Цепь Сновидений

15.09.20-16.09.20 Господи, до чего же жуткий сон. Сегодня мне восемнадцать, ну почему именно сегодня?! Никого не хочу видеть, ни с кем не хочу говорить, вставать не хочу после этого. Я была почему-то абсолютно голая, на улице, и тут и там в отдалении мелькали силуэты людей, я пыталась как-то прикрыться, но никто не подходил ко мне. Я села на асфальт, очень шершавый и излишне холодный, и зачем-то принялась вставлять в себя пальцы, один, потом два. Ощутив лёгкую волну удовольствия, я посмотрела на грязные пальцы, они были покрыты чёрной слизью. Мне стало очень страшно, в ушах стучала кровь. Наконец я увидела силуэт — который к моему ужасу приближался ко мне. Он был мутный, серый, безликий, но, кажется, то и дело в нём мелькали какие-то детали — мерцание глаз, достаточно ясно выраженные мышцы, рога какие-то, причём довольно крупные. Он подошёл ко мне вплотную, так и оставаясь невнятной тенью, однако...его прикосновения были более чем ощутимыми. Он меня стал толкать куда-то назад, при том не позволяя встать, мне было максимально неловко, я отпиралась, тогда это...существо обошло меня и за плечи потащило куда-то...не просто потащило. Оно меня волокло по асфальту. Вдали стояли внушительных размеров панельные дома. Он кинул меня в неглубокую яму, доверху заполненную осколками стекла — крупными и мелкими. А сам присел рядом — тогда я отчётливо видела его глаза — красные, устремлённые куда-то внутрь меня. Я начала пытаться вылезти, естественно, в меня впивались осколки, до крови, я не знаю, как это описать и как это вообще возможно, но я чувствовала боль такую буквальную и ясную, будто это не сон был, а самая что ни на есть реальность. В конце концов он материализовался, но я сейчас не могу вспомнить его внешность, помню только, как испугалась, приподнялась в очередной попытке вылезти из ямы, а он бесстыже сжал обеими руками мою грудь, будто это нормально, и так и должно быть. Я остолбенела от страха, не могла пошевелиться. И этот момент неестественно затянулся. Сон был нереально долгим, в таком положении я находилась по ощущениям едва ли не часами, пока наконец не проснулась. Ощущения от сна максимально отвратительные. Даже не уверена была, что стоит записывать, но сейчас, когда всё выплеснула на бумагу, стало немного легче. Как будто я кому-то рассказала... - на этом моменте тревожно-тяжёлое дыхание сбивается ещё сильнее, Зою снова пробивает на слёзы, за которые она уже ненавидит себя. – Ладно, - шепчет Зоя, резко захлопывая клетчатую тетрадку. Нужно успокоиться и поскорее отвязаться от этого сна. Почему-то пережитое воспринимается ею гораздо тяжелее даже, чем сны на тему утечки глаза. Возможно, тому виной сексуальный подтекст, слишком яркий, неприятный и неуместный. - Ладно... - вдох. Выдох. Мама всё-таки позвала на вечер гостей. Проклиная предстоящее мероприятие, себя, свой мозг — за то, что он выдумал такой омерзительный сон, Зоя примеряет своё едва ли не единственное платье, отмечая без каких-либо на этот счёт эмоций, что случайно похудела ещё сильнее. В принципе, у девушки неплохая фигура, но привычка ходить в мешковатой неброской одежде не даёт кому-либо это узнать. А теперь платье это...неудобно и как-то через чур вычурно. Но мать уговорила Зою раз в год напялить на себя эту красоту. Выходной. Зоя весь день невольно, не имея психологически возможности переключиться, мусолит, обдумывает, воспроизводит в памяти пережитый ночной кошмар. Что-то с ним было не так. И дело даже не в содержании. Она не может вспомнить, чтобы хоть когда-либо ей снились настолько яркие, настолько ощутимые и реалистичные сны. И это при том, что раньше Зоя видела ну очень мощные и наполненные сновидения — но они даже ни в какое сравнение не идут с этим ужасом. Зоя вспоминает расплывающиеся падшей мокрой