Цепь Сновидений

Окей, я уже не раз пробовала осуществить эту затею, но всегда довольно-таки быстро забиваю, буквально после нескольких записей. Но на этот раз постараюсь писать каждое утро и максимально детально. Речь пойдёт о снах. Это же очень интересно. Записывая сны, смогу проследить за собственным состоянием, может, поймать вдохновение, да и просто будет возможность в будущем перечитать записи и вспомнить прошлое. Ну, поехали. 02.09.20-03.09.20 Сегодня про школу снилось. Ну как про школу? Вокруг неё разворачивались события — если эту муть можно так назвать. В начале всё шло достаточно спокойно: какой-то бред про учеников по обмену из Новой Зеландии (очень хочу туда поехать) и уроки предсказания будущего с помощью гипношара. Помню, с моим было что-то не так — вместо положенного розового цвета этих маленьких молний внутри него у меня были молнии красные. Из-за этого хотели шар поменять, но я отказалась — почему-то во сне мне очень нравился красный цвет, хотя на самом деле я его не особо люблю. Что тоже странно, во сне присутствовали некоторые из моих бывших одноклассников, но я совсем с ними не взаимодействовала. Хотя ладно, не странно, так бывало в некоторые дни. Короче, взорвался мой гипношар. Образовалась красная шаровая молния, и все запаниковали, большинство стало пытаться выпрыгнуть в окно с третьего этажа, и только один парень остался сидеть за своей партой. Он был из Новой Зеландии. Закрыл лицо капюшоном серой кофты и игнорировал происходящее. Я очень хотела с ним заговорить, но всё оборвалось красной вспышкой и ором будильника — судя по всему, я зазевалась, и молния попала в меня, после чего я проснулась. Ощущения после пробуждения тревожные, однако неприятными я бы их не назвала. Зоя настолько прониклась идеей снова начать записывать сны — к слову, сны у неё нередко бывают достаточно яркими и интересными — что даже поставила будильник на пятнадцать минут раньше только для того, чтобы успевать записывать их, пока они не рассеялись в воздухе серебристой пылью, пока они ещё свежие, и дурная память не выместила их какой-нибудь назойливой песней или будничными мыслями. Начало учебного года совсем не радует на этот раз. Друзей у Зои нет и, грубо говоря, никогда и не было, и потому нахождение в уже сформированном и отвергнувшем её коллективе порой бывает почти невыносимым. Всё, что есть у девушки — она сама, её фантазии, её попытки в какое-никакое творчество и её сны. Страшно, что за последние несколько месяцев всё это потускнело. В общем-то, Зоя решилась записывать сны как раз для того, чтобы выяснить, в чём проблема, почему они стали короче? Может, она просто не запоминает их? Может, что-то треснуло в разноцветных хрусталиках разума, и её подсознание просто забыло, как трактовать посыл им же сгенерированных образов? Потускнели и фантазии. В детстве Зоя, как и многие ребята, выдумывала всяческие истории о волшебных мирах, рисовала её же воображением рождённых существ, подражая просмотренным фильмам и мультикам, фантазировала о различных приключениях — ну и всё в таком духе. С началом подросткового периода всё, конечно же, исказилось. Она начала искать смысл. Не просто сказочную, не сопоставимую с реальностью, ясную, как летний денёк, мораль, не прописные истины, которые пытались ей внушить взрослые. А именно суть происходящего. Казалось бы, у Зои самая обычная во многих аспектах жизнь, но всё происходящее вокруг — в обществе и внутри её разума кажется очень важным. Однако фантазии и способность размышлять об этом угасают. Девушка теряет интерес к жизни. Его затмевает одиночество, его затмевает чувство неспособности что-то изменить, ввиду того, что общение у неё никак не складывается, творчеством выразить необходимое не выходит, чего она хочет от будущего — не понимает сама. И вот так, вместе с выдуманными мирами, выстроенными конструкциями и снами будто бы разрушается Зоина личность — которая в её неполных восемнадцать лет только строиться начинает. Осознание этого как прыжок с водонапорной башни. Осознание собственной чуть ли не деградации щемит виски этим утром, до омерзения солнечным и редким, как седые пряди волос лысеющего старика. Записав кривым почерком короткий сон, Зоя, собравшись, отправляется в колледж с неимоверной тяжестью на душе. Глядя на ясное небо, она будто бы пытается разглядеть в нём своё отражение, однако внутри неё царствует мрак и розово-красные молнии — опустошённую душу тешит лишь понимание того, что стоит лишь пальцем притронуться — и энергия эта потянется к ней, и едва ли это будет мелкий нежный электрический разряд за заботливым плотным стеклом. 