Этот кудрявый с гитарой

      Антон слышит шёпот, звук которого даже не складывается в русские слова, напоминая лишь какой-то странный древний язык.       Он приоткрывает глаза и замечает, что иероглифы на противоположной стене как будто бы светятся ярко--кислотно-зелёным. Всё плывёт, и парень вновь прикрывает глаза, не в силах сопротивляться. Голова неприятно ноет в затылке, оглушающим набатом отдавая в виски. Время течёт слишком медленно. – Что за… – он пытается заговорить, но голос тут же садится, а силы вновь исчезают, когда парень пытается встать.       Только сейчас он чувствует, понимает, что привязан к какому-то деревянному полустулу с подлокотниками. Сопротивляться сну практически невозможно, но Антон сильнее дёргает руками, распахивает глаза и видит слева от себя мужчину, читающего что-то вслух по потрёпанной коричневой книге. Шастун пытается разглядеть его, но мало того, что видит всё размыто, так ещё и кромешная темень не даёт рассмотреть лицо, прикрытое, к тому же, чёрной кепкой с капюшоном. – Эй, я вообще-то… – Антон вдруг ощущает прилив сил и вновь резко дёргается, стараясь звучать уверенно и возмущённо.       Он боится. Боится до дрожи в пальцах рук и сворачивания желудка в тугой узел. Подливает масло в огонь ещё и жёсткое непонимание ситуации – где, чёрт возьми, друзья? Кто этот человек? Почему он здесь? Почему символы светятся? Что вообще происходит?! – Он… – подаёт голос ещё кто-то сзади, прямо за спиной паренька, опуская руки в чёрных перчатках на плечи Шастуна, – пришёл в себя.       Антон дёргается так, будто его окатили кипятком. Голос хрипловатый и слишком низкий – понятно сразу, что его обладатель старается… изменить его, спрятав настоящий?       «И это пиздец как странно» – думает Антон, едва пытаясь что-то соображать, складывая частички пазла. – Так выруби его, – первый звучит так по-обычному, но с такой злостью и ненавистью, что Антон пугается ещё сильнее. Неужели можно говорить такие страшные вещи так легко, просто и непринуждённо?       Только когда руки с его плечей исчезают, он понимает, кого именно должны вырубить. Шастун честно хочет сопротивляться, но чувство безысходности накрывает его вместе с ударом по голове.

***

      В ушах гудит так, что хочется снова провалиться в спасительное беспамятство. Антон слышит крик, но так, словно кричат в трубу и так далеко, что вряд ли можно различить слова.       Только спустя ещё несколько слишком долгих секунд, он понимает, что видит лицо Позова прямо перед собой, и тот с размаху бьёт его ладонью по щекам. Звук восстанавливается практически сразу, оглушая. – Шаст, блять, что с тобой?! – Дима видит, что парень приходит в себя, поэтому чуть отдаляется, подавая ему руку. – Со мной? – шипит он, находя глазами и чуть позади стоящего Матвиенко. – Это вы, блять, где были всё это время?! – Шастун повышает голос, но тут же хватается за виски, давясь болезненным вскриком.       Голова болит так, что хочется разбить её о ближайшую стену. – Да мы как только услышали грохот, сразу пошли к тебе, дурак, – Матвиенко подходит к Антону со спины, подталкивая друга встать. – А эти..? Вы не видели их? Тут были ещё… – парень бегает глазами по комнате, но всё в ней до боли обычное – символы не светятся, никого больше нет, но…       Шастун бросается к тому самому полустулу, к которому был привязан буквально только что. Тот стоял отвёрнутым к стене так, словно на нём никто и никогда не сидел. – Блять… – перед глазами всё плывёт, а в следующую секунду его выворачивает прямо около ножек стула. – Шаст, ты как? Что с тобой? – Дима за секунду оказывается рядом, касаясь раскрытой ладонью спины согнувшегося друга.       