Точка возврата

Чувствуя за спиной жадно-увлеченный взгляд, Тэхен зябко ступает по полу, оставляя за собой мокрые следы. Промокшая насквозь одежда стала в разы холоднее, едва соприкоснувшись с воздухом дома. Ткань липнет, холодя ключицы и живот, подобно зеленым глазам, скользящим по его лопаткам, пояснице и плавно спускающимся ниже, к бедрам. О чем думает Чонгук, идущий за ним следом на расстоянии шести метров, угадать нетрудно, и все же в глубине души, дрожащей не меньше, чем мокрое тело, Тэхен по-детски надеется, что они просто лягут на кровать, спрячутся под теплым одеялом с головой и, нацеловавшись вдоволь — чтобы альфе стало легче, — беспробудно проспят до самого вечера под несмолкаемый шум ветра и дождя. Взгляд сам дергается к настенным часам. «Семь утра». Адреналин сворачивает кровь в тугую пружину. Сейчас, когда в меру властный запах держал за горло, не позволяя рвануть в сторону входной двери, Тэхен перебирал мысли, цепляясь за любую мелочь, лишь бы отвлечься: за холодные капли, стекающие с волос за воротник, за глухой стук дождя по окнам, за звук тикающих часов, за воспоминания, за вопросы — за что угодно, только не за альфу у себя за спиной. Ромул… Черный земной ангел, которого давно не навещал. До слез виноват перед своим сокровищем — обязательно зайдет к нему, как вернется. А может, Ромул уже и не ждет? С разрешения Хосока приударил за белоснежной красавицей Ноэль — и теперь с сердечками в глазах, с охапкой свежей травы в зубах вместо букета цветов, обивает пороги ее стойла, позабыв о хозяине? Влюбленное сердце породистого жеребца — тук-тук, тук-тук, тук-тук… А белая принцесса лишь фыркает недовольно, да грозится копытом по приставучей морде зарядить. Чимин, который куда-то пропал… Казалось, между ним и Юнги что-то происходит глубокое, сложное. Но, видимо, только казалось. Тэхен ему позвонит, обязательно. Но позже. До приема осталось совсем немного, а плана всё нет… Может, Чонгук что-то придумал, а рассказать не успел? Кому принадлежит эта база с их арендованной виллой? Почему на базе никого, кроме них? Надолго ли они здесь застряли? Думал: на два дня. Но с учетом состояния Чонгука — на неделю. По-хорошему, работу бы найти — не может же он вечно сидеть на чужой шее. Желудок прилип к позвоночнику, но аппетита нет. Почему не шумит кондиционер? — Ты слишком громко думаешь. — Короткая усмешка за спиной вырывает омегу из потока путаных мыслей. — И тянешь время. Омега попросил дать ему время, чтобы обтереть свое тело после ванны, — и он его дает. У Чонгука испарина на лбу, мышцы ломит нещадно, в горле — суховей, будто после недельного запоя. В жилах — расплавленный металл, прожигающий русла до дна. Но аромат омеги смягчает симптомы, позволяя крепко стоять на ногах, даже держать голос спокойным и ровным — хоть и с трудом, выжимая из себя спокойствие по капле. Если Тэхен фантастическим образом сбежит, вырвется из-под его неусыпного контроля — Чонгук сдохнет прямо на месте, прежде разнеся виллу к чертям. Он не минуты не выдержит без омеги эту чудовищную пытку. Не тогда, когда прямо сейчас член болезненно воет и требует свое; не тогда, когда науськивающий голос царапает череп: «Возьми его. Возьми сейчас. Возьми силой, если придется». В первый раз, три года назад, было всё проще. Никакого возбуждения, даже мысли о затмевающем запахе. Отлежался в постели с температурой под сорок и швом на шее, с силой ударил пару раз кулаком в дверь, запертую Шином с другой стороны — заперли от греха подальше, чтобы дел «праведных» не натворил. А после, придя в относительную норму, собрал все свои вещи и просто сбежал в шум города — в свою одинокую квартиру неподалеку от работы: без прислуги, без слухов, без шепота за спиной. Унес себя, ублюдка, подальше от близких людей, которых своими же руками чуть на тот свет не отправил. Было стыдно смотреть Шину в глаза. Было больно находиться там, где все еще витал прогорклый аромат Юбина. Было невыносимо отдавать указания Юнги, который оказался на тот момент