Джек-потрошитель совершил все из-за меня

«Без пятнадцати десять…» Нервно захлопнув крышечку карманных часов, я прошла мимо ржавой решетки, занавешенной со стороны входа двумя большими сероватыми простынями. На застиранной и множество раз заштопанной ткани экзотическими пятнами расцветали коричневые разводы, на которые большинству людей было бы даже страшно смотреть. Но не мне. «Да это же сама Ист-эндская плащаница…» — невесело подумала я, по форме пятен стараясь определить их источник, но почти сразу же одернула себя. «Господи, Элинор, чем ты занимаешься.» В полицейском участке я провела уже несколько часов, за которые мучительно ничего не происходило. Мне казалось, я запомнила каждый кирпич в камере и уже начала различать крыс. Дилижанс привез меня на площадь утром около восьми, сейчас же солнце уже ярко светило сквозь узкое окошко у сводчатого потолка. Откуда-то из другого мира доносились отдаленный гул толпы и ритмичный перестук колес. В соседней камере кто-то тяжело закашлялся и смачно харкнул. Дернув за цепочку, я вытащила из-под пояса часы. «Без тринадцати минут десять. Проклятье!» Прошло лишь две минуты, но по ощущениям никак не меньше пары вечностей. Маясь от неизвестности и невозможности что-либо предпринять, я, все еще немного прихрамывая, начала ходить из угла в угол, по широкой дуге обходя вонючее ведро посреди камеры. Я нервно теребила дырку на перчатке, и сама не заметила, как безнадежно ее разодрала. Теперь зашить так, чтобы не было видно шов, не представлялось возможным. Стянув с себя пыльную грязную кожу, мне стало капельку легче. За мной молчаливо наблюдали мои соседки, которые только еще больше раздражали своим спокойствием. Наверняка они были здесь уже не первый раз. Я почти не обращала на них внимания, заметив лишь, что грузная женщина одета как монахиня, а на второй, худощавой с длинными пальцами, ядовито-розовое платье с пышными черными рюшами. Меня охватила липкая ледяная волна, от которой руки свела неконтролируемая дрожь, и начали мелко стучать зубы — то ли от холода, то ли нервов или же просто от злости. Кажется, что от всего сразу. Мне пришлось приложить усилия, чтобы заставить себя хоть немного успокоиться и на мгновение замереть, стиснув зубы и сцепив пальцы в замок. «Элинор, послушай, » — пыталась я мысленно себя образумить. «Сейчас ты постараешься не впадать в истерику и не будешь кричать. Ты прекрасно знаешь, что ты благовоспитанная женщина и попала сюда по ошибке. Очень скоро это станет всем здесь очевидно. Они уже вот-вот во всем разберутся и выпустят тебя. Ты не станешь…» Сквозь тихое бормотание и покашливание из-за простыней мне вдруг почудился звук тяжелых сапог и звон ключей. Я бросилась к решетке. — Эй! Есть там кто-нибудь? — выкрикнула я, приподняв одно из полотен, и попыталась выглянуть в начало коридора. Как бы я ни крутила головой, прижавшись щекой к ледяной решетке и протискиваясь плечом сквозь толстые железные прутья, мне были видны лишь бесконечный ряд решеток, стена и руки других задержанных. — Констебль! Долго меня еще здесь будут держать? Эй! Меня здесь не должно быть! — Да что ты кричишь, сахарная, — услышала я вдруг по-старчески скрипучий голос у самого уха. Кажется, до этого я слышала именно его кашель из соседней камеры. — Они тебе не ответят. Давай я тебя успокою как тебе понравится… — старик начал слепо шарить рукой и чуть не умудрился достать до моего колена. Я отпрянула от края решетки и торопливо перешла к центральной части, не собираясь так быстро сдаваться. Когда я подняла простыню, то меня сразу же встретили улюлюканьем трое мужчин из камеры напротив. Сонные, помятые и до отвращения неопрятные. Кажется, похожи на ирландцев и, судя по их виду, этой ночью они побывали в яростной драке, а сейчас отсыпались в камере. Надеюсь, это не я их разбудила. «Ага, как же,» — тут же откликнулся мой внутренний голос. «Прежде надо думать, а не…» — я