09.09.20-10.09.20 И снова сон про школу. Ещё не было за этот сентябрь ни одного сна, который бы был в другой локации. Странно. Раньше не было такого. В общем, что-то очень бредовое и обрывочное: я была кошкой (точно не помню, но какой-то дикой кошкой, манул или типа того), лазила по деревьям во дворе школы и наблюдала за массой людей за окнами здания. Я никого не могла узнать, но там какой-то был переполох по не известным мне причинам. Атмосфера неприятная, тревожная. В какой-то момент небо стало темнеть вплоть до иссиня-чёрного оттенка, облака пропали, я видела Луну, но она была неполная, чуть больше половинки. Ученики стихли, но из окна четвёртого этажа высунулся человек с ружьём и начал стрелять. Явно в меня, но я же кошка, я ловко прыгала по ветвям, уворачиваясь от пуль и умирая от страха. Я хотела спуститься вниз и убежать, но из двери школы повалил дым и начали выползать огромные бескрылые оводы. Оводов я часто вижу в кошмарах, но привыкнуть к этим тварям не могу. В общем, проснулась резко, от страха, в четыре утра. Ощущения отвратительные. Попробую заснуть ещё раз, до будильника всё-таки ещё больше двух часов. Заснуть снова никак не получается. Вообще у Зои это главная фобия — что некие насекомые — чаще всего в её снах и невольных фантазиях это именно оводы — отложат потомство ей под кожу. Она в детстве ещё услышала, что такое действительно случается, и с тех пор несмотря на очень небольшую вероятность такой неприятности не может спокойно смотреть даже на обычных мух. Зоя ворочается, не находя себе места, скривив лицо в лимфатической гримасе отвращения и страха. Ей некомфортно. И в беззвучной темноте небольшой комнатки будто что-то очень страшное кроется, по ощущениям что-то похуже даже оводов. Девушка тянется рукой к светильнику возле кровати, щёлкает выключателем, и, мгновение отдав липкому ужасу, тонко приправленному пряностями мерзкого послевкусия ночного кошмара, вспоминает, что лампочка перегорела несколько дней назад. Берёт себя в руки, тяжело вздыхает, ловит рябь головокружения, вставая с кровати и настраивая фонарик на телефоне. Включает верхний свет. Конечно же, в комнате никого и ничего ужасного нет. Однако это не спасает. Машинально Зоя подходит к зеркалу в полный рост, стоящему в углу, заглядывает в гладь мёрзлого стекла. Она видит обычную девушку, такую до дрожи привычную, с длинными волосами, растрёпанными со сна, с обычным вполне себе телом, покрытым крапом мурашек неотступного страха, с глазами блёкло-голубыми, и вот туда ей невыносимо смотреть — глаза потухшие, пустые, как будто непроницаемые очи мёртвого человека. Зоя однажды видела смерть, и именно такое выражение застыло перед нею тогда на окровавленном лице. Таким образом при свете ещё страшнее. И хочется как в далёком детстве — придти в комнату к родителям, пожаловаться на ночные кошмары срывающимся тонким голоском, получить утешение и на ощупь занырнуть в сахарную пудру безмятежности, устроиться у мамы под боком и преспокойно уснуть до утра — а утром светлее. Да только вот родители давно в разводе, а Зое через полторы недели восемнадцать. И надо бы как-то самой себя ловить ежедневно, чтобы совсем не потеряться и не исчезнуть, саму себя успокаивать, самой за себя же всё решать. Что-то подсказывает девушке, что сегодня она уже не уснёт. Забравшись обратно в кровать, Зоя тихо всхлипывает и вспоминает невольно пули, летящие в её беззащитное пушистое тело. В колледже всё как всегда. День за днём, сидя в одиночестве за последней партой, глядя в окно и записывая лишь необходимый минимум не особо нужной ей информации, Зоя разваливается от одиночества. Раньше, в начальных классах, с ней тоже особо никто не водился, но по крайней мере талант девочки к пению поощрялся учителями, она выступала на праздниках, и весьма успешно, за что была уважаема окружающими. Потом же её почему-то постепенно перестали приглашать выступить на том или