До встречи в реальности

      Отчаяние окутывало со всех сторон, заползало тонкими колючими иглами под кожу, заполняя собой все внутренности и укореняясь в груди, где ещё несколько дней назад было сердце, безжалостно вырванное той бесполезной слабой богиней. Считает себя победительницей, наверное, позабыв, что всю работу за неё сделала путешественница…       Эта слабачка не должна была вырваться из своей клетки — ей там самое место. А если бы и вырвалась — должна была умереть в то же мгновение. Он — Вечный владыка сокровенной мудрости, сильнейшее божество, должен был размазать её так, чтобы даже воспоминаний о ней не осталось. Глупая, мерзкая, самовлюбленная девчонка.       — Ненавижу тебя!       Кулаки впечатались в закрытую дверь комнаты, где Нахида, будучи примером справедливости, его держала, не желая уничтожать или бросать в темницу. Здесь было ненавистно всё — нехватка сил, чтобы выбраться; её вечные вопросы о том, как он; глупая учёная, которая каждое утро проверяла состояние его здоровья; и больше всего ненавистна была слишком сильная охрана, и невозможность убежать даже в те короткие мгновения, когда двери были открыты. Он ненавидел каждую секунду своего существования здесь.       Пустота в груди заполнялась отчаянием и желанием отомстить за такое унижение каждому, кто к нему причастен — а в особенности Люмин. Девчонка не в первый раз разрушает его планы, но если раньше это были мелкие пакости, что были нужны лишь Фатуи, но не ему самому, то сейчас она ударила лично по нему и его мечте. Она поплатится за это.       Глубоко вздохнув, Скарамучча попытался успокоиться, и ушёл от двери, сев на кровать и подняв на неё ноги, чтобы обнять колени. Сколько дней он уже заперт здесь? Кажется, десятый день. А слабость в мерзком искусственном теле такая же сильная, как в день, когда он очнулся.       Нахида говорила, что ещё неделю до этого он был без сознания после того, как Люмин его сразила.       Злые слёзы побежали из-под плотно сжатых век, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Почему… почему все вокруг могут быть такими счастливыми, и радоваться новому дню, а он с самого своего создания был обречён на то, чтобы кого-то или что-то терять? Мать, отвергнувшая собственное творение… Лучший друг, который пал от руки предателя… Сердце. Как он мог сохранить чужую жизнь, если даже часть себя, обладая огромной силой, уберечь не смог? Жалкий. Жалкий и слабый.       Много веков в нём копилась ненависть. Её было много. Так много, что она застилала собой разум, почти лишая возможности мыслить здраво. Пришло время, когда эта ненависть окутала не только окружающих, но и его самого… Он не имеет права винить кого-то в своих бедах, потому что самому не хватило сил справиться с ними. Наверное, именно за это мать его выкинула как ненужную игрушку.       — Сказитель?       Робкий вопрос раздался совсем рядом, в паре метров. И самое ужасное, что голос, который он услышал, принадлежал не надоедливой учёной, так обеспокоенной его слабостью, и даже не ненавистной богине, что приходила, унижая его ещё больше ненужной жалостью. Этот голос принадлежал Путешественнице.       Неохотно открыв глаза, надеясь, что окончательно сошёл с ума, и галлюцинирует, он всё же увидел перед собой её. Она перепугано, и немного растерянно смотрела на него, склонив голову набок. Руки и ноги, свободные от оков одежды, были покрыты царапинами и синяками, которые, наверняка, оставил ей он во время битвы. Хоть чем-то он потешит себя — знанием, что она хоть немного боли испытала в тот день. Но недостаточно. Хотелось бы долго и жестоко мучить её, пока она не станет молить о смерти, и всё равно не давать ей желаемого.       — Проваливай, тебе здесь не место.       Резкий крик напугал её ещё больше, и она замерла, не решаясь ни подойти, ни уйти из комнаты. Сказитель смотрел угрожающе, стараясь незаметно утереть слёзы. Только не при ней он покажет свою слабость и боль. Не перед той, кто сделает всё возможное, чтобы он испытал ещё больше страданий.       — Чего ты замерла? Проваливай, я тебе сказал! Пришла посмеяться надо мной, и показать, какая ты сильная?       Его крик был полон боли и уязвлённости. Голос треснул на конце фразы, сорвавшись на обиженный шёпот. Зачем она пришла, чего хочет добиться? Всё так же стоит, и смотрит на него, словно впервые увидела. Зарычав, Сказитель встал с кровати, словно торнадо подлетев к ней за долю секунды, и замахиваясь, чтобы ударить её, и Люмин жмурится, уже готовая к вспышке боли от пощёчины, но рука парня проходит насквозь, словно Люмин была бестелесным призраком.       И правда. Дверь всё так же закрыта, и в комнате одна она — без кучи охраны, как обычно. Злоба в его взгляде сменилась удивлением и смутными каплями понимания, которое уже растекалось в его голове липким мёдом, почти заставляя заскулить от безысходности ситуации.       «Это, наверное, сон.»       Сказитель обернулся, закусывая нижнюю губу, и потирая виски пальцами. Мерзкий голос теперь даже в мыслях не оставляет в покое.       — Тц. Когда я переместился в твоё сознание через Хайпасию, кажется, случайно связал нас с тобой. А сейчас мне просто не хватает сил, чтобы заблокировать своё сознание от тебя.       Люмин резко выдохнула, оглядываясь по сторонам, но с опаской возвращая взгляд на Сказителя. Глупая, уже увидела, что ничего он ей сделать не сможет, но продолжает испуганно жаться, сминая низ своего платья. Она так и не сдвинулась с места, а вот Сказитель вернулся в кровать, усаживаясь в позу лотоса и прикрывая глаза, чтобы не видеть её.       «Интересно, я вернусь в своё сознание, когда тело проснётся, или я здесь в ловушке?»       Сказитель знал ответ, но лишь хитро улыбнулся. Пусть потерзается этими мыслями до утра, переживая, что теперь навсегда застряла рядом с ним. Она заслужила хотя бы этой маленькой мести.       Вновь воцарилась тишина, чему бывший Предвестник был очень рад, погружаясь в раздумья о том, что должен делать после того, как наконец сможет покинуть это место. Вернуть своё сердце он не сможет… Слишком маленькая вероятность того, что ему получится без боя выкрасть гнозис у Фатуи, а тягаться с ними сил точно не хватит теперь.       — Я это сделала не потому, что хотела отобрать у тебя сердце и мечту стать архонтом.       Люмин увидела в его глазах то, что не видела почти ни в ком — искреннюю ненависть, граничащую с презрением и желанием убить. Этот взгляд был неприятным. Почти болезненным. Несмотря на всё, что было между ними, Люмин хотелось верить, что он не безнадёжен, и вытащить его из всего хаоса злобы, в котором он погряз с головой.       А ещё она хотела, чтобы он больше никогда не смел смотреть на неё таким взглядом. Хотелось вырвать эту ненависть из глубины его души, бросить на пол и топтаться по ней, пока от неё не останется и следа, и он не поймёт, что это было сделано даже больше ради него, чем ради помощи Нахиде.       Она вступила в бой с ним не для того, чтобы унизить и растоптать — чтобы спасти. Спасти Сумеру, если не весь Тейват, спасти Нахиду от забвения и вечной клетки, конечно, тоже, но больше всего спасти хотелось… Его. Спасти его от самого себя, от того, что он потеряется и станет ведомой учёными куклой. И, архонты, она бы сделала всё возможное, пережила бы любой бой, чтобы оставить ему его сердце, только вот всё это с него и началось. Желая получить обещанную ему божественную власть, он сделал сердце электро архонта эпицентром своего мира, не желая видеть ничего, кроме него. Именно это сыграло с ним злую шутку, заводя в ловушку, подготовленную Дотторе, который, наверняка, просто забавлялся, и учёными, которые погрязли в своём невежестве, думая, что смогут самолично создать замену той, кто изначально должна была ими управлять.       — Я знаю, что я тебе далеко не друг. Но и врагом твоим быть я не желаю.       Сказитель вновь открыл глаза, тяжело вздыхая, и недовольно смотря на Путешественницу. Её мысли звучали в голове быстро и громко, и игнорировать её не получилось бы в любом случае. Внутренний голос шептал, что она, на самом-то деле, права, но… Он об этом думал ещё тогда, когда Дотторе предложил ему всю эту авантюру.       — Тебе никогда не понять, на какие жертвы может пойти тот, у кого отобрали практически всё в жизни. Подчиняться некоторым правилам академии — минимальная плата за то, что я смог бы стать тем, кем должен был быть всегда, с момента своего создания.       — Тебе это не нужно… Смысл быть архонтом, что не имеет и капли свободы? Ты бы смог быть счастливым, живя в таких условиях?       Сказитель тяжело вздохнул, вновь наградив Путешественницу взглядом, полным неприязни. Он понимал — она права. Стать архонтом, что является лишь куклой, напичканной усилителями и искусственными знаниями — совсем не то, о чём он грезил столетиями. Да и страна мудрости в управлении ему была, по большей части, ни к чему. Он лишь хотел… Чувствовать. Жить полноценной жизнью и дышать полной грудью. Иметь сердце. Забыть обо всех страданиях, что были в прошлом, отпустить всю ту боль, что терзала ночами, не давая уснуть, и мучая кошмарами в редкие мгновения, когда усталость всё же перебарывала тяжёлые мысли и усыпляла.       Должно быть, Люмин заметила его сомнения и колебания, потому что уверенно подошла ближе, сев на колени перед кроватью, чтобы видеть лицо Сказителя, и заглянула ему в глаза, поднимая руку, чтобы аккуратно коснуться его щеки.       Он не почувствовал прикосновения физически, но почувствовал всё то, что она хотела этим показать. Первым порывом было накричать на нахалку, показательно отвернувшись, и послав её куда подальше, но он не спешил этого сделать, встречаясь с ней взглядами, словно пытаясь увидеть лицемерие в её глазах. Через несколько секунд он тяжело выдохнул, и прикрыл глаза, стараясь успокоить ураган эмоций. Он был уверен, будь у него сердце — сейчас бы оно колотилось, словно бешенное.       Разум его окрасился пониманием того, что он никогда не был на неё в обиде за то, что она сделала. Он был в обиде на себя за то, что не смог предотвратить всего этого, но винить в этом Люмин — маленькое солнце, которое всегда и всё стремилось сделать правильно и по справедливости — он не мог. В этом вся Путешественница… Она всегда будет спасать всех тех, кто по её мнению прав, рискуя собой. Она всегда будет пытаться помочь даже тем, кто является злом в её глазах. Например, ему самому.       Ему стыдно это признавать, но в тот день, когда он перенёсся в её сознание через Хайпасию, и издевательски спросил, правда ли она о нём беспокоится — он хотел услышать положительный ответ, хотя бы где-то на самом краю подсознания услышать это тихое, едва уловимое «да»…       Девушка согревала его своей тёплой улыбкой, и чёрт, как он мечтал выкинуть Люмин из своей головы, раз за разом стремясь её убить, чтобы точно больше никогда не видеть этих глаз оттенка крепкого терпкого чая из стеклянных колокольчиков, собранных на вершинах самых высоких гор под лучами весеннего солнца, что так и манили своим теплом, угрожая обжечь его почти стёртые чувства. Считать её врагом проще, чем… Кем-то другим.       — Я знаю, что ты не хотела сделать мне больно.       Решиться на эти слова было трудно, но… Когда Сказитель открыл глаза, понял, что сказал их уже в пустоту. Девушки не было рядом с ним. Должно быть, проснулась и вернулась в своё сознание.       «Чёрт. Не вовремя она решила проснуться.»       Сказитель выглянул в окно, закрытое решёткой, заметив лучи восходящего солнца. Люмин всегда просыпается с рассветом, или же её так рано подняли эмоции, которые она испытала во время диалога с ним? Во всяком случае, хорошо, что они провели меньше времени вместе, чем могли бы. Пожалуй, прежде, чем снова говорить с Путешественницей, ему следует немного подумать о том, чего бы хотел он сам, потому что её мысли он услышал. Она не хочет быть ему врагом, и ей была неприятна его неприязнь. Она покорно села перед ним на колени, пытаясь утешить, не считая это унижением. Она… Спасала его.       