тряхнула головой, избавляясь от очередных утомительных нотаций самой себе. У правого рыжеволосого и самого молодого из троих на носу красовались погнутые очки с синими стеклами. Между овальными линзами располагался грубовато сделанный протез носа, который неплотно приставал к лицу и был велик мальчишке. «Сифилис у такого юнца?» — промелькнуло у меня в голове, но я тут же увидела под протезом вполне здоровый нос в веснушках. Мальчишка повис на прутьях и смущенно улыбался, при этом то и дело болезненно морщась. У него была глубоко рассечена бровь — уже подсохшая кровь залила висок и испачкала засаленный ворот серого потертого сюртука. Разрез рваный, вряд ли от ножа. Такой порез мало обработать, трех стежков бы вполне хватило, чтобы его зашить. Уверена, я бы сделала так, что остался бы лишь едва заметный след. «Стекло?» — с сомнением подумала я, заметив еще несколько старых грубых шрамов на его шее. «Вряд ли он когда-либо обращался за медицинской помощью.» Улыбка юнца немного померкла, когда он понял, что я его рассматриваю. Он беспокойно сглотнул. Кажется, кто-то мне говорил, что при осмотре пациента у меня часто такой вид, будто я сейчас сообщу нечто ужасное, хотя я просто очень сосредоточена. Я перевела взгляд на лысого громилу с маленькой головой, который, тем не менее, заполнял своим телом большую часть пространства перед решеткой. Он ухмылялся одними уголками губ, его глаза при этом оставались холодными и жесткими. У него была в клочья разодрана рубашка, на могучей груди виднелась татуировка какой-то птицы — то ли ворона, то ли грача. Подбородок и грудь все в глубоких царапинах и темно-бурых потеках, а на огромных руках множество перстней, на многих из которых следы засохшей крови. Уверена, он выбирал украшения далеко не по эстетическим соображениям — большинство из них были даже без камней, но с острыми частями наружу. Оба ирландца то и дело бросали взгляд на того, что стоял между ними — судя по всему, их главаря. Это был высокий мужчина с бритыми висками и влажными темно-русыми волосами, зачесанными назад. Рыжеватая щетина покрывала тяжелый подбородок и высокие скулы. Серо-голубые глаза в обрамлении легких морщинок насмешливо щурились. На нем был бордовый жилет с оторванным карманом — прямо поверх крепкого торса с темными курчавыми волосами, от груди дорожкой уходившие прямо под низко застегнутый ремень поверх клетчатых твидовых брюк с вытянутыми коленками. На груди у него была такая же татуировка с птицей, как и у громилы. Он стоял, просунув руки сквозь решетку, и не спускал с меня наглого маслянистого взгляда. На мгновение я даже порадовалась, что нас разделяет не одна решетка, а целых две. По сравнению с ним солдат из проклятого дилижанса теперь казался мне безобидным щеночком. Невольно я посмотрела на его руки — крупные ладони, костяшки в ссадинах, пальцы длинные и сильные, на руках со светлым пушком волос проступают толстые вены. Такому бы я палец уже не смогла сломать. Скорее всего я бы даже не успела пискнуть. — Ау! Констебль! — крикнула я, стараясь больше не обращать внимания на ирландцев. — Выпустите меня, я ни в чем не виновата! — Я ни в чем не виновата! — тоненько повторил за мной главарь и широко ухмыльнулся, сверкнув золотым клыком. Я обожгла его хмурым взглядом, но в ответ он только еще шире улыбнулся как большой хищный кот. Стараясь получше осмотреть коридор, я упрямо забралась на порожек решетки. Мне даже показалось, что в самом конце я увидела темную форму с желтыми пуговицами. — Констебль! Мне здесь совсем не место! Эй! — Конечно, не место, — с ленивой интонацией подал голос главарь, и я невольно повернула к нему голову. — Твое место у меня на коленях, моя сладкоголосая киска, — сказал он и подмигнул. Я закатила глаза, при этом чувствуя, как кровь прилила к лицу, и продолжила настойчиво звать констебля. Чем громче я кричала, тем громче эти трое повторяли за мной, пискляво изображая