Этот кудрявый с гитарой

      Санкт-Петербург, несомненно, может по праву называться городом возможностей. Но, кто что ищет, тот именно это и найдёт. Не так важно, что ты говоришь, но гораздо важнее то, что ты делаешь и чего хочешь добиться.       Антон ничего не искал. Он скорее всего даже сам никогда не знал, к чему хотел бы прийти к концу своей жизни. Поэтому чаще всего просто поддавался минутным желаниям, делая то, что приходит ему в голову. Не слишком разумно, но вполне допустимо в 16 лет.       Вот так же вот однажды он взял гитару, вышел на Невский проспект и начал петь. Просто, без ненужных рассуждений и страхов, без взвешивания всех «за» и «против». Вскоре к нему присоединились и его друзья – Дима Позов, который с детства умел играть на скрипке, и Серёжа Матвиенко, который играть-то ни на чём не учился, но был очень находчивым и стал отбивать ритм на джамбе – африканском барабане –, а иногда и просто подыгрывал обычными маракасами.       Затем присоединился Эдик Выграновский, играющий на электрогитаре, и Оксана Суркова, просто для настроения подпевающая новым друзьям и иногда ходя с шапкой, собирая пожертвованные монетки. Эд и Оксана учились в параллельном классе, но никогда не дружили с Антоном, Димой и Серёжей. Да и друг с другом не дружили особо. До тех пор, пока однажды не встретились на улице и не захотели создать любительскую группу. Так с тех пор и выступают вместе на улицах Северной столицы России.       Антон был негласным руководителем группы, но собирал всех не так часто – лишь в те моменты, когда запутывался в себе, уставал или просто не знал, что делать и куда идти. В конце концов эта группа – хобби, а не постоянный источник заработка.       Сегодня, помимо всей группы, на встречу пришла и Ира, подходя сразу к Шастуну и утягивая его в поцелуй. – Тебе стала интересна музыка? – улыбаясь в губы, по-доброму шепчет парень, обнимая Иру за талию и крепко-крепко прижимая к себе. – Я здесь только ради тебя, – она улыбается так же радостно, касается стройными пальцами шеи, зная, какая чувствительная она у Антона, скользит ими за ушко и ещё раз целует в губы.       Парень замирает, готовясь вот-вот вспыхнуть огнём и покраснеть, но не происходит ровным счётом ничего. Он шумно тянет воздух и приклеивает к губам улыбку, надеясь разобраться со своими мыслями когда-нибудь «не сейчас». – Люб... – он хочет сказать о том, что любит, но слава застревают в горле, а голос неприятно садится. Он откашливается, вновь давя из себя улыбку. – Я пойду. Все уже готовы, надо начинать, – пытается оправдаться, сделать что угодно, лишь бы уже погрузиться в музыку, дать волю эмоциям и вдохнуть полной грудью.       Антон перекидывает ремешок своей гитары через голову и плечо, на пробу проводит медиатором по струнам и обменивается кивками с друзьями.       Громкая лирическая мелодия разносится по улице, вылетая из динамика усилителя гитарными аккордами. – Ночь унесла тяжёлые тучи, но дни ярким сумраком полны, – Антон прикрывает глаза, замечая, как людей вокруг них становится всё больше. Он улыбается и теперь спокойно отдаётся музыке, теперь едва ли видя хоть что-то вокруг себя.       Арсений Сергеевич Попов питал особую слабость к уличным музыкантам и, наверное, не может вспомнить ни одного раза, когда бы прошёл мимо них, не остановившись послушать пару песенок.       Ну или весь репертуар.       Сейчас он идёт по Невскому и, услышав знакомые ноты одной из любимых групп, просто не может остаться равнодушным и пройти мимо. Кроме того, сейчас он слышит не только гитару или ударники, которыми обычно пользовались такие музыканты, но и скрипку. Подобное сочетание завораживает, заставляя забыть о всех своих делах и направиться на звук, словно змейка, услышавшая мелодию дудочки. – Мы расстаёмся – так будет лучше...       