Антон дышит тяжело, смотря перед собой. Он небрежно вытирает рукавом потрескавшиеся губы и переводит чуть застеленные слезами глаза на Позова. – Парни, здесь что-то не так, я клянусь! – он смотрит до жути испуганно, походя на сумасшедшего, который ещё пытается схватиться руками за ускользающую грань реальности, но уже понимает, что обречён на провал. – Здесь… здесь были люди! Двое! Они… Я… Вы должны были встретить их! Они... – Антон бегает глазами по друзьям, но те смотрят на него так странно, что он тут же замолкает, проглатывая все слова.       Шастун смотрит на свои руки, видит, как сильно они дрожат, но не может сделать с этим ровным счётом ничего. Внутренняя часть правого запястья отчего то жжётся так больно, что хочется содрать с себя толстовку и прислонить к нему что-то холодное. Он одёргивает себя, отчего-то не позволяя самому себе засучить рукав и посмотреть, что там всё-таки с рукой. – Дружище, может тебе показалось? – Матвиенко осторожно подходит к парню, протягивает руку, но не касается, как бы спрашивая разрешения. – Наш мозг легко может дорисовать даже самые нереальные образы.       Антон поднимает беспомощные глаза, словно подёрнутые невидимой поволокой, вглядывается внимательно, ловя взглядом каждый жест в комнате.       Серёжа берёт его за руку и зажимает в своих объятиях, чувствуя как друг, дрожа всем телом, хватает приоткрытыми губами воздух. Он хлопает его по плечу и взглядом цепляется за Диму, который внимательно рассматривает надписи на стене. – Давай, пойдёмте домой. Нет тут ничего, – сдаётся Матвиенко и оставшиеся согласно кивают.       Антон нашаривает на полу свой нож, но не убирает его, выставляя вперёд в качестве обороны. Мир идёт кругом, делая походку «пьяной» и неуверенной, иногда вынуждая парня хвататься за грязные стены.       Друзья идут чуть позади, страхуют, но косятся на него с опаской, всё же не произнося ни слова. Спустя десяток метров Дима осторожно забирает нож из рук парня, боясь непредвиденных ран, и тот послушно его отпускает.       Шастун спускается по лестнице, мечтая о том, чтобы выйти из этого проклятого здания, чтобы уже вдохнуть поглубже свежего воздуха. Может быть Серёжа с Димой и правы – может быть он надышался штукатуркой и всё это ему привиделось. Но как тогда объяснить ноющую боль в голове, тошноту и жуткий тремор в руках?       Он бегает глазами по ступенькам, находясь уже практически на первом этаже, но вдруг чувствует, что воздуха в помещении становится всё меньше. Стены будто бы сужаются, потолок давит сверху, норовя вот-вот прижать к полу и придавить так, чтобы не осталось и шанса на жизнь.       Антон мажет по губам, после распахивая их, и, словно рыба, выброшенная на берег, глотает воздух большими порциями, стараясь удержаться на ногах. – Что вам здесь нужно? – звучит хриплый низкий голос, и парень вздрагивает всем телом, поднимая взгляд к центральному входу, сразу же забывая обо всех своих ощущениях.       Прямо напротив него, закрывая проход, стоит человек в странной ободранной одежде тёмных цветов и опирается на палку, чуть выше его самого. Он выглядит сгорбленным и едва-ли можно представить, что он живёт в одной из питерских квартир даже самого стрёмного района. Скорее в одной из подворотен или даже под одним из многочисленных мостов.       Антон думает, что вот они – последние минуты его жизни. В глазах темнеет, но вдруг он слышит знакомые голоса. – Э, мужик, отвали. Мы уходим уже.       Это явно Серёжа. Он выходит вперёд, и в эту же секунду Шастун чувствует, как его подхватывают за руку. Дима – больше некому. – Чё вы здесь забыли?! – голос становится агрессивнее, и мужчина переводит палку в боевую готовность, перехватывая её так, словно в любой момент готов совершить удар на поражение.       Сердца трёх колотятся с непередаваемой быстрой скоростью, отдаваясь в ушах гулким стуком. Антон не успеет осознать, как происходит следующее, но Серёжа бросается на незнакомца первый, перехватывая его палку и разворачивая так, что у мужчины оказывается вывернута рука.       Позов с Шастуном бросаются к выходу, пока их, оказывается, чересчур смелый и сильный одноклассник толкает мужчину этой палкой так, что тот падает.       