мой голос. Вместе с ними стали кричать и из соседних камер, и очень скоро их крики вдруг стали напоминать сладострастные стоны. Главарь плотно сжал решетки и начал недвусмысленно гладить их, водя ладонями вверх и вниз, постепенно убыстряя темп. В конце концов я сдалась, потому что из-за общего гомона перестала слышать саму себя, и, опустив простыню, отступила от решетки. Ирландец же только вошел в раж и даже не думал прекращать. — Ах, Кормак, ах… Он такой большой. Ах, я вся теку! Плевать, кончай прямо на мои черные юбки! Послышался смех, и ободренный всеобщим вниманием, ирландец начал часто-часто и шумно дышать, а потом преувеличенно громко стонать, выкрикивая то же имя. На пике он несколько раз тоненько пискнул, а потом выдохнул с низким протяжным стоном, полного наслаждения. Его товарищи заржали и начали ему хлопать, и их поддержали аплодисменты из других камер. Почему-то мне представилось, что этот Кормак сейчас отвешивает поклоны и посылает всем вокруг воздушные поцелуи. — Вот что тебя ждет, если ты дождешься меня в приемной участка, моя черная киска, — громко и самодовольно крикнул главарь. — Кормак, да у нее сиськи обвиснут, пока она дождется твою ирландскую морду! Последовал новый взрыв хохота. — Кто это сказал! Ты, Уайт? Сейчас ты у меня получишь! — прорычал главарь ирландцев. — Или тебе мало прошлой ночи? Я тебе добавлю, как только выйду отсюда. Слышишь, ублюдок! — От ирландского ублюдка слышу! Твоя мать случайно не рыжая свинья, которую трахал твой папаша? Они начали препираться и обмениваться угрозами, и я перестала слушать. Обойдя вонючее ведро, я подошла к противоположной стене, выложенной темными кирпичами в разводах от извести и влаги. Зажмурившись, несколько раз стукнулась о холодную стену лбом, краем глаза успев заметить, как на меня, вздернув бровь, посмотрела монахиня. «Ну и смотри на меня. Где еще такую тупицу увидишь.» — Идиотка. Вот же идиотка… — пробормотала я и поморщилась, вспоминая, как тут оказалась. Два констебля, совершенно не разобравшись что произошло, скрутили меня прямо на улице у дилижанса. Я еле успела подхватить вещи, прежде чем двое мужчин в форме поволокли меня за собой, как какую-то злостную преступницу. На ходу я упиралась изо всех сил, даже несмотря на ушибленное колено, и как могла пыталась объяснить, что произошло и что вообще это я потерпевшая сторона. Констебли едва меня слушали и легко тащили вперед как пушинку к полицейскому фургону с крошечными решетчатыми окнами. — В участке разберемся, — наконец отреагировал на мои объяснения один из констеблей. — Осторожно, голова… — добавил он, когда я ступила на облепленную засохшей грязью подножку, но было уже поздно. Я с размаху влетела лбом в низкий козырек над проходом. В глазах на мгновение потемнело, а когда я пришла в себя, то была уже внутри фургона с ощущением пульсирующей боли и чего-то липкого на виске. Я осторожно тронула лоб и в тусклом свете увидела, что это кровь. Немногим позже, протащив через полутемную приемную, меня грубо затолкали в тесную камеру, где уже сидели две моих теперешних соседки. Пока меня вели по коридору между решетчатых камер, я вполне насмотрелась на здешнюю публику и сделала вывод, что большинство здесь за что-то похуже, чем сломанный палец. Женщины, с которыми меня тут заперли, также не выглядели фиалками. — Сядь уже, чокнутая, — низко пробасила широкоплечая дама, одетая как монахиня. — Не мозоль глаза, и так тошно. Уже в голове трещит от твоего голоса. Еще этих болванов раззадорила, — монахиня кивком указала на простыню, за которой слышался возбужденный и рассерженный гул голосов, и устало потерла висок. Я только сейчас удосужилась толком ее рассмотреть. Она хоть и выглядела как невеста Господа, но была далека от привычного мне образа монахини. А я за время работы в госпитале при Аббатстве вдоволь на них насмотрелась, но таких как она видела впервые. Монахини Аббатства чуть