радугой в грязной луже рябящие сильные руки, сжимающие её грудь. Это было настолько гадко и неловко, что никакого худо-бедно праздничного настроения в себе откопать она не может. Да и просто придти в себя оказывается затруднительным. Зоя в беспамятстве швыряет расчёску об пол. Ударяет кулаком по столу. Раньше не наблюдала она за собой такого, такой тупой, очевидно выраженной агрессии. Головой об чуть обшарпанную поверхность стола. «Уходи» - мысленно Зоя обращается к образу, что явился из тревожного подсознания таинства ночи. Красные глаза почти что горят перед внутренним взором. Она весь день ничего не делала, ни на что не могла отвлечься. Что же это, неужели её так подкосил какой-то там...сон? Это же глупо. Это же несерьёзно. Левой рукой Зоя наносит себе увесистый удар по правой. Боль слабой пульсацией отдаёт белым огнём. Она вспоминает, как в раннем детстве разглядывала бессмысленные узоры, почевавшие на висящем на стене пыльном ковре — там было красное, как она себе представляла, пламя и белое, а ещё какие-то чёрточки и точки синего и голубого цветов. Маленькая Зоя водила пальцем по кострам, то превращая их то в элементы какой-то компьютерной игры, которые она тогда так любила, то в фрагменты незатейливых историй о котятах и конях всех мастей, то просто, заворожённая, можно сказать, медитировала, досконально изучая каждую повторяющуюся десятки раз фигуру. Белый огонь смертелен. Красный лишь только ранит. Интересно, почему? Праздник прошёл тяжело и в целом не удался. Зоя только сейчас поняла, что навык общения окончательно рассыпался снежным пеплом из её вечно подрагивающих рук. Она окончательно в себе разочаровалась и в своей развалившейся годы назад семье тоже. Пыталась есть вкусности — из-за так и не проходящих воспоминаний о ночных приключениях в яме с разбитым стеклом волновалась так, что чувство голода не появлялось, всё казалось прогорклым и пресным. Пыталась поймать атмосферу праздника — да только она объективно нехорошей была. Упрашивали по традиции спеть — но Зоя так и не решилась, из-за чего гости без стыда и пощады выразили имениннице, что разочарованы в ней. Поздно вечером, с трудом сдерживая слёзы, Зоя тащит своё никчёмное тело под одеяла, желая скорее забыться сном — безмятежным сном в нескончаемом белом пламени. Прошёл сентябрь, который запомнится лишь слезами, бездействием и запахом сырой земли под ногами. Прошла большая часть октября — не сильно отличная от прозрачной агонии предыдущего месяца. Зоя упорно записывает сны, каждое утро, каждое ненавистное утро, и по этим своим бесполезным записям всё больше понимает, что действительно ломается, теряет себя — если она, конечно, вообще когда-то себя находила, если она, конечно, в самом деле когда-то себя искала. Настолько режуще неприятных снов, как тот перед Днём Рождения, к счастью, она не видала, но все ночные путешествия пусть и стабильно запоминаются, но выходят короткими, противными, иногда неприличными. Часто они заканчиваются смертью Зои или же намёком на её приближение. Ни одного счастливого или хотя бы интересного, даже ни одного нейтрального сна девушка не видела. Учёба окончательно превратилась в ненужный груз. Никакого общения как не намечалось, так и не намечается. Ступая неторопливо по мокрым листьям, закутавшись тщетно в шарф и лёгкую осеннюю куртку, Зоя снова ловит себя на мысли о том, как же хочется навредить кому-то. Хотя бы физически — но это меньшее из зол, она, помнится, как-то пару раз ударила одноклассника за то, что он пытался над ней жёстко подшутить. И эти взмахи руки, её тяжёлое соприкосновение с чужим плечом, лёгкий вскрик недовольства — казалось бы, такая банальщина, такое нехорошее выражение захлестнувших Зою тогда эмоций, такая брешь, такой глупый срыв — принёс ей необычное, довольно яркое удовольствие, она сама себя тогда испугалась. Повторить подобное сейчас хочется как никогда раньше. Что-то кровавое, тихое, но уже бурлящее, будто белый вулкан, ах, как бы хотелось, чтобы он красным был...