Джек-потрошитель совершил все из-за меня

Дилижанс нес меня все дальше и дальше от привычной спокойной жизни, с каждой минутой неумолимо приближая к заветной мечте — суетливому туманному Лондону с миллионом возможностей, которые и не снились девушке в сельском госпитале на окраине мира. А если точнее, я грезила Лондонским Королевским госпиталем, о котором мечтала с тех самых пор, как решила посвятить себя медицине и помощи другим, как бы патетично это не звучало. Мне было одновременно и страшно, и волнительно, хотя внешне, как и обычно, я выглядела абсолютно спокойной. Во мне бушевала такая буря эмоций, что казалось странным так долго сидеть на одном месте, когда мне хотелось прыгать от радости и тормошить всех вокруг, чего я, конечно, никогда бы себе не позволила. Единственное, что я не могла контролировать, так это то и дело возникавшую блуждающую улыбку. Периодически я ловила себя на том, что начинала глупо улыбаться своим мыслям, но тут же одергивала себя, а через некоторое время забывалась и все повторялось. Я была на таком подъеме, что меня даже не заботило, что могут подумать обо мне мои малоприятные попутчики, с которыми я в тесноте ехала уже почти сутки, но за все время мы едва обмолвилась и парой слов. Они не говорили и между собой, предпочитая делать вид, что никого не замечают вокруг, что было странно в такой тесноте, когда каждый сидел почти что на чужих коленях и дышал с соседом единым воздухом. Как минимум, на физическом уровне все мы познакомились настолько близко, что после я точно буду вспоминать этот ярчайший опыт с содроганием и больше никогда не подумаю экономить на путешествиях. Отныне мой любимый вид транспорта поезд и только поезд, да хотя бы и третьего класса. Я в очередной раз поджала губы, пряча улыбку, и в бесконечный раз погладила пальцами в черных лайковых перчатках шершавые корешки сложенных листков, которые держала в руках, от чего бумага изрядно поистрепалась и уже готова была порваться на сгибах. Если я продолжу в том же духе, то очень скоро у меня останутся не письма, а ворох истрепанной бумаги с захватанным пальцами текстом. Но это пугало меня гораздо меньше, чем возможность потерять эти листки. Они не только несли приятные воспоминания, но и были залогом того, что директор госпиталя примет меня на работу. Я бы точно упала в обморок, если узнала, что они случайно выпали из сумочки или саквояжа, а потому не сводила с них глаз и крепко сжимала в руке всю дорогу. Наверное, со стороны я выглядела немного сумасшедшей — бешеной влюбленной, которая только и думает о том, чтобы бросить письма в лицо неверному любовнику и расцарапать ему лицо, а потом жарко поцеловать, в очередной раз поверив его путанным объяснениям. Или, например, обманутой в завещании вдовой, которая едет разнести нотариальную контору и вырвать волосы той женщине, которой покойный муж завещал все состояние, ведь помимо всего я еще была одета во все черное. Я улыбнулась, даже тихо захихикала, живо представив все это, и снова себя одернула, украдкой глянув по сторонам, проверяя, не заметил ли кто. Однако я зря волновалась — моим попутчикам все еще было абсолютно наплевать, и меня это в данном случае вполне устраивало. На самом деле эти письма и листки были рекомендациями, которые я бережно собирала на протяжении всей небольшой, но весьма деятельной практики и считала своим главным козырем при приеме на новую работу мечты в Королевский госпиталь и потому просто патологически не могла выпустить их из рук. Здесь было не меньше дюжины исписанных листов, и это без учета еще добрых посланий от моих пациентов. Я не считаю, что сильна в красноречии и вообще не склонна к бурному проявлению чувств, но помню, когда читала их в первый раз, то просто молча рыдала и обняла каждого, кто написал мне добрые слова, а такое со мной бывает нечасто. Не то что бы я сухарь, но с детства я привыкла стараться быть незаметной и не докучать другим своими эмоциональными излияниями. Иногда мне говорят, что я произвожу впечатление холодного и отстраненного человека, но мне это кажется странным, ведь я совсем себя такой не считаю. С веселым раздражением я поняла, что опять улыбаюсь, когда вспомнила, как меня провожали буквально всем моим сельским госпиталем — альма-матер моего сердца. Я подняла глаза и вдруг встретилась взглядом с солдатом в застиранной военной форме, который сидел напротив меня, зажатый с одной стороны стенкой, также как и я. С другой