ли не скрипели в свободных накрахмаленных рясах поверх худых жилистых тел, закаленных аскетичным образом жизни и ежедневной тяжелой работой. Ряса же этой монахини, помятая и испачканная в чем-то, настолько тесно обхватывала ее могучий торс, что, казалось, треснет от любого резкого движения. На рукавах отчетливо виднелся рельеф бицепсов, так что я не рискнула с ней спорить. Была ли она на самом деле монахиней — большой вопрос, но раздражать ее совсем не хотелось. Если не вызовешь гнев божий, то схлопотать по носу казалось более чем реальной угрозой. Я подошла к скамье. Треть занимала могучая фигура монахини, на всей же остальной части в позе Данаи возлежала изящная девушка с зелеными перьями в светлых завитых волосах и в платье с таким глубоким декольте, которое оставляло для любопытных глаз лишь самую малую толику интриги. По ее одежде и яркому смазанному макияжу можно вполне было определить ее как проститутку. Ну, или ту, у кого совершенно нет вкуса. Но скорее первое. Я снова посмотрела на ее декольте с округлыми холмами грудей и выглядывающими ореолами сосков. «Да, определенно первое.» Словно прочитав мои мысли, она с вызовом подняла на меня глаза — светло-зеленые и густо подведенные черным, что придавало ей немного мистический вид. Она странно скривила губы, и я поняла, что то, что я приняла за размазанную помаду, на самом деле являлось бугристым шрамом от самого уголка губ, резко уходящим вверх к самому уху. Возможно, она хотела смутить или напугать меня своим внешним видом, но мне самой было ей что показать. У меня в голове лишь пронесся вопрос, кто это сделал и поплатился ли он за это. «Клиент? Муженек, когда увидел, чем она занимается… Сама?» Девушка лениво посмотрела на меня, и мне пришло в голову, что она совсем не стесняется своей внешности, а даже наоборот. Ты не смотрел ни на что кроме ее декольте и гипнотических светлых глаз. — Простите, — пробормотала я, при этом ничуть не смущаясь, и беспардонно плюхнулась между ними, сев прямо на ноги проститутке и тесно прижавшись к монахине. В голове сразу возникли воспоминания о давке в дилижансе, и пауками выползли ощущения фантомных рук на моей талии. Меня нервно передернуло. Проститутка что-то проворчала, недовольно поморщившись, но все-таки спустила ноги в высоких ботинках со множеством пуговиц на пол и даже немного подвинулась. Она тут же потеряла ко мне интерес, начав внимательно рассматривать ногти. Монахиня же одарила меня хмурым взглядом и как гора ни на дюйм не сдвинулась с места. Я невольно уставилась на ее сложенные друг на друга ладони с четками, которые выглядели просто ниточками по сравнению с ее руками. Костяшки сбиты в кровь, а между большим и указательным пальцем отчетливо виден глубокий и уже немного воспаленный укус с красноватыми краями. Судя по размеру и форме — человеческий. «Затыкала кому-то рот? Или может укусила себя сама, превозмогая искушение? Ух, бурная лондонская ночка. Одна из многих. Здешние обитатели знают, как жить на полную катушку.» На ее указательном пальце с внутренней стороны нижней фаланги я мельком заметила маленькую татуировку — что-то среднее между знаком Венеры и трезубцем — в основании круг, от которого шла прямая линия и буква «U» сверху. «Интересная деталь для невесты Господа.» Монахиня поймала мой взгляд, и я увидела, что у нее на подбородке красуется подсохшая широкая ссадина, а под припухшим носом не до конца стерты следы крови. Я думала, она хоть немного смутится, но нет — уставилась на меня серо-карими глазами, вопросительно сдвинув брови. — Смотрю вы очень ревностно несете слово божие в массы, — выдал мой рот сам собой, прежде чем я успела сообразить что говорю. — Я уже верую, спасибо. Аве, Иисус, — я, кажется, не в ту сторону перекрестилась и мило улыбнулась. В ответ монахиня угрюмо и с искрой жалости посмотрела на меня как на душевнобольную и предпочла промолчать, уставившись на ладони. Так