Всё происходит так быстро, что они едва ли замечают, как пересекают поле перед психушкой, находят ту самую дырку меж металлических прутьев и бегут по дороге, пока дыхание окончательно не сбивается, а ноги не начинают болезненно колоть от слишком сильной перенапряжённости.       Единственное, чего хочется в это мгновение – оказаться в тёплой кровати и смотреть десятый сон. Но они сами выбрали приехать сюда, поэтому и сами не отказываются нести ответственность за всё, что произошло.       Немного отдышавшись, они по кивку головы молча следуют до метро, и время слишком замедляет свой ход, давя на сознание чем-то тяжёлым и неприятным. Лишь оказавшись в знакомом парке, недалеко от их домов, они немного выдыхают, опускаясь на излюбленную лавочку, не затронутую лучами света от фонарей.       Мир уже не кажется таким страшным, хотя и тёмное время суток оставляет желать лучшего. Прохожих в парке почти нет – лишь изредка по главной освещённой аллейке быстрым шагом проскальзывает чья-то ссутулившаяся тень.       Антон провожает взглядом этих людей, прекрасно понимая, что надо бы обсудить то, что произошло, но как только делает попытку открыть рот – голосовые связки словно обрезает острым ножом кто-то невидимый, не позволяя проронить даже звука.       Дима решается первым, вставая прямо напротив своего высокого друга и дожидаясь от него взгляда глаза-в-глаза. – Что у тебя случилось, пока нас не было рядом?       Антону кажется, что ему отвесили звонкую пощёчину – так в цель ударил вопрос. И он не знает, что говорить. Скрывать, очевидно, бесполезно – они ведь сами догадались, что что-то случилось, но, по их словам, прошло совсем немного времени. За это время уж точно нельзя два раза вырубить человека, привязать его к стулу, провести какой-то чёртов ритуал и вернуть всё, как было. Да и вариться в этом одному – такая себе идея, если честно.       В голове паренька мелькает мысль, он вдруг вспоминает и решается на то, чего боялся в той психушке всего лишь некоторое время назад.       Шастун задирает рукав на правом запястье и в изумлении приоткрывает рот – недалеко от сгиба в локте на внутренней стороне изображён чёрный прямоугольник, ровно разделённый на две части вдоль длинной стороны. Кожа вокруг красноватая и неприятно жжётся, словно эта татуировка была сделана недавно и всё ещё не зажила. – Откуда это у тебя? – Серёжа хватает запястье шатена, касается пальцем прямоугольника, и Антон тут же шипит от боли. – Ты когда татуху успел набить?!       Антон не знает, когда. Он уже вообще не уверен в том, что видит. А потому просто берёт и рассказывает всё, что видел в той комнате, всё, что чувствовал и всё, что вообще смог осознать в этом непонятном повороте слишком быстрых и нереалистичных событий. Радует одно – друзья слушают, не перебивая и не выкрикивая то, что всё это бред, что такого просто быть не может.       Но по факту правда не может. – Это объясняет твоё поведение, – наконец выдаёт Дима после минуты молчания. – Тошноту, страх и всё такое. Но больше я не понимаю ничего, – он шумно выдыхает, складывая руки на груди. – Ещё бомж этот странный. Если там обитает какая-то секта, то он бы тоже не стал туда соваться. А если он за них, тогда почему отпустил нас? – Да от него перегаром несло за три километра! – выкрикивает Матвиенко, вскакивая с лавочки, не в силах больше сидеть на одном месте. – Он точно не может быть с ними! – Да даже если так, всё равно нифига ничего не понятно!       Они молчат ещё недолго, пока Шастун не ощущает лютый осенний холод, уже начавший пробираться под кожу одноклассников, заставляя ёжиться и покрываться мурашками. – Давайте по домам, а? – устало произносит он, тоже вставая с лавки. – В понедельник в школе всё обсудим. Нам нужно переварить всё, что случилось. Мне нужно. – Ага. Уходим по одному, если что, мы – геологи, – Серёжа смеётся, пытаясь разрядить обстановку, но больше улыбка не появляется ни на чьём лице.