ином мероприятии, и она совсем потускнела. Тихо окончила музыкальную школу, тихо отучилась параллельно с ней ещё несколько классов, тихо потеряла репутацию, тихо окончила девятый класс и всё так же сдержанно-тихо поступила в колледж на не интересующую её специальность – чисто для галочки – и там ей тоже прижиться не удалось. Нет, её не гнобят, не унижают. Просто особо не замечают, и ещё не известно, что хуже. Иногда в сером разуме мелькают странные, а порой даже не весьма адекватные мысли. К примеру, сегодня, сидя на полу на перемене и механически играя в тетрис на мобильном телефоне, Зоя не может отделаться от неистового желания пальцами выдавить собственные глаза. Они такие промозглые и беззначные. Может, всё будет лучше, ежели их не будет вовсе? Потеряв себя, пора бы стереть с лица Земли беспокойный остаточный взор. Но разве она так пуста? Нет. Это всё дурные мысли, мысли, что нужно выплёскивать как-нибудь, с прикрытыми глазами елозя цветами по бумаге или наигрывая собственного сочинения неброские мелодии на электронном фортепиано. Разве она пуста? Что же могло так повлиять на девушку? Почему сны стали короткими такими, и всё чаще Зою теперь навещают кошмары? Жизнь по спирали будто дошла до самого центра и оборвалась микроскопическими кривыми мазками где-то в несуществующем центре. Иногда Зое кажется, что она, будучи достаточно спокойной по натуре, всё равно злится. На всех вокруг. Что не замечают, что презирают молчаливо, что не с кем поговорить. Потом на себя — ведь во всём этом, наверное, она виновата. Мама говорила ей: если все ведут себя с ней одинаково, если все говорят одно и то же, значит, пора бы поискать проблему в себе. С ней, к слову, Зоя, грубо говоря, тоже почти не общается. Потом снова на окружающих, потому что не может найти в себе столь значительного изъяна. И в конце концов оказывается заперта в замкнутом кругу огня, ненависти абсолютно ко всему. И это чувство, эта всепоглощающая квинтэссенция агрессии и аутоагрессии — едва ли не самое отвратительное, что только можно испытать. 13.09.20-14.09.20 Сегодня сны про школу наконец прервались. Стоило бы порадоваться, но, если честно, лучше бы опять про гипношар или котов с гребешками. Грубо говоря, с некоторыми изменениями повторился неуютный сон из детства. Я ехала вверх на эскалаторе, вокруг было довольно много людей, и все они были какие-то одновременно пёстрые и безликие. Я смотрела по сторонам и на стенах было много проводов, трубок, похожих на иссохшие сухожилия и сосуды, хотя это вроде был эскалатор, а не тоннель. Громкоговоритель молчал, а потом вдруг заговорил, точной фразы я уже не помню, но смысл был в том, что меня ни с того ни с сего вызывают в срочном порядке на операцию на глаз. Не знаю, откуда, но мне было известно, что моё глазное яблоко должны будут полностью извлечь, сделать саму операцию, а потом поместить обратно в глазницу. Но если в детстве на этом такой недокошмар обрывался, сейчас я увидела что-то типа продолжения. Да, это был довольно длинный сон, однако меня это не радует...в общем, дальше шла следующая сцена: зима, метель, я шагала по дороге, вокруг были люди, все они спешили куда-то, толкали друг друга и меня в том числе. Меня кто-то задел, я поскользнулась на покрытой льдом и снегом дороге, упала вперёд, и мой глаз выпал! Он был немного приплюснутый, но вместо нервов, связывающих глаз с мозгом, были какие-то тонкие белёсые полупрозрачные червячки, похожие на лапшу. Громкоговоритель (я не поняла, откуда он взялся на улице, но сон есть сон) снова упомянул моё имя и что-то про операцию. Третья сцена заключалась в том, что я как-то донесла глаз до клиники, которая была огорожена высоченным забором с колючей проволокой, и там в душной комнате меня ругали, говорили, что из-за меня глаз может после операции не прижиться, что в этом виновата только я, и что они не несут теперь ответственности за результат. В принципе это всё, только в конце была ещё какая-то левая сцена с пустыней, где я ползла сквозь песчаную бурю, пока не скончалась. Ощущения крайне неприятные. Помимо самой болезненной темы во сне была мерзейшая атмосфера, давящая. Детальность, несостыковки дополнили угнетающий эффект. Утечка глаза, как девушка с долей юмора назвала эту тему, с детства преследовала Зою. В самых разнообразных и болезненных ипостасях. Муть дрянных, тусклых, задымлённых удушливых снов — вновь и вновь, то глазные яблоки выпадают, то трескаются и взрываются, то ещё что — но ладно бы сны, они до Зоиных тринадцати лет и вовсе запоминались очень слабо, но вот мысли...