры пропустить еще один удар. Чу-чух-чу-чух. В Мариинске остановка полчаса, Юля с озорством утягивает Киру за собой вглубь Завокзальных улиц, прыгает через лужи, оставленные после грибного дождя, разминает неугомонные ноги. Они у нее бледные, в синяках, Кира бы приклеила ей цветные пластыри, залепив синеватые подтеки. Чикина рвет с клумбы у оранжевой четырешки желтые шапки одуванчиков, пачкая ладони в белом соке, что позднее оставит ей следы на коже. — Если это для меня букет, то почему без стебля? — оценивающе хмыкает Кира. Ей не угодишь. — Размечталась. С Асей аппликацию сделаем, вот что, — важничает Юля и сует по карманам желтые одуваны. Сама на одуван похожа, Медведева бы вымазала в соке такого свои пальцы по длину третьей фаланги. Пока Юля отворачивается, Кира в той же клумбе подмечает бледно-розовые флоксы, бережно окучиваемые местными женщинами-садоводами. Простите, девоньки, Кире сейчас нужнее. Она безнравственно выдергивает из почвы очаровательное соцветие и одним быстрым движением углубляет на дно портфеля. «А это нихуя не для аппликации, » — улыбается собственной лиричности Медведева. Осталось только между седьмым и восьмым этажами серой высотки вывести Юлино имя. На перрон они несутся вприпрыжку, не хватало еще проебать поезд и весь свой багаж вместе с ним. — Да ты атлет, — хвалит способности бледных ног в синяках Кира, переводя дыхание после подобной школьной стометровки. — Ну ты, видимо, тоже, — задыхается в приступе одышки Чикина и сползает спиной по стене тамбура, переводя дух. Бортпроводница, переживающая за двух дам, что запрыгнули в вагон за секунду до отправления, скрывается из их поля зрения, только сердито махнув на них рукой. Кира приземляется на холодный вибрирующий пол рядом с Чикиной. Берет ее кисть в свою руку и считает пульс, оправдывая тем самым свою нужду в тактильном контакте. Пульс зашкаливает у девушки, с лица которой стекает пот. Она откидывает голову назад, чуть закатывая глаза, вытягивает тонкую шею, заставив трахею упереться в кожу шеи изнутри. Картина маслом. Девочка с одышкой. Кира мечтает на секунду стать утоляющей жажду прохладной водой, что сейчас бы пролилась в горло Чикиной и решила все ее насущные проблемы. Пальцы сами тянутся к горлу попутчицы, пересчитывают выступы, образованные трахейными кольцами. Юля подставляется под тонкие пальцы, глубоко вдыхает. Пик интимности момента достигнут в тот момент, когда татуированные пальцы, как по ступенькам лестницы, поднимаются на нежный подбородок, а с него на сухие губы, обводят медлительно нижнюю, потом перемещаются на уголки, а за ними к дуге верхней, замыкая движение. Чикина губы чуть размыкает, выпуская из себя удушливый выдох. Были бы они в машине Киры, припаркованной в родном городе, окна давно бы запотели. У Юли в груди ёкает, когда, приоткрыв глаза, она видит Кирин охмелевший взгляд, направленный к сухим подростковым губам. В груди ёкает с троекратной силой, когда карие охмелевшие глаза поднимаются и останавливаются на голубых. Кира облизывает губы, увлажняя сразу два уголка рта. На холодном полу становится слишком горячо сидеть. Сейчас пол, действительно, — лава. Юля ежится, сводя ноги, внутри тяжело оседает ком желания. В Кириной голове щелкает выключателем, лампа накаливания гаснет в момент. — Блять, я же, нахуй, смотри, — она суется в темный портфель, выуживая оттуда потрепанные цветы, чуть потерявшие первоначальный вид. Протягивает розовое цветение в Юлины руки и смущенно заправляет выбившие пряди светлых волос за уши. — Прости, их поебало норм так, пока они там лежали, но они для тебя лично, не для аппликаций всяких, — думает. — И за то, что момент разрушила прости. Юля теряется в словах. На губах все еще эфемерные татуированные пальцы. — Цветы милые, их только в воду поставить и оживут, спасибо, — в забавной удивленной манере произносит Юля. Рассматривает цветы в руках, потом переводит взгляд на самодовольную Киру. «Добуди-добудай, возбуди и не дай» — на ее лбу хной вырисовать. — А за… второе не прощу. Медведева улыбается и прикидывает в голове, что у них еще где-то три с небольшим дня. Господи! Дай мне силы изменить в моей жизни то, что я могу изменить, дай мужество и душевный покой принять то, что изменить не в моей власти, и дай мне мудрость отличить одно от другого. У Юли с Асей выходит отличный коллаж из вырезок из раскраски-антистресса и сорванных во время получасовой опасной вылазки пестрых одуванчиков. Они дают картине название «Лето в деревне» и посвящает ее тете Тане, радостно хлопающей в ладоши. Юля кидает обиженные шуточные взгляды на Медведеву, что в углу своей постели ответно зрит шуточно нахально и довольно, воображает себя брелоком в виде маскота Плейбоя. Радуйся, пока можешь, Кира. Тетя Таня с внучкой перемещаются на неопределенное время в глубину вагона к новым подселенцам, что, как ни странно, подошли по возрасту и старшему, и младшему поколению. Через открытую дверь, пропускающую свежий воздух, слышится хриплый смех женщин пенсионного возраста, а также заливистые вопли детворы, наконец нашедшей друг друга. На недолгое время их купе снова только для них. — Кир, — тихое и игривое, — а ты педофильские мотивы в себе всегда ощущала? — Чего? — смеется. — Вообще, в моем вкусе люди лет на шесть постарше. Такие, знаешь, умудренные опытом, со стабильным кошельком. Желательно, чтобы откуда угодно, только не из Курска. В смеющуюся Медведеву летит подушка. — А мне нравятся люди, которые жарят мясо на сковородке сразу, без предварительного маринада, — ахуевает в конец Чикина, лупя зло в глаза удивленной Киры. — Ебать, ты в лоб, — в голове каша, на языке тоже. Не каждый день в поезде встречаешь малолетнее создание, облизывающее тебя взглядом с ног до головы. — И без маринада, знаешь ли, не так интересно. Точнее, кхм, не так вкусно. — Я, блять, что? Шашлык? — возмущается Юля и прыскает вслед за сгибающейся напополам Медведевой. Тонкая капроновая нить взаимного желания, недоступного при данных обстоятельствах, повисает