***

      Руслан Викторович Белый выходит к доске, выписывая в самой её середине тему урока на немецком языке.       Погода за окном совсем испортилась, норовя вот-вот пустить крупные капли из настолько тёмных туч, что даже в классе горит свет, придавая всей школе тепло-вечернюю атмосферу. Антон уверен, что природа всё-таки не такая уж и дура – сама намекает, показывает, что готовится нечто настолько жуткое, что молнии вырываются из своих укрытий, разнося страшные вести яркими вспышками и громкими раскатами.       Не выходит из головы ещё и голос того мужика, который стоял позади стула – зачем его скрывать? Антон знает этого человека в реальности? Или у того просто паранойя и он боится всех и каждого? А может он вообще просто-напросто хотел казаться страшнее и угрюмее, а голос у него какой-нибудь женский и писклявый? Всё это в любом случае слишком странно.       В груди парня поселяется жгучее, тянущее куда-то вглубь чувство, и Антон не может даже переписать тему себе в тетрадь. Но если говорить объективно и не разводить сопли, во-первых, тогда руку придётся положить прямо на татуировку и елозить ею по парте, а это, вообще-то, всё ещё больно. А во-вторых, ну о каком всё-таки немецком может идти речь, когда в его жизни происходит такое!? Он тыкает обратной стороной синей ручки в Серёжу. – Нам нужно решить, что со всем этим делать, – шепчет он, заставляя друзей повернуться к нему вполоборота. – Слишком много вопросов. – Антон, почему ты не хочешь исключить возможность того, что всё это было на самом деле, а не привиделось тебе? – так же шёпотом произносит Дима, смотря в зелёные глаза поверх своих очков. – Потому что я знаю, что видел! – вскрикивает он громче, чем должен был.       Друзья тут же оборачиваются к доске, пока Белый переводит на него сначала непонимающий, но затем уже более осознанно-раздражённый взгляд. – Что ты видел, Антон? – его голос напоминает эхо от камнепада в горах: раскаты слышатся, но ещё где-то далеко, а потому не совсем понятно, накроет ли смертельной лавиной или обойдёт стороной случайного осторожного путника.       Только Антон путник не случайный. И уж тем более не осторожный. И ему бы сейчас извиниться и замолчать, но кто Шастун такой, чтобы не попытаться защитить свою честь и достоинство? – Я уже видел эту тему. Ну, «Нации. Типичные особенности немцев», – выпаливает он, кое-как вспомнив произнесённый в самом начале урока перевод темы на русский язык. – В интернете. Читал. Сам пытался изучать, – и выглядит он в этот момент точь-в-точь как человек, который действительно видел эту тему, действительно в ней заинтересован и вообще – чудо, а не ученик.       Дима Позов закрывает лицо руками, шумно выпуская воздух из рта.       Белый поджимает губы так, что они бледнеют и превращаются в одну лишь небольшую полоску чуть выше подбородка. – Что же тогда ты можешь рассказать нам про национальные особенности немцев? – едва ли Руслан Викторович выглядит заинтересованным, скорее – уставшим и настолько заебавшимся, что готов вот-вот пустить себе пулю в лоб. Он махает ученику рукой, чтобы тот встал со стула, как подобает при ответе учителю.       Антон встаёт, но к такому жизнь его не готовила. Почему-то казалось, что Белый не доебётся.       Всего лишь казалось. – Ну… во-первых, они очень аккуратные. И любят порядок. И… педантичные, – Антон улыбается совсем невинно, разводит руки в стороны и смотрит, приподняв бровки домиком, надеясь, что такой ответ прокатит. Такой смазливый образ – мечта любой девушки. – И всё? – Белый не даёт времени ответить на поставленный им же вопрос. – Тогда то же самое на немецком.       Антон зажмуривается и пытается провести параллели между русским и немецким. – Аkkurat..? – негромко произносит он, открывая глаза. – Полным предложением, Шастун.       