сильнее его абсолютно во всём. Жаль, что эта сила продлилась недолго — переломив хребет чужому сердцу. — Ты выключил кондиционер? — Тэхен пытается снять непомерно растущее напряжение со своих плеч, которые хотелось обхватить руками и прошептать «Не бойся». Волнение перед неизвестностью билось в груди. — Нет, — спокойно отвечает Чонгук, на дюйм склонив голову к плечу. Ни на мгновение не перестает оценивающим взглядом ласкать фигуру омеги, любуясь каждым изгибом, каждой линией под мокрой тканью. Шагает следом, не нарушая напряженной дистанции, оставляя между ними ровно столько воздуха, чтобы Тэхен чувствовал его присутствие кожей. Дикое влечение эпизодическими волнами накатывает в паху, но Чонгук старается игнорировать его, желая сперва насладиться телом омеги издалека. Дает тому обещанное время. «Возьми его. Возьми силой, если придется». — Значит, Юнги выключил, когда уходил, — кивает себе Тэхен, не замечая, как медленно сжался правый кулак альфы, стоило упомянуть чужое имя. Несмотря на ершистый, неуживчивый характер, Мин умел, и самое важное — хотел заботиться о других, делая это тихо и ненавязчиво. Об этом говорил не только выключенный кондиционер, но и разумно оставленная на комоде черная вещь, на которую упал осторожный взгляд Тэхена — будто свет в конце тоннеля увидел, яркий луч, до которого нужно ещё дотянуться. — Мне зарплату поднять ему за это? — с поразительным спокойствием спрашивает Чонгук, но за обманчивой ровностью явно проступало раздражение. Он был похож на раскаленный добела провод, готовый в любую секунду коротнуть от одного лишь имени, которому места в этих стенах нет. — Я просто предположил, — сквозь зубы произносит Тэхен. Под ребрами жжет неприятно растущее раздражение. — Предполагай тише. Тэхен ничего не отвечает. Борясь с алыми искрами в груди, прикрыв глаза, тихо протяжно выдыхает — успокаивает себя. Его раздражает мокрая одежда; раздражает грубое поведение Чонгука, который, кажется, и правда думает, что имеет на это право; бесит собственная беспомощность и слабость, от которых никакого толку. И почему он родился омегой? Хочется сорвать с себя эту противную мокрую тряпку и вышвырнуть подальше. Руки по наитию тянутся к пуговицам, но Тэхен, нахмурившись, замирает. Не оборачивается, лишь подбородок к плечу поворачивает. — Отвернись. — Чего я там не видел? — уголок губ приподнялся. Чонгук все ещё помнил, как в тесной душевой кабине блуждал руками по красивому телу, смывая с него усталость. Щеки загораются злостью, но Тэхен держится. Пока держится. Стискивает зубы, вжимает язык в нёбо, заставляя себя не сорваться. Доказывать что-то сейчас было бы бессмысленно — его все равно не услышат. Как не слышат наркоманы, оглохшие для здравого смысла, жаждущие лишь одного — получить свою дозу. Решив отложить снятие рубашки, омега подходит к комоду и медленно выдвигает верхний ящик. В его глубине лежат аккуратно свернутые полотенца, пахнущие порошком. Но сейчас он не смотрит на содержимое ящика. Его взгляд по-прежнему направлен чуть выше — туда же, куда и взгляд Чона, позволившего себе на мгновение сместить ракурс внимания, когда Тэхен, ещё недавно так остро желавший вытереться полотенцем, вдруг замешкался, оказавшись совсем рядом со своей целью. Чонгук еле слышно хмыкает уголком губ, ничуть не удивившись вероломному поступку Мина, оставившего на комоде уже известный пистолет-электрошокер. Как же этот мудак бесил его сейчас. До чешущихся кулаков и темного раздражения под ребрами. Но Чон не сомневается: омега никогда не нажмет на курок, как сделал это Мин, — побоится, зажмурится в последний момент. Для Чонгука сейчас шокер всего лишь бесполезная черная игрушка, внушающая Тэхену ложные надежды на право сказать «нет». Иллюзия выбора, подброшенная мудаковатой рукой. Но наблюдать за омегой было любопытно. За его борьбой с самим собой. За тем, как внутри него сталкивались инстинкт самосохранения, стыд, злость и отчаянное желание не уступить. Взгляд возвращается к аппетитным бедрам.