некий кровавый риторический, метафорический провал образовал почти что ощутимую прореху в измученном вечной тоскою разуме. Хотя бы физически, но гораздо больше девушке хочется заставить кого-то морально страдать. Почему именно она? Почему это она вечно скрипя зубами молча терпит психологические мучения и откровенную душевную боль? Зоя вроде и понимает, какая это глупая конструкция, но не может остановить течения собственных желаний. Это её никому не видные скелеты в шкафу...хотя можно сказать и иначе: Зоя сама по себе скелет в шкафу. Никто её не видит, не любит, не ждёт, иногда девушке кажется, что даже её собственная мать её стесняется. Иногда и себе хочется навредить, иногда она и впрямь это делает — больно ударяя себя, рукой по ляжке, кистью о стол, головой об стену. Какой-то замкнутый нездоровый круг кровообращения агрессии. То туда, то сюда — и вечно не хватает. Отвратительный реалистичный сон из ушедшего сентября постепенно выветривается, стираются из памяти подробности, так болезненно отпечатавшиеся с обратной стороны черепа. Зоя, сливаясь с темнотою за окном, забивается под одеяло, ложится в позу эмбриона, руки под голову, глаза за веки, душу на замок. Скорее бы уснуть. Каждый день с самого утра девушка ждёт вечера. Не то чтобы сон утешает её, тем более не радует новый день. Просто хочется как можно скорее дожить, дойти до логического завершения как-нибудь будто бы не специально. Зоя опускает веки, лишь ради того, чтобы умереть во сне — что бы это ни значило. «Где я?» «Мне так больно». Резко включается свет. Яркий, резано-колотый, совсем не похожий на утреннее солнышко. Раздирающий, болезненный свет. «Где я?» Эмоции ещё не проснулись, но мысли уже бегут неровной строкой, заковыристые неоновые буковки по искажённой, погнутой траектории — цифровое табло в лабиринте метро. «Больно» - что-то хлёстко ударяет её грудь и плечи. Ужасно больно. Эмоции начинают цепляться за мелкие железные крючки восприятия. Это не сон. Она бодрствует. И кто-то или что-то причиняет ей невыразимо болезненные ощущения. Зое страшно. Страх растёт, страх извивается змеёю и обвивает её тело. Голое тело. Девушка ясно чувствует, что одежды на ней нет от слова совсем. Пытается открыть глаза — и тут же с ужасом понимает, что они открыты — вон, даже свет от темноты отличить смогли. Но не более того. Слышно лишь собственное тяжёлое дыхание и саднящий лязг железа где-то поблизости. Зоя остолбенела от страха. Нужно срочно что-то понять и решить, а она и пальцем пошевелить не может. Новый удар. По телу расходится трещинами металлическая боль. Зоя вскрикивает, съёживается рефлекторно. До чего же больно. Но кто... Подозрительно знакомая на ощупь тяжёлая рука неосторожно хватает её голую грудь. Девушка пытается отстраниться — безуспешно. Пытается сказать —губы лишь слабо шевелятся. Ужас пронзает насквозь. С глазами становится всё ясно — они завязаны. Что-то холодное смыкается вокруг шеи. Цепь. Воздуха не хватает. Вывернуться не получается. Прочные ледяные звенья всё туже затягивают горло. Зоя задыхается, кашляет, глаза слезятся, влажная повязка кажется ещё более отвратительной, чем сухая. Но глаза есть — она чувствует эти беспокойные мячики, такие сейчас бессильные, такие неосторожные. Руки насильно прижимают к стене, такое ощущение, будто цепями приковывают к прохладному камню. – Ну как, хочется меня увидеть? - голос, железный и громкий, приводящий в неконтролируемый ужас своей неестественной безэмоциональностью, уверенностью и излишней прямотой. Мужской голос. Внезапно вспоминается тёмный силуэт из давнего, но вовсе не забытого