Парень опускает глаза и плюхается обратно на стул, признавая своё поражение, пока Руслан Викторович с лёгкой усмешкой спокойно продолжает урок дальше, выписывая какие-то прилагательные на доске. – Как будто этому уроду нравится ставить людей в неловкое положение, – шепчет Антон себе под нос, через пару мгновений тыкая друзей в спины. – Так что делать-то будем? – Может пойти к Добровольскому? – Позов поворачивается лишь вполоборота, стараясь не привлекать внимание, в то время как Серёжа развернулся полностью, будто бы сканируя друга и пытаясь оценить масштабы проблемы. – Ты ж с ним в «друзьях». А он литератор. Это… Это почти как историк. Да и в городе он с рождения. Может, знает что-то. – Точно!       Серёжа с Димой резко разворачиваются, сгибаясь в три погибели над учебником немецкого и думая о том, что их друг – полный дурак, видимо даже не имеющий представления, как учиться на своих ошибках. – Если я услышу ещё одно слово, Шастун, я выгоню тебя из кабинета и буду ждать бабушку в школу, – жёстко отрезает Белый, едва ли не плюясь ядом от переизбытка откуда-то взявшихся эмоций.       Парень кивает и опускает голову к тетрадке, так и не поднимая её больше до конца урока. Дима, наконец, может погрузиться в тему урока, отвечая на вопросы директора, но только про себя, шепча их еле-слышно себе под нос, пока Серёжа выводит одному лишь себе понятные рисунки на полях тетради.       Со звонком, все трое еле удерживают себя, чтобы не сорваться, бегом направляясь в кабинет Добровольского. Они входят к нему слишком шумно, здороваясь и принося из коридора звуки перемены. – Так... – улыбаясь слишком хитро для учителя, произносит мужчина. – Просто так вы ко мне не заходите, а значит есть какое-то дело, – он смотрит на Шастуна, и все вопросы тут же отпадают: парень весь раскраснелся, дышит приоткрытым ртом, а глаза горят так, что могут поджечь лежащие на столе бумаги. – Выкладывайте уже, – Павел Алексеевич совсем не злится, смотря так по-доброму, по-родительски, словно на детей, взахлёб готовых рассказывать, как трактор на протяжении целых трёх часов выкапывал котлован для нового дома! – В общем, мы нашли один дом. И там возможно сокровища, – осторожно начинает Антон, держа себя в руках. – И мы... ой, нет! – он одёргивает себя, мотая готовой из стороны в сторону. – Мы просто хотели узнать от вас про этот дом. Вы ведь давно здесь живёте. И знаете много. И... поможете? – все трое улыбаются во все зубы, стараясь показать безобидность своих намерений. – И что это за дом? – всё с той же доброй улыбкой спрашивает учитель. – Заброшенная психиатрическая лечебница на восточной окраине города.       Глаза Добровольского едва ли остаются в орбитах, чуть ли не вылезая на лоб. – Вы ведь не собираетесь туда идти?! – взволнованно произносит он, чуть повышая голос, тут же оборачиваясь на дверь, но потом возвращая взгляд к ребятам.       Друзья переглядываются и хором выкрикивают «Нет». – Вы уже там были! – догадывается он самостоятельно, пока ученики вдруг смущаются. – Ну да, были. Но ничего не нашли. И... может быть вы знаете что-нибудь об этой истории? – Антон выуживает из рюкзака газетную вырезку, протягивая учителю, который привычным жестом берёт её в руки, пробегаясь глазами по тексту. – Я слушаю, – чересчур серьёзно произносит он, оглядывая всех троих. – Что? – непонимающе выговаривает Серёжа, которому вдруг стало не по себе от подобного тона. – Вашу историю. То, что произошло в больнице.       И друзья рассказывают – понимают, что просто не могут иначе. Единственное, что решают не говорить – про появившуюся татуировку Антона, всё ещё тёплым жжением отзывающуюся на тонком запястье. – Может, это просто бомж был? А Антон... надышался пылью, поскользнулся, потерял сознание и ему всё это приснилось? – Павел Алексеевич выдаёт единственное логическое предположение, к которому ребята и так пришли, если бы не одно «но»: Антон настаивает, что всё, что он видел – правда. – Хорошо! – Шастун взрывается сразу. – А что на счёт символов! Они точно выглядят странно! Чтобы их написать, нужно, как минимум, состоять в секте! – выпаливает он, подаваясь вперёд и выхватывая из рук учителя газету, тут же пихая её обратно в рюкзак. – Успокойся, Антон, – всё так же размеренно произносит Добровольский, смотря на мальчишку с лёгким подозрением, словно изучая его поведение, его самого. – Я обещаю с этим разобраться. А что это были за символы? – Мы откуда знаем?! Это хрен пойми какой язык был! – Шастун избегает взгляда на учителя и друзей, пренебрежительно оглядывая весь кабинет и начиная делать вид, что этот разговор ему наскучил. – А вы не сфоткали?       