навязчивые мысли, которые она не в состоянии преодолеть, кислотою щиплют уже не первый, не второй, не пятый год. Конечно же, не всегда, но достаточно часто, чтобы нехило отравлять жизнь. В какой-то момент Зоя боялась засыпать — ей казалось, что глаза вытекут во сне, и, закрыв поздним вечером очи, она больше никогда и ничего не увидит. Она представляла себе щемящий ужас кромешной темноты, влажную, скользкую подушку, мясистые провалы новообразованных глазниц. В какой-то момент боялась плакать — что-то изнутри подсказывало, что слёзы могут разъесть роговицу, опустошить радужку, и от этого страха она ревела ещё сильней. Замкнутый круг. Она представляла себе, что во всём мире стало вдруг модным трендом собирать коллекцию настоящих глазных яблок, извлекая их с помощью специально для этого разработанных ботинок с плоскими изогнутыми носочками, предназначенными именно для того, чтобы одним ударом выбивать глаз, не повреждая его — Зоя была ещё мала, когда её формирующийся разум выдумал это, поэтому думала, что такое возможно. И, само собой, Зоя всегда оставалась в проигравших, оставалась с одним только глазом, с физической силой у неё с детства было плохо, она была худой и хилой, как бы ни старалась поспеть за одноклассниками на уроках физкультуры. Она представляла себе пытки, где в глаза вставляют иглы, где выдавливают их пальцами, где вырывают одним броским движением вместе с огрызками нервной системы. Чего только не сгенерировали рука об руку её сознание и подсознание на тему глаз. Этот повторяющийся сон — едва ли не самая безобидная разрушительная фантазия. Зоя подходит к зеркалу в туалете. Сейчас идёт третья пара, и потому никого тут нет. Она сосредоточенно разглядывает свои глаза — все по местам, и на том спасибо. Сейчас они вроде и не кажутся такими уж пустыми. Лёгкая остринка размытой тревоги, пикантные нотки незаурядной обречённости. Она хочет, как раньше: придумать какую-нибудь историю красивую и наслаждаться ею часами, однако навязчивые мысли, так же примерно, как около года назад, заполонили тяжёлую, будто забетонированную мозговую деятельность. Параллельно Зоя думает о своём Дне Рождения. Завтра ей исполняется восемнадцать лет. И думать об этом неимоверно страшно. По двум, вероятно, причинам: ей не с кем отметить сомнительный праздник, как и год назад, и два, и три. Друзей нет, нет даже приятелей, с родственниками — и с мамой, с которой девушка делит квартиру, и с отцом, давно живущем в другом городе с новой семьёй, и с дальними родственниками, отношения с которыми держатся на ледяной ниточке — она вовсе не хочет лишний раз сталкиваться. Угрюмые застолья давно наскучили ей — и это ещё мягко сказано. Вторая же причина на самом-то деле куда страшнее. Прожигает мысль: а чего она успела за свои восемнадцать лет? Кто-то скажет, это совсем мало, и вся жизнь ещё впереди, но Зое кажется, что столько времени уже прошло, а она, чего-то достигнув в ещё более юном возрасте, за последний год пала в провал забвения. А ведь восемнадцать – ни много ни мало, совершеннолетие, отчего ещё страшнее. Никому она не нужна, и, что ещё хуже — никто не нужен ей. То есть нужен, конечно, кто-то абстрактный, подруга, друг, может, даже возлюбленный — но в лице любого человека из её окружения девушка не видит чего-то такого, что будто бы само скажет: «Я с тобой, я понимаю тебя». Никто ей не интересен из них. Возвращаясь мысленно к своему отражению, Зоя замечает блеск на бледных щеках. О, нет. Неужели снова?.. И почему только она не может быть сильнее? Да потому что внутренний источник сил и вдохновения, вроде бы, был — но давно перекрыт стал чем-то. Она даже не знает, чем. Зоя небрежно прикасается к собственному глазному яблоку с отчаянным желанием поцарапать его отросшим ногтем, но вовремя одёргивает себя, глаз моргает машинально, и она, разозлившись, ударяет ладонью зеркало. Не разбилось. Пронесло. Разбилось только хрупкое, ненавистное существо, стоящее по ту сторону отражения.