в него плотно вжался пожилой торговец в шерстяной треуголке поверх коротких седых волос и с ярким фиолетовым фингалом вокруг заплывшего глаза. Рядом с ним сидела девочка лет двенадцати — видимо его дочь, и крепко спала, несмотря на давку. Солдат же был средних лет, с густыми каштановыми волосами до плеч, гладкими усами и весьма непримечательный, если бы не его глаза с наглым сальным прищуром. Мужчина медленно осмотрел меня снизу вверх, недвусмысленно задержавшись на груди, и вдруг подмигнул, растягивая рот в кривой ухмылке и обнажая мелкие желтоватые зубы. Он закусил нижнюю губу с мелкой болячкой в уголке и снова прошелся непристойным взглядом по моему телу. Когда я проигнорировала его, уставившись в окно, солдат положил ногу на ногу. Сначала я подумала, что это еще ничего, легко отделалась, но потом поняла, что он сделал это нарочно, чтобы носок сапога касался подола моего дорожного платья и, если верить моим ощущениям, при бешеной тряске дилижанса то и дело слегка приподнимал его. «Все хорошо, Элинор. Что ты надумываешь на джентльмена, он, может, делает это совершенно случайно…» — пыталась я себя успокоить, но в этот же момент он коснулся носком сапога уже моей ноги, от чего по телу пробежала неприятная колючая волна. «Черта с два! С удовольствием бы отхватила ему эту проклятую ногу по самое колено самой ржавой пилой, которую бы удалось найти!» — не выдержала я, но не шевельнулась и надеялась, что все так же выглядела спокойной и невозмутимой. Я изо всех сил старалась не смотреть на него, но буквально кожей чувствовала, как он не сводит с меня глаз. Я медленно выдохнула через нос, стараясь вернуть самообладание и как можно дольше не вдыхать смрад, исходивший от моей соседки справа — одутловатой женщины в несвежего вида одежде, которая своим могучим телом прижала меня к самой стенке, обитой темной потрескавшейся кожей. Волосы ее были сально-рыжими, на шее над самым воротником нижней рубашки виднелись небольшие расчесанные красные пятнышки. Про себя я молилась, чтобы это не было чесоткой или чем похуже, но все равно уже мысленно отложила из скудных своих сбережений деньги на то, чтобы прокипятить все белье и одежду, которые сейчас на мне. «Элинор, еще час или два и твои мучения закончатся», — бодрила я саму себя, почувствовав новое касание сапогом, но получалось у меня весьма посредственно. Мысли о горячей ванне и чистом белье помогали гораздо действенней. Не то чтобы я уже знала, где буду жить в Лондоне, ибо ни родственников, ни друзей у меня в Лондоне не было, но не сомневалась, что у порядочной девушки могут возникнуть какие-либо проблемы с поиском комнаты. К тому же сестра-настоятельница сама составила список мест, где рекомендовала мне остановиться. Я потерялась во времени, но, кажется, так прошло еще примерно полчаса. Последняя остановка была уже довольно давно, и я жалела, что выпила так много чая на почтовой станции, где мы остановились для смены лошадей и немного размять ноги. Сейчас же мне не оставалось ничего, кроме как наблюдать за мелькающими желтыми полями, стараясь не думать теперь не только о сапоге нахального солдафона, но и о переполненном мочевом пузыре. Я была уверена, кучер ни за что бы не остановил дилижанс — все мы слышали, как он ругался, что опаздывает, и без остановки пускал в ход хлыст. И, судя по запаху, моя соседка испытывала те же проблемы, но уже успешно их решила. «Хм… Или от нее так пахло с самого начала? Элинор, о чем ты думаешь?.. Боже, за что мне все это. Это последнее испытание перед тем, как исполнить все мои мечты?» Казалось, уже целую вечность мы ехали по ухабам и рытвинам и, чтобы отвлечься от тряски и зловония, я начала про себя повторять то, что собиралась сказать директору госпиталя, чтобы меня приняли на работу. У меня не было и толики сомнений, что они с руками меня оторвут и будут просто счастливы принять меня в штат. Самое главное было произвести хорошее первое впечатление и довезти в целости эту драгоценнейшую пачку рекомендаций. «Мое имя Элинор Уортроп. Я с отличием окончила курсы медсестер в военном госпитале. Посещала школу анатомии и целый год работала в сельском госпитале при Аббатстве святой Терезы. Вот мои рекомендации от сестер аббатства и пациентов, которых мне доверили… Нет, так плохо… с которыми я работала и вела до самого их выздоровления. Вот, идеально!» Я неосознанно погладила бумажную стопку и намотала на палец тонкую черную ленту, которой были перевязаны