На лице мелькнула слабая улыбка. Кажется, впервые за очень много лет кто-то что-то делал ради него, стремясь облегчить его боль. И ещё, кажется… Осознание, что кто-то о тебе заботится, вполне могло заменить холодную пустоту внутри на жар живого сердца, пусть и не в буквальном смысле. Возможно, это лучший исход для него, который поможет стать ему счастливым — найти своё собственное солнце, что будет согревать лишь одного его, и никого больше, заполняя этим теплом болезненную дыру в груди? И Люмин… Могла бы стать тем самым солнцем — его личным сердцем.       Раздался скрип открывающейся двери, и Сказитель обернулся. Нахида стояла в дверях, держа корзинку фруктов в руках. Прошлёпав босыми ногами к столу, она поставила корзину на него, запрыгнув на стоящий рядом стул, и каким-то непонятным взглядом оглядела его с головы до ног, после довольно улыбаясь.       — Кажется, сегодня ты в хорошем расположении духа. Приятно видеть улыбку на твоём лице впервые с момента, как ты очнулся. Поделишься тем, что тебя так обрадовало?       Сказитель растерялся. Эта девочка всё время норовила набиться к нему в друзья, упрямо игнорируя все колкости и гадости в свой адрес, лишь немного грустно улыбаясь, и поглаживая его по голове, словно стараясь утихомирить его пылающий гнев, чем обычно распаляла его ещё больше.       Сейчас у него не было настроения хамить ей, а потому он просто взял в руки закатник, раскручивая его на ладони, и в то же время, неожиданно даже для самого себя, рассказывая:       — Сегодня я осознал некоторые важные вещи для себя.       Кажется, Нахида не меньше него удивилась такому откровению со стороны несговорчивого юноши, растерянно посмотрев на него. Интересно, ответит ли, если спросить, что именно он осознал? Быть может, но не сегодня. Стоит дать ему немного времени.       — Нахида.       Впервые он обратился к ней. Дерзко, открыто, в своём стиле. Девочка дружелюбно улыбнулась, показывая, что слушает его со всей возможной внимательностью.       — Приведи ко мне Путешественницу.       Воцарилось молчание. Сказитель продолжал раскручивать в руке закатник, а Нахида разглядывала его лицо, слегка нахмурившись. Вести сюда Люмин… безопасно, потому что столь сильной девушке мало что могут сделать противники любого уровня, что уж говорить о едва живом, ослабленном мальчишке. И всё же странно, что он хочет её увидеть…       — Надеюсь, ты понимаешь, что это возможно лишь в случае, если ты расскажешь, для чего она тебе нужна?       Сказитель обиженно шикнул. Конечно, надеяться, что Нахида позабудет про осторожность, обрадованная его общительностью, не стоило. Сцепив руки в замок, он задумчиво опустил взгляд в пол, решая — соврать, или же сказать правду о том, что девушка посещала его сознание этой ночью. Соврать и наплести что-то было бы в его стиле, но Люмин может рассказать маленькому архонту правду про их установившуюся связь, и богиня в наказание не выполнит его просьбу, как делала это последнюю неделю, когда он отказывался выполнять указания учёной, которая наблюдала за его здоровьем.       Нахида молча ожидала его решения, покачивая ножками, и наблюдая за эмоциями на его лице. За время, пока Куникудзуши находился в бессознательном состоянии, она выяснила многое о нём. С какими целями был создан, почему изгнан, и каким образом был втянут в игры Царицы с Фатуи? И всё, что она для себя решила — то, что не оставит его на произвол судьбы, и поможет ему излечить душевные раны, которые повели его по пути, надиктованному Дотторе с его ужасными экспериментами. Наказывать неразумное, лишённое любви дитя, за то, что он хотел быть любимым если не матерью — хотя бы «своими» людьми в роли божества — было неприемлемо.       Наконец поток мыслей Нахиды прервался тихим, немного неуверенным голосом Сказителя, без подробностей рассказывающего богине о ночном диалоге с Люмин, и причинах, почему хочет увидеть её сейчас. Пусть любопытство съедало архонта мудрости — она с уважением отнеслась к его скрытности, и пообещала привести девушку этим же днём, быстро убежав из его комнаты.       А Скарамучча снова в привычной манере подошёл к окну, рассматривая двор академии и думая — не будет ли его решение ошибочным вновь…