Арсений прибавляет шаг, чтобы успеть не к концу песни, а хотя бы к припеву. Он уже не видит окружающих людей, словно в сказке, в бреду, следуя за мелодией музыки и чарующим голосом. – Вдвоём нам не выбраться из тьмы...       Вокруг группы столпились люди, а потому мужчина не видит исполнителей, но мурашки ползут по его спине и рукам. Голос солирующего словно забирается под кожу, течёт по венам, проникая в самое сердце без спроса и разрешения. Арсений не хочет не может стоять за толпой. Ему необходимо видеть. – Я любил и ненавидел. Но теперь душа пуста...       Попов пробирается вперёд, расстёгивая пуговицы пиджака и осторожно раздвигая людей, кивая каждому, как бы извиняясь за то, что так бесцеремонно их стеснил.       Он видит гитариста – и уже удивлён. Эдуарда сложно не помнить, даже если провёл в его классе всего пару уроков. Татуированные руки в таком возрасте – редкость, а шея – уже исключение из правил.       Арсений ожидал кого угодно, но точно не своего нового ученика. – Всё исчезло, не оставив и следа...       Дальше бросается в глаза Позов. Он не особенно чем-то выделялся в школе, но его ум Арсений Сергеевич уже успел отметить, а тут – скрипка. Мужчина удивлён, но в голову лезет совсем другое – кто же поёт? Не факт, что друзья всегда всё делаю вместе, но Дима ведь – лучший друг Ан... – Но не знает боли в груди осколок льда.       Арсений замирает в первом ряду, не отрывая взгляда от Антона Шастуна, держащего в руках акустическую гитару и поющего в микрофон, стоящий прямо перед ним. По телу пробегает как будто бы электрический импульс, прошибая током и заставляя вздрогнуть.       Попов хочет уйти, но не может заставить себя сделать и шага. – Я помню всё, о чём мы мечтали, – Антон поёт, совсем не вглядываясь в толпу, но сердце реагирует само – стучит вдруг сильнее и, кажется, даже громче. Он распахивает глаза, смотрит растерянно на окружающих людей, но находит лишь Иру, даря ей свою улыбку.       Арсений следит за каждым его движением, прослеживает взгляд и тоже натыкается на Кузнецову. Она, если учитель физики помнит верно, тоже из их школы. Из класса Эда?       И у неё... отношения с Антоном? – Но жизнь не для тех, кто любит сны.       Попову впервые хочется уйти, не дождавшись даже конца песни, несмотря на её безупречное исполнение. Он думает, что это правильно – у такого милого мальчишки, конечно, должна быть девушка. Он понимает, но почему-то в груди поселяется такое отвратительное разочарование. – Мы слишком долго выход искали. Но шли бесконечно вдоль стены.       Слова ударяют по ушам. И почему-то очень хочется, чтобы Антон заметил его, пошутил что-нибудь в своём роде. Да даже пусть кофе бы пролил на него, но смотрел на Арсения, а не на эту девушку.       Попов пропускает припев мимо ушей, переводя взгляд со стройных пальцев, обвешанных кольцами и держащих медиатор, на вторую, так эстетично переставляющую аккорды. А затем то на лёгкие кудряшки или на пухлые губы, то на зелёные глаза, то и дело прикрываемые в порыве эмоций. Антон не просто поёт, он проживает песню – это видно. И за ним хочется наблюдать целую вечность. – За всё платить придётся мне! – он чуть ли не выкрикивает эти слова на повышенных тонах, и Арсений вздрагивает, пятясь назад, отступая в толпу.       Он слишком засмотрелся. Заигрался. Слишком непрофессионален.       Арсений уходит, стараясь унять неприятную дрожь в пальцах. Он хочет зайти в ближайший бар, напиться и разобраться с тем, что происходит с ним. Но он взрослый. Взрослый человек, которому завтра на работу и который уже чересчур использует алкоголь в своей жизни.       Он приходит домой, заваривает кофе, включает какой-то сериал на фоне и начинает проверку домашней работы у 7 и 8 классов, стараясь выкинуть из головы образ зеленоглазого мальчишки с гитарой.