Невыносимо манящий изгиб…

Толкнувшись языком в щеку, не сводя глаз с омеги, Чонгук уверенно тянется рукой за спину через плечо. Быстрым движением снимает с себя мокрую футболку, отшвыривает ее ненужной тряпкой в сторону и делает новый шаг. Вспышка молнии полосует свинцовое небо за панорамным окном, на долю секунды подчеркивая рельефные линии обнаженного торса и грудь, на которой угадываются воспаленные розовые следы — отпечатки электропроводов, немые свидетельства недавней боли. — Ты красивый омега, Тэхен. Я говорил тебе? Бархатно-хриплый голос разрезает тишину, пока Ким, кожей ощущая за спиной неотвратимо приближающиеся шаги, лихорадочно мечется взглядом от пистолета к полотенцу, разрываясь между защитой и жалким укрытием от холода, которого уже почти не чувствует. Выберет пистолет — проиграет альфе, потому что не выстрелит в важный момент. Побоится причинить боль. Рука дрогнет, палец не дожмет курок, и Чонгук это знает слишком хорошо. Выберет полотенце — проиграет себе, даже не попытавшись отстоять собственные границы. Чонгук неспешно сокращает дистанцию, голодным взглядом пожирая ягодицы — представляя, как скоро их раздвинет и проведет между ними языком, украв с притягательных губ жаркий полувздох. Но внимание через секунды любопытно переходит к правой ладони омеги, впившейся в край выдвинутого ящика и, вероятно, мысленно уже потянувшейся к пистолету. Настолько «мучительно тяжелый» выбор у Тэхена, что Чон усмехается про себя. Шаги становятся всё ближе. Сердцебиение — чаще. Тэхен всегда считал Чонгука привлекательным. Сам когда-то, перед сном, в зыбкой темноте своих фантазий представлял, как альфа страстно берет его на простынях. Но в фантазиях всё было безопаснее, с той мягкостью, которую воображение щедро дорисовывало там, где постель рядом оставалась холодной и пустой. Сейчас же всё будет так, как захочет Чонгук. А его стремления были пугающе далеки от нежности — Тэхен был в этом уверен. — Очень красивый, — повторяет альфа. И в этом «очень», произнесенном шепотом, слышится всё: животная похоть, жажда обладания, нежность, смешанная с жестокостью, и что-то первобытное, давно заявившее свои права на это тело. Кончики пальцев пульсируют вулканическим жаром — настолько сильно хочется омегой овладеть. От прозвучавшего ранее комплимента, в котором был скорее намек на лопающееся терпение альфы, пальцы левой руки Тэхена невольно сжались на боковых швах шорт, будто в попытке удержать их на бедрах, все еще помня, как однажды Чонгук уже срывал их с него. Тогда, в особняке, в ду́ше, все было иначе. Тогда Чонгук лишь хотел его проучить, привести в чувства, оторвать нос от экрана ноутбука и заставить вдохнуть жизнь за пределами прокуренной комнаты. Сейчас же в действиях, в тоне, во взгляде не было и намека на пустую угрозу. Лишь тяжелое молчаливое обещание, которое — по желанию омеги или против него — он совсем скоро реализует. Тишина рвется шагами. Взгляд Тэхена всё чаще падает на электрошокер, и Чон знает, почему омега допускает для себя эту смехотворную возможность самозащиты. Боится. Внутренне дрожит до шумного рваного вдоха, слетевшего с губ в тот миг, когда Чонгук, наконец сократив расстояние, опускает ладони на его бока и плавным движением притягивает к себе за тазовые косточки, заставляя прочувствовать слишком близкое, ощутимо твердое давление ширинки на бедра. Обещанное время закончилось. — Я хочу тебя, — грудным шепотом. Зарывшись носом в макушку и прикрыв глаза, альфа делает глубокий спасительный вдох — несдержанно сжав бока, стоило омеге от чужого признания на инстинктах в страхе дернуться вперед. Тэхен боялся не Чонгука. Он боялся его жестокости, неадекватности, с которыми по-настоящему знакомиться ему ещё не приходилось. — Ты делаешь больно, — тихо выдавливает омега, морщась от пальцев, увязших в боках, что давят все