сна. Его руки, большие, сильные и немного шершавые. Окатывает дежавю жидким синим огнём. Повязку срывают, и открывается наконец хоть малая часть сути происходящего. Стены фисташкового цвета, пыль и какой-то хлам — площадь расчищена только на пару метров вокруг неё. Низкий потолок нависает, упивается её страхом. С одной стороны часть комнаты окутана непроглядным мраком — совершенно не понятно даже, насколько далеко в эту мглу можно уйти, и тем более не понятно, что там кроется. С другой стороны, скосив глаза, Зое удаётся увидеть серую лестницу вверх, а посреди неё — такую же зелёную загородку, высокие прутья, образующие ворота, скованные замком. Подозрительно похоже на подвал её колледжа, где она часто уединялась, дабы отдохнуть от толпы, выполняла задания или просто плакала. Зое страшно перевести глаза на обладателя этого воистину жуткого голоса. Но, перебивая трусость любопытством, девушка всё же окидывает его взглядом и даже на пару секунд устанавливает зрительный контакт. Алые, непроницаемые глаза с узкими, как у какого-то зверя или рептилии, зрачками. Волосы удивительного, ярко-синего цвета спадают с одной стороны изящной прядью на плечо, но стрижка ассиметрична — левая половина волос аккуратно коротко подстрижена. Пара красных рогов и вовсе сбивает с толку. У существа накаченное, но очень бледное тело, торс оголён, и различимы кубики пресса, а руками оно играет с серебристой цепью — сжимает и отпускает звенья, просовывает в них длинные пальцы, крутит в ладонях. Выждав пару секунду, мужчина откидывает холодный блеск колец и, ненадолго скрывшись в темноте, возвращается с огромной ржавой цепью, Зоя невольно пытается сравнить её с чем-то, провести аналогию, но понимает, что никогда ничего подобного не видела — очень уж звенья крупные и на вид неимоверно тяжёлые. – Это тебе подойдёт больше, думаю, - вдумчиво и всё так же холодно произносит мужчина. – Нет, - машинально короткое бездарное словечко слетает с губ, - Нет, нет, нет. Ни в коем случае... - Зоя думает, что сейчас вот точно пора бежать, но понимает, что обеими руками прикована к стене. Кто бы сомневался. В глазах резко темнеет, зыбь беспредельной радуги дикой болью отдаётся, звенит, как огромный гонг, насилуя барабанные перепонки. Всё, что Зоя слышит — так это собственный крик. Когда лёгкий болевой шок отпускает немного, становится ясно, что лучше бы не отпускал. Лучше бы рябь темноты, лучше бы... Плечо, грудь, живот, рёбра — удар был хорош, определённо ощутим и виртуозен. Зоя понимает, что ещё одного такого ей не выдержать. Отчаяние брызжет факториалом. Девушка стонет от боли, извивается, полулёжа на плитке пола у чёртовой фисташковой стены. В беспамятстве закрывает глаза, ожидая с пренеприятным трепетом новой порции адских мучений. Но вместо удара получает палец, грубо вставленный во влагалище. Немногим лучше. За первым пальцем идёт второй, они упорно растягивают проход, Зоя закрывает глаза и пытается проснуться. Может, всё не так плохо. Может, это сон. Может, всё скоро закончится. Но она не просыпается. И заболевший смерч охватывает сознание, всё сильнее пронзая затхлый воздух, и вырывается раненой птицей знобящий крик, когда цепь поменьше той ржавой, но всё же достаточно крупную и невыносимо холодную это существо проталкивает внутрь. «Проснись. Проснись». – Проснись! - Зоя слышит собственный голос. От неожиданности девушка сваливается с кровати, машинально ощупывает себя — никаких следов побоев, только заплаканные глаза и плотное, почти физическое чувство, что её осквернили. Тяжело дыша, Зоя забирается обратно в кровать со стоном, обращается не то к себе, не то к прошедшему кошмару, не то просто в давящий вакуум: – Можно я не буду это записывать?.. - она понимает, что записать надо, раз такое произошло, это, быть может, в будущем так