листки и конверты. Ее кончики уже распушились и приобрели неопрятный вид. Надо бы не забыть их подрезать перед тем, как кому-либо предъявлять. Почти вся эта стопка — рекомендации от старших сестер из сельского госпиталя, в котором я проработала больше года. Среди светлых листков выделялся один — плотная кремовая бумага, гораздо толще, чем другие. По текстуре гладкий и даже в свернутом виде выглядит дорого и более чем солидно. Даже не разворачивая его, образ этого письма сразу возникает у меня перед глазами. Это было письмо моего отца, которое он написал еще в самом начале моей карьеры для самых первых моих курсов медсестер. В то время я вообще не была уверена, что он захочет меня видеть, однако, в день моего вынужденного отъезда, на краю стола в гостиной в нашем не слишком приветливом семейном доме, я обнаружила незапечатанный конверт с личной рекомендацией и характеристикой. Там не было и слова о том, что он мой отец. Только сухое деловое письмо с перечислением качеств одной юной особы, кажется, по чистой случайности однофамилицей. Я сначала даже не поверила, что это про меня — так давно отец со мной не говорил после всего, что произошло. Как я и ожидала, он не вышел меня проводить, а спустя пару месяцев я узнала, что он скончался. Теперь же, касаясь этого письма, мне казалось, что отец где-то рядом и присматривает за мной. Я задумчиво подняла глаза, привлеченная каким-то движением перед собой, и лучше бы я этого не делала. Солдат передо мной беспардонно и совершенно не смущаясь присутствующих, сунул руку в штаны и начал яростно терзать свой пах, напряженно смотря на меня. Я прикрыла глаза и постаралась отрешиться от влажных звуков, которые он производил. Другие пассажиры дилижанса словно не видели этого и смотрели куда угодно, но только не на происходящее прямо перед собой. Я поймала взгляд рыжеволосой женщины рядом, но та спешно отвела глаза. — Грязная потаскуха… — услышала я, как она произнесла сквозь зубы, и меня словно обожгло этими словами. Я старалась больше не смотреть ни в ее сторону, ни в сторону солдата. Все мое тело словно одеревенело, и я превратилась в истукана. Дилижанс нещадно тряхнуло, и мне стоило огромных усилий не соскочить со своего места на злосчастного мужчину в военной форме. Я изо всех сил вцепилась в шнурок, намотав его на запястье петлей, и буквально повисла на нем. В очередной раз я подумала, хорошо, что я сижу у самой стенки и мне есть во что вцепиться, когда на новом ухабе моя соседка вдруг неловко выбила из моей руки стопку писем. Она выскочила и упала прямо на колени солдата. С ужасом мне пришлось поднять глаза и опять посмотреть на него. Он уже держал в руке, той самой, что мгновением ранее была в его штанах, рекомендации и явно испытывал удовольствие от моего замешательства и необходимости заговорить с ним. — Сэр… — начала я и потянулась ладонью, надеясь, что он их вернет мне без лишних слов. Когда я почти коснулась ближайшего уголка, солдат резко отдернул руку и широко и нехорошо улыбнулся. — Сэр, верните мне мои бумаги, — сказала я твердо и уже с нажимом, но в конце нервно сглотнула, совершенно испортив впечатление от своих слов. — Хватай, красавица, да держись покрепче, если ты понимаешь о чем я, — проговорил он, растягивая слова, и подмигнул, вероятно считая себя неотразимым обольстителем. Он дразняще протянул их ровно настолько, что мне нужно было привстать, чтобы до них дотянуться. Мужчина забавлялся и играл со мной, и меня это начинало выводить из себя. Я все-таки привстала, но не в угоду ему, а с твердым намерением влепить ему пощечину да покрепче и желательно не одну, но дилижанс разрушил мои кровожадные планы, вдруг подпрыгнув на ухабе и отклонившись в сторону. Охнув, я потеряла равновесие и пыталась судорожно хоть за что-нибудь ухватиться. Всех пассажиров тряхнуло, и я к своему ужасу упала прямо на солдата, чем он не преминул воспользоваться, облапав меня за грудь, а потом положил руки на мои ягодицы и крепко прижал к себе, уткнувшись носом мне в шею и смачно облизав ее. Я содрогнулась от отвращения. Почувствовав на коже его колючие волосы и дыхание, меня чуть не стошнило. — Ты такая сладкая, — выдохнул он мне в самое ухо. — Так бы тебя и съел. Вырвав из его руки бумаги, я отпрянула назад и плюхнулась на свое место, ощущая, как бешено бьется сердце и как горит мое лицо. Я нервно поправила прическу, заправив выбившуюся темную прядь в тугой пучок на затылке. Любая другая на