мы, каждая погрузившись в свои мысли, просидели еще некоторое время. Монахиня, проститутка и я между ними. Чудесная компания. Мать-настоятельница рекомендовала мне как можно быстрей обзавестись друзьями в Лондоне. Что бы она сказала, если бы увидела меня сейчас? Эти мысли немного развеселили меня, но я сразу вспомнила, почему не хотела сидеть. Пока я стояла или ходила по камере, то вполне справлялась с ощущением переполненного мочевого пузыря. Уборную мне так и не дали посетить, а вместо этого в нашу камеру принесли наполовину полное ведро с тонким слоем соломы сверху, которая тут же потонула в общей неопределенной жидкой массе. Я посмотрела на ведро в центре камеры, а потом на старые простыни поверх решетки — такие висели только на нашей камере. Вероятно, из-за того, что мы были единственными женщинами в этой клоаке. То, что нас не видят, должно было как-то успокоить окружающих но, на мой взгляд, лишь распаляло их любопытство. Только я подумала об этом, как тут снова подал голос Кормак: — Эй, красавицы! — с хрипотцой в голосе весело крикнул он. — Покажите свои сиськи! Сиськи! Давайте ребята! Сиськи! Сиськи! Мужчины из других камер подхватили и вот уже все вместе начали скандировать его призыв. — Сиськи! Сиськи! — Это все из-за тебя, чокнутая, — сказала монахиня, устало прикрыв глаза. Я не стала спорить. Понурив голову, я сидела и гипнотизировала это дурацкое ведро. Мысль им воспользоваться все еще не отпускала меня, но отвращение упорно не сдавало позиции. Я сама не заметила, как начала нервно трясти ногой и грызть ноготь. Моя нервная система была на пределе, и я уже не могла слышать эти крики. Монахиня рядом со мной казалась монолитом спокойствия, но даже ее терпению пришел конец. Она неожиданно мягко положила руку мне на колено, останавливая тряску, и вдруг заорала так, что чуть не оглушила меня: — Да заткнитесь вы! В ответ раздался смех. — О, твоих нам не надо, монашка. Упаси боже. Пусть ими Господь любуется. Аминь. Проститутка закатила глаза. — Фиона, может я… — шепотом начала она, перегнувшись через меня, но монахиня ее осекла. — Не пори чушь, Лидди. Я даже перестала грызть ноготь от удивления, что эти двое оказались друг с другом знакомы. Вот уж интересное знакомство — проститутка и монахиня. Мое нутро уже было готово разорваться, я пыталась убедить себя, что у меня нет выбора, кроме как воспользоваться предложенным роскошеством в виде ведра, которое убивало меня своей аммиачной вонью. Я решительно встала и мне вдруг пришла идея. — Что ты… — услышала я краем уха голос монахини, но не отреагировала. Направившись к краю камеры, закрепила угол простыни, чем вызвала радостный мужской гул. — Сиськи хотите? Да? — громко спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Потянувшись к вороту жакета, я медленно расстегнула несколько пуговиц, чувствуя, как учащается сердцебиение. — Да! — весело ответили сразу несколько голосов. Особенно выделялся голос Кормака. С ленивой грацией тигра он подался вперед и вжался всем телом в решетку. Он жадно смотрел на меня, но потом почему-то бросил несколько обеспокоенных взглядов по сторонам. Томно проведя по губам, я спустилась к шее, снова завладев его вниманием. Сунула ладонь под ткань, погладила себя по груди и, словно вспомнив о чем-то, повернулась внутрь камеры. — Эй, киска, ты куда? — запротестовал ирландец. — Сейчас, мне нужно на что-то встать. Хочу, чтобы всем было видно, а не только тебе, мой тигр. Повернувшись спиной, я немного потерла озябшие ладони и решительно взялась за тонкую металлическую ручку. С трудом подняла ведро, которое оказалось не таким уж и легким, как я думала. Однако сил придавало мое раздражение, и я решительно направилась к решетке. — Готовы? — громко спросила я, начиная разворачиваться. — Да! — Вот вам мои сиськи! — я замахнулась ведром и изо всех сил плеснула содержимое прямо в камеру напротив, где сидели ирландцы. Я слышала, как