или иначе понадобится, чтоб разобраться наконец, что с ней происходит. Но Зоя не может себя заставить. – Ну месяц уже прошёл. Ну что не так-то, - продолжает говорить Зоя. Надо вставать, существовать активнее, чем во сне, переходить в фазу бодрствования и всё такое. Но как? И зачем? Зачем пытаться дальше выуживать из этого самого существования хоть какие-то моменты радости да красоты, если даже ночью она не может отдохнуть от вечной тяжести непроизвольных тёмных фантазий, густой чащи переплетающихся мыслей, от отчаяния ярого, от боли, в конце концов?! Сейчас всё и вовсе наоборот. Ничего более мерзкого с ней, наверное, не происходило — настолько было реалистично видение это. Его даже сном назвать язык не поворачивается. Зоя на грани. Она почти чувствует, как цепь пальцами проталкивают внутрь, как её тяжёлые кольца, покрытые слизью, резко вырывают наружу. Мама нежданно заходит в залитую слабым светом лампочки комнату, говорит осторожно, что в колледж пора собираться — вроде бы ровным голосом говорит, а пытают слух пайетки ноток раздражения и презрения. Но Зоя просто говорит, мол, я никуда не пойду, плохо себя чувствую. Хлопнув дверью, мама уходит. Она даже не попыталась выяснить, что не так. От ужаса одиночества и бесконтрольной обособленности слёзы наворачиваются на расширенные глаза. День покапал и прошёл. Не дождиком весенним и не стеною ливня, а пыткой, той пыткой, в которой человека фиксируют и капают на голову ледяной водой. «При начинающейся пытке каплей воды на голову, жертва сначала приходила в состояние легкого беспокойства. Далее возникает жуткое раздражение. Человек отчаянно пытается выбраться из земли или разорвать оковы. В результате начинается оцепенение и беспамятство»... - когда-то Зоя интересовалась разнообразием пыток всех времён и народов, и эта впечатлила её чуть ли не больше всех — и вот теперь сравнение не заставило себя долго ждать. Ничего не помогает, никак не забыть и не избавиться. Еле как она пережила этот день в тщетных попытках заняться хоть чем-то. В итоге большую часть дня девушка провела лёжа на полу глазами в потолок и глотая слёзы. Приближается ночь. Остаётся только надеяться... Встрепенувшись, Зоя обнаруживает себя снова в подвале. Её не отпускает навязчивое ощущение, будто частично стёрлась память. Она помнит долгую пытку цепями и погружение в беспамятство в результате превышения допустимого уровня боли. Повязки нет на глазах — и на том спасибо. Граничащая с настоящим безумием тревога ершистая обрекает тело на дрожь, а рассудок — на молчаливые мучительные метания. Из темноты, вихрящейся бездвижно с правой стороны, доносятся голоса. – Ну и что в итоге? Кто первый? - незнакомец владеет голосом низким, бархатистым и, как ни странно, до дрожи приятным. И Зоя сразу ловит себя на мысли, что лучше бы первым был он, о чём бы они не говорили. - Я её ещё даже не видел. Позволишь? – Я тоже толком ничего не успел! - этот уже знакомый. Опуская голову, Зоя подтверждает свою догадку — всё тело покрыто жуткими туманностями гематом. Цепи... – А мог бы и успеть, - резонно отзывается бархатный. – Слушай, я должен это сделать. Ты слишком уж любишь все эти твои... нежности. Так не должно быть. Не в первый раз, - Зоя начинает догадываться, о каком таком «первом разе» речь. Вообще диалог ужасно нелепый, и, кажется, эти двое тоже так его воспринимают. С минуту царит неловкое молчание, пока наконец бархатный голос не произносит ровно: – Ладно, Мэлори, делай, как знаешь. На этот раз уступаю тебе. А то будешь опять обижаться, как малое дитя. Из темноты доносится скрип и тихо досадное шипение. Не обнаружив на себе оков, Зоя пытается встать, но из-за боли медлит — а в следующий момент тяжёлая рука уже опускает её обратно на пол. Синие волосы бросаются в глаза. – Мэлори...