моем месте наверняка бы устроила скандал или громко возмутилась, но я не проронила ни слова. Как приклеенная уставилась в окно и старалась успокоиться, чувствуя, как начинают щипать глаза. Я уже видела, как другие пассажиры уставились на меня, и мне хотелось стать как можно меньше или и вовсе испариться. Вторым моим желанием было немедленно смыть с себя ощущение ненавистных пальцев, которые я все еще чувствовала блуждающими по своему телу. «Горячая ванна, горячая ванна, горячая…» — как мантру повторяла я про себя, одновременно чувствуя, как к горлу подступает комок. — «Значит так, Элинор Уортроп. Если ты сейчас заревешь, то тут же поедешь обратно и до конца дней своих будешь работать среди монахинь и рано или поздно станешь одной из них» — жестко сказала я самой себе. «Или ты можешь собраться и не дать этому куску дерьма нового повода получить удовольствие», — я медленно выдохнула, строго поджав губы, и это неожиданно помогло. Стало гораздо легче и до конца пути я провела за тем, что как заведенная снова и снова проговаривала про себя речь для директора госпиталя. А солдат то ли устал ждать моей реакции, то ли заскучал, но вскоре заснул как ни в чем не бывало и к моему великому облегчению так и проспал до самого конца нашего путешествия. За окном сельский пейзаж постепенно стал меняться. Я и не заметила, как поля и леса сменили дымные фабрики, а потом появились улицы с огромным количеством людей, и вот мы уже оказались на мощеной площади. До нас долетали крики газетчиков и зазывал. Доносился манящий запах выпечки, терпкий запах табака и дыма. Где-то совсем близко скрипуче кричали гуси и кто-то громко ругался. Мы резко остановились, и я даже уперлась ногой в сиденье, только бы не дай бог не коснуться этого мужчины в форме. Он проснулся и, наблюдая за мной, ухмыльнулся. Дверцы дилижанса наконец распахнулись и нас ослепило рассеянным светом от низкого серого неба. Первыми вышла семья торговцев, потом тучная рыжеволосая женщина. Я нырнула за ней, не желая остаться внутри дилижанса наедине с солдафоном. Поставила ногу на подножку, взялась руками за ручки на дверцах и хотела уже выпрыгнуть на свободу, когда солдат вдруг сжал мои бедра и, удержав внутри, прижал ягодицами к своему паху. — Ты первый раз в Лондоне, моя сладкая? — горячо прошептал он мне в самое ухо. — Я тебе покажу здесь все лучшие места. Так получилось, что все они на мне. Точнее оно одно и в моих штанах. То, что скрывается в моих зарослях… Он не ожидал, что я обернусь и снизу вверх посмотрю ему прямо в глаза. Его брови удивленно вскинулись и он криво заулыбался, думая, что я наконец сдалась, принимая мои действия как согласие. Не опуская глаз, я накрыла его ладонь своей и, мягко поглаживая, взяла его за средний палец. Не переставая поглаживать его недвусмысленными крутящими движениями, отделила средний палец от других. Солдат жадно сглотнул и подался вперед. Когда он провел свободной ладонью по моим губам, я вдруг резко вывернула его средний палец под неестественным углом, зная, что причиняю ему нестерпимую боль. Солдат заверещал и дернулся, пытаясь вырваться, но я вцепилась в него мертвой хваткой. — Убери… от меня… свои… руки… — при каждом слове я все сильней выворачивала ему палец. На последнем слове он не выдержал, и я с мрачным удовлетворением почувствовала, как хрустнул сустав. Казалось, солдат обезумел от боли, его тело свела судорога, и он вдруг мощным ударом толкнул меня в грудь. Я не вышла, а буквально выпала из дилижанса наружу, еле успев выставить руки, но все равно больно ударилась коленом об уличную брусчатку. — Полиция! Вызовите полицию! Эта сука сломала мне палец! — солдат выпрыгнул из дилижанса и накинулся бы на меня, если бы его не остановили прохожие. — С удовольствием сломала бы тебе еще что-нибудь, — выплюнула я, и солдат рванулся ко мне, но его оттащили в сторону. — Она сумасшедшая и опасна для общества! — не унимался он. Я с трудом поднялась и начала отряхивать подол платья от соломы и того, что я не желала идентифицировать как фекалии, несмотря на все признаки и запах. Возница прямо на брусчатку выбросил наши вещи. Я нашла в общей груде свои — и без того потрепанный саквояж и тюк с бельем. — Вот дерьмо, — вырвалось у меня, когда я увидела, что ко всему прочему еще и порвала перчатку. Я осмотрелась по сторонам, скользя взглядом по уставившимся на меня прохожих. Где-то совсем близко зазвучали полицейские свистки. — Ну здравствуй, Лондон.