глубже, будто хотят проскользнуть между ребер и коснуться органов прямо сквозь живую плоть. — Чонгук, больно, — уже громче, с растущим раздражением. Но альфа продолжает сжимать талию с неконтролируемой грубостью, прижимая к себе. Его омега хочет сбежать. Не выйдет. Глубоко закопавшись в волосы носом, блуждает по ним с прикрытыми веками, вдыхая их соблазнительный аромат, как и запах всего тела. Насыщает легкие упоительными розами. Вводит под кожу свою краткосрочную анестезию. — Не сопротивляйся, и больно не будет. — Я и так не сопротивлялся, пока ты не начал свои звериные повадки!.. — внезапно огрызается Тэхен, у которого кровь от злости запела огненным набатом. Синяки на теле точно останутся. — Ты хотел вырваться. — Не сжимай так, мне больно!.. — Ты хотел вырваться, — непререкаемым тоном повторяет Чон, с нажимом на единственном, что для него сейчас играет большую роль. Омега хотел сбежать. — Я вырываюсь, потому что ты ведешь себя как маньяк! Пусти! — взгляд на пистолет. Еще секунда, и рука точно за ним потянется, несмотря на ранее желание этого не делать. Тэхен уверен, что не успеет его даже коснуться. Чонгук перехватит и со злости сделает еще больнее. — Пусти же! — Я хочу тебя. Злые вскрики разносятся по комнате, но Чонгук их игнорирует. От чужой непокорности только больше распаляется. Боль — зверь, не тот, что призван омегу оберегать, а тот, что готов разорвать девственное тело, — внутри зубы скалит, урчит довольно, когда причин для нежности все меньше становится. Нежность — это про терпение, а у Чона в запасе его осталось критически мало. Омега непослушный, строптивый, его хочется усмирить, и пожестче — так, как требует горящее тело, как требует ломка. «Возьми его. Возьми силой, если придется». — Ты слышишь меня? — снова, как назло, взбрыкнул Тэхен, попытавшись скинуть с талии грубые руки, прилипшие намертво. Запах альфы, подобно шторму за окном, разносится холодной грозовой свежестью с такой силой, что омегу снова морозит. — Убери руки! С меня! Неугомонный омега. Не дает вдоволь собой надышаться. Он ничего ещё не сделал, зачем так кричать? Зачем боль внутри него травит ещё больше? Тэхен, не выдерживая, рвется рукой к электрошокеру раньше, чем мозг успевает включить тормоза, игнорируя мысленный крик «поздно, поздно, все равно поздно». Успевает только кончиками пальцев коснуться холодного пластика, ощутить под ногтем гладкий край, подцепить крошечный шанс, как слышит за спиной: — А вот это… — Чонгук, улыбаясь, первым забирает с комода пистолет. Не целится, даже не поднимает его как следует, просто держит на весу, лениво перехватив за рукоять, демонстрируя омеге с той самой уверенностью человека, у которого слишком много времени и слишком мало сомнений. — …тебе сегодня не пригодится. Плечи крупно вздрагивают, но янтарные глаза не зажмуриваются — не позволяют себе, когда пистолет резко, наотмашь, отлетает в сторону и с тяжелым стуком падает на пол. Звук получается слишком тяжелым. Слишком окончательным. Снова этот крик. — Пусти! — злость кипит в груди, такая едкая, что Тэхену хочется выплюнуть ее альфе прямо в лицо. Чонгук самоуверенно улыбается. Перехватывает тонкие запястья и сковывает их одной рукой возле паха незатихающего Тэхена; пальцы смыкаются грубо, без колебаний, словно он заранее знал, где именно надавить, как именно выкрутить, чтобы Ким дернулся, зашипел сквозь зубы и все равно не смог вырваться. — Чтобы сбежать, тебе придется убить меня, — низко выдыхает альфа в самую раковину уха, так плотно, что слова не слышатся, а чувствуются: они мурашками ползут по шее, заползают за воротник, добираются до позвоночника. — Но ты можешь попытаться. — А после так резко подается корпусом вперед, что Ким, охнув, животом впечатывается в ящик. Дерево врезается в живот, выбивая на мгновение воздух. Ранее выдвинутый ящик от удара с