***

– Друзья, всем огромное спасибо, – говорит Антон в микрофон спустя несколько часов выступления. – Но нам пора собираться.       Зрители вновь дарят аплодисменты и начинают расходиться. Парни собирают инструменты, а Оксана делит заработанные деньги поровну, отдавая каждому свою часть.       Антон закидывает гитару на плечо, берёт Иру за руку и подходит к Позову с Матвиенко. – Через два часа у нашего метро. Возьмите фонарики и... Серёж, у тебя вроде была складная лопата? – он дожидается кивка и продолжает. – Её возьми. Я захвачу молоток и нож. На всякий случай. – В девять? Парни, поздно, – Дима вздыхает тяжело и оглядывает друзей, уже понимая, что эти слова ничего не изменят. – Нам не нужны лишние глаза, – Антон тихо усмехается, выдерживая паузу.       Они с Ирой идут домой не сразу, медленно прогуливаясь по парку, смотря на ещё зелёные деревья. Антон молчит, не зная, что именно стоит делать сейчас.       У них никогда не возникало неловкости или страха сказать что-то не то. Темы для разговоров находились сами, включая в себя абсолютно всё, что вообще может быть на свете – начиная от компьютерных игры и заканчивая чем-то философским и не имеющим определённого мнения.       Сейчас Антон чувствует себя неловко, и тогда в его голове возникает единственное решение, спасающее от разговора и обсуждения проблем в любой непонятной ситуации. – Пошли ко мне? Бабушки не будет часов до девяти, – он натянуто улыбается, видя похожую улыбку в ответ и уверенный кивок головой.       Дома они оказываются минут через пять, так не проронив больше ни слова. Гитара остаётся в прихожей, бережно приставленной к углу.       Шастун скидывает кеды с себя, дожидаясь пока то же самое сделает со своей обувью девушка, и тут же впивается в её губы. Он не пытается быть нежным и размениваться на ласку, а целует требовательно сразу, скользя кончиком языка глубже, оглаживая сначала губы и чуть прикусывая нижнюю.       Ира поддаётся, отступая к стене и послушно приоткрывая ротик сильнее, сама скользит небольшими ладошками по торсу и рёбрам парня, посылая волны мурашек по всему телу. Она знает чувствительность Антона, знает некоторые его эрогенные зоны, знает, как он любит и умело пользуется этим, слыша первые шумные выдохи.       Они перемещаются в комнату Антону, и ему уже хочется большего. Спокойствие и медлительность – не для него. Шастун больше за страсть, за грубые и решительные прикосновения, за то, чтобы сразу с головой в чувства, и без остатка.       Он стягивает с девушки лёгкое цветастое платьице, припадая к ключицам, мажет по ним языком, целует влажно и не боится оставить следы. Его руки привычно скользят по спине, находя застёжку и избавляясь от ещё одного элемента одежды.       Ира расстёгивает ремень, пуговку и молнию, проникая рукой дальше и обхватывая горячую плоть. Антон закусывает губу и поддаётся вперёд.       Терпение ни к чёрту. Антон сдёргивает с себя футболку и джинсы вместе с боксёрами. Спускается поцелуями по телу девушки ниже, к животику. Кончиком языка ведёт вдоль, чувствуя, как Ира прогибается, прикрывает глаза и сладко стонет. Последний элемент одежды исчезает, предоставляя полный доступ к её телу.       Парень возвращается к губам, но дышит быстро и рвано. Не может целовать долго. Он проводит большим пальцем по нижней губе девушки, а та быстро обхватывает его, проходясь язычком. Атмосфера в комнате накаляется, кожа пылает огнём, требуя больше прикосновений, больше ласк.       Антон двумя пальцами проникает в девушку медленно, давая привыкнуть, но она лишь сильнее выгибается, ногами приобнимая парня за бёдра и всем своим видом настаивает действовать. – Антон.. агх... Пожалуйста, – просит она с придыханием.       И кто Шастун такой, чтобы противиться такой сладкой мольбе? Он надевает презерватив и входит резко, тут же выбивая стон, а сам прикрывает глаза, утопая в слишком мучительной узости. Внутри девушки всё настолько горячее, что сводит с ума.       Антон стонет тоже, закатывая глаза, но тут же распахивая их с ужасом. В голове транслируется образ Арсения Сергеевича – и это уже повод обратиться к врачу. – Блять, – шипит он сквозь зубы и льнёт к губам Иры. Целует слишком жёстко, терзая её губы едва ли не до крови. Он двигается отрывисто и резко, словно старается выбить эти чёртовы голубые глаза из своего сознания.       