еще на один вечер. Юля — искушение, что встречается за жизнь лишь однажды. Кира искушению, спойлер, поддастся. Ася с бабушкой сходят на следующее утро. Девочка вручает Кире рисунок, на нем она с ржд кружкой, в которой покоятся розовые флоксы. Медведевой нравятся детские художества, и с легкого сердца она роняет: — Спасибо, зайка, — обнимает творческую школьницу на прощание и чувствует, как ее плечо мокнет от детских слезок. Ася отрывается от Кириных объятий и листом березовым сразу же липнет к Чикиной, что уже предприимчиво присела на корточки в рост малышке. Девочка чмокает в щеку Юлю, которая за день превратилась для нее в старшую сестренку, говорит по-взрослому: — Пусть Кира позавидует. Юля хихикает смущенно. А Кира, правда, завидует. Они едут снова одни. Чикина наконец делится своими летними приключениями. Рассказывает, как с деревенскими прыгали с тарзанки, пиздили с грядок соседей клубнику, устраивали пикники на желтых подсолнуховых полях. Рассказывает, как устроили тайное вечере в только что построенной бане друга, поместились, подмечает, почти вдесятером. Юля много улыбается, заламывает руки, когда не находит подходящих слов для описания, часто заглядывается в окно, отвлекаясь от рассказа. Кире нравится наблюдать за этим неугомонным дитем, через слово вставляющим слова-паразиты. Медведева не лучше, это и нравится. — Я с девочкой встречалась год назад, наверное. Мы так начали спонтанно, не предавали особого значения, типа, этому. Но, когда у меня спустя несколько месяцев реальные чувства стали появляться, она как-то охладевать начала. Может, она испугалась, не ебу. Но я долго еще потом по ней страдала, помню. А она даже здороваться перестала через время. — До сих пор страдаешь? — вопрошает Кира, продолжая тему разговора о «важном и личном». — Нет, конечно. Давно прошло. Но кроме нее мне никто и никогда сердце не бил. Всегда сама отношения заканчивала на похуй. Ни горячо, ни холодно. Ровно. Медведева вспоминает, сколько раз она била кому-то сердце, и сколько ей били. Дюжина. По лицу ползет удрученная улыбка. Но рассказать она решает о другом. — Я в классе девятом была. Тогда вот впервые чувства появились. Мы целовались у моего подъезда на прощание, почти ночь была, нас никто не должен был видеть. А потом через пару дней мне прилетает от дяди по ребрам. Он, оказывается, тогда где-то во дворе сидел со своими собутыльниками, набухивался, видел нас. Сказал, что за такое раньше вешали. Я рассмеялась и в ебло ему плюнула. Пошел нахуй. — Мне очень жаль, что с тобой такое было, — вешает нос Чикина и обнимает свои колени крепче. — Все норм, это сделало меня сильнее, — Кира тянется к Юле, сидящей напротив, и в пальцы, обхватившие коленки, целует. Теперь это правильно. Теперь это можно. Теперь за это никто не будет грозиться тебя повесить. Юля отнимает пальцы от Кириных губ и неприкаянно на щеки ей опускает. Лицо у нее притягательное. Юля успевает подумать, как много людей было ею очаровано. Чикина точно очарована. Чикина с ума сходит. Кира сама приближается к Юлиному лицу, целует осторожно, пробуя Юлю на вкус, улыбается в губы. Чувствует, не размыкая глаз, как Чикина краснеет. Юля плавится в душном помещении, слегка охлаждаемом кондеем, и в Кириных руках. Девушка наконец узнает, каково целоваться с двумя языками сразу. Перед сном Медведева читает Юле несколько глав из «Цветы для Элджерона», пока Чикина периодически подкидывает ей в топку арахис, купленный на одной из станций. Они сами как со страниц книги сошли. Выбор средства передвижения был абсолютно верен. Ночью уже Чикина читает Кире мантрой в уши книжный сборник, составленный из повторяющихся «еще» и «пожалуйста». Юля — произведение искусства, попизже чем спираль на ноге. Юля — воплощенный в жизнь одуванчик, в соке которого Медведева с радостью пачкает пальцы. Кира дышит в шею, нависая над хрупким худым телом девушки, шепчет в ответ самые нужные слова, кожу молочную поцелуями опаляет. А Чикина теряется в пытливом страхе проститься через сутки с человеком, который только-только прыгнул на правое предсердие. На следующий день они на каждой станции интересуются у проводницы, не собирается ли кто нагрянуть на их голову в их купе. И каждый раз, получая отрицательный ответ, убегают счастливые на перекур, радуясь возможности побыть вдвоем еще несколько часов. В вагоне народа заметно поубавилось. Люди чаще стали выходить на станциях, приближаясь все ближе и ближе к Дальневосточному Федеральному округу. В коридоре все реже слышался смех детворы, все реже доносились пьяные разговоры попутчиков. В окнах все также леса-поля-леса-поля-станции. Конечная точка приближалась, расставание тоже. Юля плотнее укутывалась в Кирины объятия и глубже втягивала носом запах ее футболки. — Давай во Владике не теряться, — шепчет уютно примостившаяся под Кириным боком Юля. — Хорошо, конечно. — И после Владика тоже, — добавляет Чикина и шумно выдыхает. А у Киры даже и сомнений не было, что они не потеряются. В последний совместный вечер они идут в вагон-ресторан нарядные. Юля достает из чемодана черную рубашку, гладить негде, поэтому похуй, идем, как есть. Кира распускает свой стянутый пучок, расчесывает волосы, выуживает из чемодана шляпу и темные очки. Юля ловит нервный ахуй с этого прелестного амплуа Медведевой. Со своей фамилией она готова проститься хоть сейчас. В трапезной людей достаточно, многие пассажиры поезда решили порадовать желудок в последний день путешествия. Снова шампанское. Снова мерзковато-терпкое, но точно такое же, что и в первый день их знакомства. Символично. Они снова болтают непринужденно, Юля снова накидывается быстро, Кира снова не может отвести от нее глаза. Юная девушка впорхнула в Кирину жизнь вместе со своей непосредственностью, вместе с любовью к омерзительным вареным яйцам, вместе с вечно отсутствующими полосками интернета, с разбитыми коленями, с сухими губами, с далеким от Нижнего Курском. Медведева сорвала куш. Для Юли она будет срывать спелую вишню.