На лицах учеников вдруг появляется удивление, смешанное с полной безнадёжностью – как можно было не догадаться сделать фотографию стены? – Забыли, – сознаётся Дима. – Даже не подумали об этом. – А если мы принесём фотки, вы скажите, что там написано? – тут же включается в диалог Антон, словно по щелчку вновь зажигая свои зелёные глаза.       Павел Алексеевич вдруг вздыхает очень тяжело и устало. – Я попробую. Если что, у меня есть знакомый лингвист, и поэтому я в любом случае найду вам перевод. Сомневаюсь, что там что-то нереальное зашифровано. – Спасибо! – выпаливает Антон, тут же выбегая из кабинета, лишь в коридоре дожидаясь друзей. – Нам нужно туда ещё раз! – тут же заявляет он. – А если бомж? – предусмотрительно спрашивает Дима. – Возьмём палку подлиннее, чем у него. Да и мы быстро в этот раз. Вжих-вжих – и дома! – оживляется Сергей. – А потом по бутылочке пива за маленькую победу! – радостно отзывается Антон, давая «кулачок» Матвиенко. – Что у вас здесь происходит? – вдруг слышится из-за спины такой знакомый мелодичный голос. – Шастун, ты опять за своё?       Дима с Серёжей оборачиваются мгновенно, состроив виноватые рожицы. Антон выжидает несколько секунд, а затем специально медленно поворачивается к Попову, наигранно улыбаясь. – А вы опять суёте свой кнопочный нос не в своё дело, Арсений Александрович? – выдавливает он чересчур любезно, готовый поспорить на что угодно – после своих слов он услышал скрежет зубов, а из глаз вновь начали вылетать огненные стрелы.       Арсений теряется лишь на секунду, опуская глаза на свой нос и с трудом перебарывая желание потрогать его рукой. Злость и ощущение несправедливости начинают закипать в нём так стремительно, что он сжимает в руках папку до побелевших подушечек пальцев. Будь у него карандаш – он бы переломил его на две части так же эпично, как это делают в фильмах. – Антон, – начинает он, но продолжить не успевает, потому что Шастун тут же прерывает его. – Да, Аркадий Сергеевич!? – почти выкрикивает парень, не упуская возможности лишний раз произнести его имя и отчество неправильно.       Попов всё же проигрывает эту борьбу самому себе. Он подаётся вперёд, хватая Антона за левое запястье и чуть дёргая на себя, оказываясь с ним лицом к лицу. Смотрит в глаза так строго и решительно, и Антон видит в них шторм – такой сильный, что уничтожит до маленьких щепок любое судно. – Хватит коверкать моё имя, мальчишка, – шепчет он так угрожающе, что у Шастуна ползут мурашки по спине. – И молись, чтобы я не увидел тебя больше с алкоголем, – Арсений Сергеевич отпускает это запястье так же резко, как и взял, от чего парень отшатывается назад       Он дышит шумно и смотрит так испуганно, что Попов понимает – перегнул палку. Это полностью от и до его ошибка – повёлся на пустые слова, как ребёнок, не удержал себя в руках. – Хорошего дня, – он кивает ученикам и следует дальше по коридору.       Антон чуть трёт запястье и смотрит за его удаляющейся фигурой до тех пор, пока Попов не скрывается за поворотом. – Тох, прекращай эту войну. Уже перебор, – тут же произносит Дима. – Долго ты будешь до него докапываться?       Антон вдыхает тяжело, но беспокоит его вовсе не это – сердце стучит слишком бешено, отзываясь в горле, ушах и голове громким набатом. Он сглатывает вязкую слюну, переводя затуманенный взгляд на Позова. – У меня в арсенале ещё два подъёба для него. После остановлюсь, – он делает небольшую паузу, а затем подмигивает другу. – Наверное.