Он слышит стоны и пьянеет ещё сильнее, пропуская в свою голову мысль о том, какой голос у Арсения Сергеевича, когда тот занимается сексом.       А он занимается им абсолютно точно.       Антон хочет услышать.       Но память тут же доходчиво подбрасывает в голову образ кольца на безымянном пальце правой руки учителя.       Да пофиг на кольцо! Он же учитель!       Антон хочет прострелить себе голову, потому что никаким другим способом заткнуть свои мысли не выходит. – Быстрее, пожалуйста, – тихо стонет Ира, и парень подчиняется вновь.       Избавиться от мыслей не получается, а угнаться за двумя зайцами не получится. Антон корит себя за это, а потом ещё тысячу раз проклянёт с двойной силой. Он выходит, помогая девушке развернуться и оказаться на локтях. Теперь он видит стройную спинку с выступающими позвонками, которая так пошло прогибается, тонкую талию и сочные округлые формы.       Он кусает губу, входит вновь, продолжая свой бешеный темп, но закрывает глаза и представляет... – Пожалуйста, Антон... – Арсений Сергеевич поддаётся назад, пытаясь получить больше прикосновений, выгибается так, что не сойти с ума просто невозможно. – Возьми меня жёстче.       И Антон берёт. Он несильно, но ощутимо шлёпает, а затем берёт мужчину за бёдра, тут же активно начиная вбиваться в податливое тело. Стоны бьют по барабанным перепонкам, и Антон кончает, сильнее обычного сжимая красноватую разгорячённую кожу руками.       В голове всё ещё не пусто. Он завязывает презерватив и оставляет его возле кровати, надеясь вспомнить выкинуть его после, а затем натягивает спортивные штаны прямо на голое тело, сдержанно улыбаясь расслабленной девушке. Антон быстро целует её, хватает из прикроватной тумбочки пачку сигарет с зажигалкой и перемещается на балкон, тут же затягиваясь.       Дым приятно обжигает лёгкие, и парень прикрывает глаза.       Так дальше быть не может. Он хотел отношений с Ирой, но он не имеет право поступать с ней так, пока не разберётся сам в себе. Он думает, что раньше всё было по-другому или... В голову закрадывается неприятное «или», подначивая, неприятно шепча о том, что у них всегда была дружба и самый обычный секс, но ни намёка на романтические отношения, которые потом когда-то переросли бы в семью.       Конечно, думать о семье ещё рано, но парень вдруг понимает, что Ира едва ли когда-то показывала ему свою заинтересованность к нему в этом плане.       Да, она изредка приходила на его уличные концерты, но скорее считала их бесполезным тратой времени, она всегда слушала, если Антону нужно было выговориться, но всё это было больше похоже на дружескую помощь или что-то в этом роде.       Антон не замечает, как сигарета кончается и, не раздумывая, вытаскивает вторую. Солнце медленно опускается к горизонту, обозначая конец дня, а в мыслях сама всплывает песня: – Я не хочу курить после любви, – напевает он шёпотом. – Я хочу наслаждаться тобой, – тело покрывается мурашками от мысли, которая образом в который раз за сегодняшний день встаёт перед глазами.       «А тобой – это Ар...»       Скрип двери нарушает размышления, и Ира вступает на балкон, уже полностью одетая в свою одежду. Антону нужно поговорить – девушка видит. Но тот не решается слишком долго, а потому она начинает сама. – Ты не хочешь продолжать наши отношения?       Вот так вот просто. И странно. И отпираться бесполезно. Он знает это прекрасно – видит в её глазах, что она знает правду. – Хорошо. Я уже тоже думала об этом. Так что ты можешь не винить себя, ладно? – её тоненький голос не должен говорить такие вещи. Но она говорит. И в этом вся Ира.       Она может быть жуткой стервой, а может добивать своей доброжелательностью и пониманием, совмещая в себе всё. – Послушай, я... Я не до конца п... – Антон предпринимает попытку объясниться, но получается плохо. – Эй, – она заливисто смеётся. – Всё в порядке. Я не в обиде, – она пихает его плечом, как ни в чём не бывало. – Друзья? – Антон впервые смотрит ей в глаза за этот разговор. И смотрит с тихой надеждой. Прекращать общение и стирать из своей жизни человека он слишком не готов. – Друзья, – соглашается она с улыбкой и «даёт» ему кулачок. – Ладно, Антон, я побежала. Меня дома ждут, – она видит кивок, но останавливается у двери балкона. – И осторожнее там. Сегодня вечером, – она не совсем понимает, что они собираются проворачивать, но то, что это опасно – даже ёжику понятно. – Всё будет хорошо, не бои'сь.