то ли хрюкнула, то ли хохотнула монахиня, и как испуганно пискнула Лидди. Мужчины в камере взвыли и разразились проклятиями, смахивая с себя густую темную жижу, но тем самым только больше растирая ее по одежде и коже. — Меня сейчас стошнит… — сдавленно простонал кто-то. Запах фекалий стал острее, так что я спешно опустила простыню. Это не сильно помогло, но я ощущала полное удовлетворение от содеянного и ни о чем не жалела. Меня стало немного потряхивать. На дрожащих ногах я направилась к скамье. Отряхнула руки и как ни в чем не бывало уселась между женщинами, но тут же почувствовала на себе с двух сторон взгляды. — Что? — вырвалось у меня. Я готова была к любой колкости, признавая, что это было не лучшей идеей. Запах стоял такой, что резало глаза. Кажется, я услышала, как кого-то и правда стошнило. — А ты не промах, чокнутая, — вдруг сказала монахиня. «Она что, улыбается?» — Спасибо, — неуверенно ответила я. — Меня зовут Фиона. Сестра Фиона, — поправилась она и протянула ладонь для рукопожатия. — Рада знакомству. — Элинор, — я старалась не морщиться от того, с какой силой она сжала мне пальцы. Я перевела взгляд на девушку, которую монахиня называла Лидди, и та тоже смотрела на меня с неожиданной теплотой и восторгом в гипнотических глазах. — А это Лидия, — представила ее Фиона. Я снова невольно уставилась в ее декольте. — Друзья называют меня Лидди. И можешь пялиться на моих девочек сколько хочешь. — Прости, просто они такие... Ух! Лидия улыбнулась и грациозно протянула узкую ладонь в черной кружевной митенке. Я неловко пожала ее за кончики пальцев. Мне показалось, я заметила у нее такую же крошечную татуировку, как и у Фионы. «Что бы это могло значить. Это знак какого-то борделя? Сатанинского культа? Или…» Мои мысли прервал скрежет замка. Простыня колыхнулась и в проходе возник констебль. — Ты, — он указал на меня. — На выход. Неуверенно поднявшись, я зашагала к полицейскому. То, что за мной наконец пришли спустя несколько часов, казалось мне чем-то нереальным. — Что за вонища… — пробормотал он, озираясь в поисках источника. — Еще увидимся! — перешагивая порог, бросила я, сама не зная зачем. Вряд ли мы еще где-то пересечемся. Разве что они каким-то образом попадут в Ист-Эндский госпиталь, где я буду работать, по невероятному стечению обстоятельств. Как сейчас, например. — Удачи, чокнутая! — неожиданно услышала я за спиной голос Фионы. Я так удивилась, что даже, помедлив, обернулась и посмотрела на нее, за что констебль начал подталкивать меня в спину. «Почему все называют меня чокнутой или сумасшедшей…» — успело промелькнуть в голове, прежде чем я оказалась в коридоре. Проходя мимо камеры напротив, я поймала тяжелый взгляд Кормака, который гадливо смахнул с насквозь мокрого жилета темный вязкий комок. Констебль поморщился от запаха, а я поджала губы только бы злорадно не улыбнуться. Казалось, ирландец почувствовал это и вдруг бросился на прутья. Он сделал это с такой силой, что железная решетка задрожала. Кормак попытался рывком схватить меня за подол. Его перемазанные пальцы успели лишь скользнуть по темной ткани, я еле-еле успела отскочить. — Ирландские свиньи, — услышала я, как сквозь зубы произнес констебль, закрывая меня собой и отстегивая от пояса деревянную дубинку. — Тихо там! Как же ты мне надоел. Уймись уже, О’Лири! — он ударил по решетке в опасной близости от пальцев, заставляя ирландца отойти. — Ходи и оглядывайся, — угрожающе тихо произнес Кормак. — Я найду тебя и тогда между нами не будет решеток. Не уверен, что тогда ты будешь такой же храброй киской. Не удержавшись, я глубоко засунула в рот три пальца, томно облизала и показала ему средний прежде, чем на меня надели наручники. Это были сродни дергать тигра за усы, но я не смогла удержаться. В ответ ирландец широко улыбнулся, обнажив золотой клык, и с грацией хищной кошки отступил в тень камеры. «Ты точно чокнутая, Эли Уортроп.»