***

Они сходят во Владивостоке на следующий день около полудня. Глазами нужно было искать встречающих, а они лишь магнитились друг к другу. — Пиздец, блять, Кир, как так? — Юля обнимает Медведеву, виснет на шее, не желая отлипать. — Не хочу оставаться в твоей памяти просто курортным романом. Блять, мы до курорта только добрались. Тогда, дорожным? — Не бойся, — Кира улыбается в темные волосы, мелькающие около лица. — Мы же пообещали не теряться, — обнимает Чикину сильнее, в надежде ее скелет в свой запихнуть.

***

Во Владивостоке увлекательный музей советского автопрома, на него Кира тратит половину памяти своего телефона. Красивый величественный Русский мост, соединяющий город с островом на отшибе. Вечером он подсвечивается невероятно, но образ Юли, подсвеченный лампадкой в их купе, вспоминался как куда более невероятное явление. На неделе путешествий Кира с Юлей договариваются встретиться и прокатиться на фуникулере. Вид оттуда открывается на городские скучные застройки, поездка всего пара минут под углом в сорок пять градусов. Кира думает, что единственное приятное впечатление, что оставил за собой фуникулер, это сомкнутая в ее ладони Юлина рука. — После Владика в Нижний хочешь сгонять? — интересуется между делом Медведева, протягивая Юле початую пачку. Юля с кокетством пожимает плечами.

***

Юле летом на попе совсем не сиделось. В июне — сессия в колледже, которую хотелось поскорее закрыть хотя бы на тройки, лишь бы зачет, в конце июня — поездка к родным в Кировскую область, за которую с Юлей тоже произошло миллион всего интересного, в середине июля — спонтанная поездка на поезде во Владивосток к интернет-подруге. В начале августа — Нижний Новгород, славившийся своими набережными и вечерним небом. Окна в машине Киры, припаркованной у ее многоэтажки, запотевают даже сильнее, чем в ее самой извращенной фантазии.