***

      Они встречаются, как и условились, без лишних разговоров садятся в метро и едут. Долго, но сокровища достойны и большего.       Антон пробил по картам, да и в статье упоминалось что раньше здание было вполне обычным, если можно так сказать – там действовала психиатрическая лечебница. Дима говорит, что так начинаются все фильмы ужасов, но почему-то Шаста это мало останавливает, хотя и заставить его смотреть ужастики почти нереально. – Ну что, разделимся? – тут же предлагает он, и Дима с Серёжей смотрят так, словно он умственно отсталый. – Скажи мне, ты дурак? – Позов выгибает бровь и продолжает. – Мы суёмся в заброшенную психушку, в которой спрятаны сокровища. Это почти гарантировано опасно! – Ой, не нуди, – Антон закатывает глаза и пролезает в щель между металлических прутьев, которые раньше были неприступным забором для лечащихся здесь.       Они пересекают заросшее поле с аллеей деревьев и вместе входят в здание лечебницы через центральный вход, замирая на пороге на несколько секунд.       В таких местах непроизвольно захватывает дыхание, и ребята впервые ощущают это на себе. Желание пройти внутрь ещё хотя бы на метр уменьшается с каждой секундой. – Так. Не скисаем! – улыбается Серёжа, воодушевлённый этой идеей, кажется, больше всех. Он включает фонарик и шагает вперёд. – Ну, трусишки! Намотали яйца на кулак, и вперёд с песней!       Дима следует за Матвиенко, ступая точь-в-точь по его следам, которые отмечаются на пыльном и осыпанном штукатуркой полу. – Ну! Три-четыре! – командует Сергей, и все негромко начинают напевать. – Союз нерушимый республик свободных. Сплотила навеки Великая Русь...       Это была их небольшая шалость. Почему-то именно эту песню они начинали петь в любой непонятной ситуации. Глупо? Да. Странно? Конечно! Но забавно же. И уже сразу не так страшно становится.       Друзья медленно двигаются по коридору, осматривая граффити на стенах и ищут хоть какой-то намёк на сокровища. Было бы лучшим вариантом увидеть крест на стене и подпись, желательно на русском: «Сокровища здесь».       Они прошли всё левое крыло психиатрической лечебницы, останавливаясь у небольшой старой лавочки. – Так. Давайте ещё раз вспомним, что там было написано, – Серёжа присаживается на лавку и сжимает голову руками, визуализируя отрывки из газеты у себя в голове, стараясь ничего не упустить. – В левом крыле работал медбрат, не имеющий особого уважения. Он совершил открытие, изобрёл что-то и за это получил много денег, – Антон пинает обвалившуюся штукатурку, поднимая столп пыли, и дальше воспроизводит по памяти. – Но за ним началась охота, и он спрятал богатство в одной из стен операционной, которая ремонтировалась в то время, – Шастун вздыхает, заканчивая краткое содержание. – Это по пометкам неизвестного. А из-за своего открытия он сошёл с ума и умер, – многообещающе произносит Серёжа. – Там не так было, – исправляет Антон, тут же цитируя. – «Отошёл в мир иной». Это не обязательно ведь умер, да? – Ну да, если перечитать фантастику, – прыскает Дима. – Парни, нет тут ничего. Их искали ведь. И не нашли. Значит забрал кто-то до нас.       Шастун готов поклясться, что в фильмах ужасов на подобных моментах играет напряжённая музыка, а главные герои молчаливо переглядываются. – А что, если нашедший их об этом не сообщил лишь потому, что... до сих пор здесь? – голос Антона звучит севшим и чуть напуганным.       