тебя так зовут? - дрожащим голосом спрашивает Зоя. – Тебе какое дело, - создаётся ощущение, что Мэлори ещё злится, только вот злоба выльется вовсе не на... Тяжёлая цепь ложится на шею. Для чего, какую функцию она может выполнять — не особо понятно. – Может, не надо? - она ведёт себя, наверное, странно для сложившейся ситуации, подозрительно спокойно. На самом же деле ужас настолько силён, что немеет язык, и свинцовая завеса душит похлеще всякой цепочки. - Пожалуйста... - голос дрожит. Мужчина не обращает внимания на этот жалостливый ничтожный лепет. – Тебе будет больно, тебе будет больно, - он говорит, не глядя девушке в глаза, ощупывая трепыхания её голого тела. Без стыда выкручивает соски, прижимает к полу лопатки, неаккуратно гладит промежность, кусает шею. Даже укол возбуждения посещает пленное тело — но растворяется в страхе, когда это существо стягивает джинсы, выставляя на обозрение неслабую эрекцию, ставя Зою перед фактом — спастись не получится, как ни крути. Она вспоминает все свои начавшиеся ещё два года назад игры с пальцами, но её пальцы с его внушительным половым органом вообще ни в какое сравнение не идут. – Ты же девственница, правда? - он шепчет на ухо, но Зоя не в состоянии реагировать. Мэлори достаёт молоток, ударяет по голове жертву — она даже не успевает это осознать. Лязг. Лязг металла. Всплеск химозного ужаса. Печать безликого отчаяния. Меж верхних рёбер входит что-то несусветно острое. «Снова я кричу» - про себя Зоя констатирует факт. Она не видит — теряет, кажется, сознание, но успевает уловить мысль, что, судя по всему, в неё только что вбили гвоздь. Толчок. Вой. Восприятие в щепки. Сознание...возвращается. В коридоре колледжа Зоя лихорадочно сжимает дрожащими руками ноющие и пульсирующие виски. Мама выгнала девушку на учёбу, но та вынуждена снова и снова отпрашиваться якобы в туалет. Она не может придти в себя, ни о каком сосредоточении и хотя бы мизерном понимании уроков не может быть и речи. Швыряет от тремора и холодного пота в разливающийся по телу огонь. Насколько же это было чертовски реалистично. И если это сон...почему он не выветривается, почему не становится тише? Почему она помнит всё так же отчётливо, как в момент пробуждения? Почему один сон получился чётким продолжением предыдущего? И какого хрена вообще ей такое снится?! Выдыхая битое стекло удушающего отчаяния, Зоя по стенке оседает на пол. Запускает пальцы в длинные волосы. Вдох-выдох. Это всего лишь сон. Только сон. Она действительно помнит жесточайшую вязь его грубых движений, помнит чуть ли не каждый удар — а бил он так сильно, что в ушах звенело, и сознание почти отрубало, но никак не удавалось потерять его полностью. По не понятным самой Зое причинам она почти, почти не пыталась вырваться, не включился инстинкт самосохранения, хотя это даже к лучшему, по-любому. Разве это здорово — невольно ухудшать собственное и без того незавидное положение, бессмысленно дёргаясь и вызывая у насильника злобу, раззадоривая его ещё хлеще? Нет. Лучшей тактикой и правда было смирение. – Терпи, терпи... - сама внутрь себя шепчет Зоя, имея в виду даже не сон конкретно, а всю свою горячо ненавидимую жизнь, все эти красно-серые дни, всю эту небывалую гремучую смесь боли и мерно капающего на голову отчаяния. Почему она не может смириться так же ловко со своим одиночеством, с безнадёгой туманного замыкающегося перевёрнутой восьмёркой существования? Остаётся лишь исступлённо верить, верить и надеяться, что где-то в этой восьмёрке есть минималистичная брешь, в которую, если собрать волю в кулак, если постараться как следует...можно просочиться, упав крупицей пряного страдания в долгожданное небытие. В любом случае, пока что она не в состоянии верить. На долю секунды мёрзнет шея, и Зоя даже немного удивляется, не обнаружив на ней цепи.