Они молча переглядываются. Антон усмехается – и правда, как в кино. – Ладно, давайте последних раз посмотрим всё и пойдём по домам, – уже более весело произносит он, смотря расслабленно и максимально спокойно. – Вполне ожидаемо, что здесь ничего нет. Но мы же должны были попробовать!       Друзья соглашаются: Матвиенко нехотя, а Дима – радостно.       На этот раз они всё-таки разделяются, оставаясь каждый на своём этаже. Теперь это кажется хорошей идеей – потому что ходить друг за дружкой ещё фиг знает сколько времени никому не хочется. Да и, в конце концов, они уже проверили всё и здесь точно нет никого постороннего.       Только если он не затаился в какой-нибудь нечаянно пропущенной комнате.       Антон берёт на себя третий этаж и проходит ровно половину, как вдруг думает о том, что левым может быть любое крыло больницы – смотря откуда смотреть на здание. Парень резко меняет курс, разворачиваясь на 180 градусов, и быстро перемещается в противоположное крыло.       Всё здание напоминает букву «С» без закруглённых углов: два крыла и центральное отделение. Такой, прямоугольник без нижней палочки.       Шастун быстро проходит центральную часть, которая состоит в основном из холлов с разбросанными стульями, столами и сломанными шкафами.       Настоящее левое крыло встречает его непонятными символами, похожими на египетские иероглифы – и это уже действительно очень странно и даже страшно. Да, здесь было полно граффити, но эти совсем были на них не похожи. Каждый сантиметр стены был исписан, строчка за строчкой они шли идеально ровными рядами, сменяя картинку за картинкой. – Парни... – шёпотом зовёт Антон и с ужасом понимает, что голос сам садится, а слова застревают в горле. Захоти он покричать – просто не сможет. Страх возвращается, но он продолжает идти, словно в трансе медленно ступая и небольшим светом фонарика освещая себе дорогу.       В комнате через метров пять по коридору что-то падает. Антон вздрагивает и хочет убежать. Сердце ухает в пятки, но бьётся слишком сильно везде – в груди, ушах, в голове и даже в кончиках пальцев на руках. – Парни, вы? – ноги становятся ощутимо ватными, но юноша продолжает медленно идти дальше. – Серый, хорош шутить. Не смешно уже! – Антон быстрым движением достаёт из рюкзака складной нож, выставляя его впереди себя.       Просто так.       На всякий случай.       Ну это ведь точно не может быть призрак, о котором говорили в газете, верно?       Антон заходит в комнату из которой предположительно был звук и замирает, глядя на противоположную стену, приоткрыв рот – она вся исписана какими-то еле различимыми словами, но не строчка за строчкой. Предложения образуют круг, следуя от самого большого кольца к центру в середине. Это, конечно, не русский, но иврит или какая-нибудь латынь – очень даже может быть.       Всё выглядит настолько мистически, непонятно и страшно, что не может не привлекать внимания. – Пиздец... Это... – Антон слышит шаги прямо за своей спиной, тут же замолкая, боясь даже пошевелиться.       Кто-то ступает очень осторожно, словно не хочет, чтобы его вот-вот обнаружили. По спине юноши скользят неприятные мурашки, он сильнее сжимает нож в руке и готов поклясться, что ощущает на своём затылке чуть тёплое чужое дыхание. Антон пытается отогнать страх, успокаивая себя тем, что это наверняка Поз или Матвиенко хотят напугать.       Получается с большим трудом.       Шастун уже готов обернуться, как чувствует болезненный удар по затылку чем-то тупым. В глазах темнеет за мгновение, и он не успевает даже простонать от боли, теряя сознание и не чувствуя, как нож выпадает из рук, звонко ударяясь о пол, а его подхватывают чужие руки в чёрных перчатках.