громким стуком задвигается обратно, лишая последних сантиметров свободы. — Не шевелись. — Предостерегающий, осаждающий рык, с опасной хрипотцой. Раздвинуть бы сейчас эти ножки коленом, сорвать чертову ткань с упругих бедер, нагнуть бы рывком, щекой приложив бесячего омегу к поверхности комода, и отодрать в тугую дырку до визга. Драть часами, пока собственная боль не утихнет. И как он только еще держится. Видимо, человеческого в нем куда больше, чем Чонгук сам про себя думал. «Возьми его. Возьми силой, если придется». — Больно! — зло пыхтит Тэхен. Это Чонгуку сейчас больно. Невыносимо. Омега, видимо, совсем выжил из ума. Осмелел, не понимая, к чему альфу буквально подпинывает своим поведением. С огнем играет, себе же хуже делает, но ничего с собой поделать не может. Мысль о том, что в нем видят не человека, а только тело, в которое можно запихнуть член, вызывает обиду и злость. Агрессия и раздражение заставляют забыть, насколько близко Чонгук подошел в эту ночь к пропасти. Сколько сил было вложено Юнги, чтобы темную тварь обратно в клетку заставить заползти. Явно Чон не ради этого разряд в грудь получил, чтобы Тэхен, согласившийся остаться наедине, теперь черную сущность к себе своими криками манил, открывая запертую клетку. Чонгук либо сдастся и снова её, черную, выпустит. Либо голод ломки утолит через насилие. Потому что терпение трещит — громко трещит. На уговоры ни сил, ни времени не остается. — Я же сказал, что мне больно! Ты слышишь меня?! — Замолчи. — Пусти меня! Бесишь! — упрямо продолжает дергаться всем телом Тэхен. Пытается провернуть кисти в его хватке, нащупать хоть миллиметр свободы, выворачивает плечо, цепляется носками за пол, будто сможет оттолкнуться и вырваться одним рывком. — Как же ты меня бесишь! Чонгук трепыханий будто и не чувствует. Правой рукой держит мертвой хваткой запястья, а левой, несмотря на возмущение Тэхена, без усилий тянется к пуговицам на белой рубашке, медленно кончиком носа спускаясь к кромке волос, туда, где под воротником природой давно приготовлено место для его зубов. Крики смолкают, схлопнувшись в один миг. — Что ты делаешь? — замирает Тэхен, опуская взгляд на свои пуговицы, что умением чужих пальцев одна за другой начинают вылетать из петель. Громкий тон вмиг остудился. — Чонгук… что ты делаешь?.. Сердце, то ли все еще от злости, то ли уже от испуга, бешено колотится в унисон с молчанием альфы. Запястья ноют. Чужое возбуждение бесстыдно упирается в ягодицы и, кажется, даже слегка потирается. И только спустя время Тэхен получает немой ответ, почувствовав зябкий холодок, облизнувший его плечи. Все еще держа запястья в плену, Чонгук свободной рукой приспускает рубашку, открывая своему вожделеющему взгляду вид на гладкую спину — только ее верхнюю часть, такую бархатную, красивую — идеальную для того, чтобы ее прокусить. — Чонгук, не надо… — срывается на панический шепот Тэхен, когда осознание врывается в него бешеным сквозняком. Когда запястья сжимают крепче — чтобы точно не вырвался. Когда всем весом, обнаженными грудью и торсом давят, вынуждая чуть склониться над комодом. Когда теплый влажный язык широким мазком тягуче проходит правее седьмого позвонка. Когда слышит еле слышимый стон, сорвавшийся с губ альфы: — Ты нужен мне, Тэхен… Нужен весь. Не вырывайся. — Нет-нет-нет… — глаза расширяются, стоит чему-то острому пройтись по коже — слабо, дразня, но настолько пугающе, что голос вмиг проседает, сердце падает в пятки, а тело застывает в страхе лишний раз дрогнуть. Хочется стать меньше, слиться с полом, только бы увернуться от зубов, вознамерившихся разрушить его жизнь проклятой меткой. — Не надо, пожалуйста, не надо, Чонгук, не надо… «Возьми его. Возьми силой, если придется». Чонгук снова отмахивается от навязчивых мыслей, наблюдая, как от его дыхания по спине и плечам торопливо что-то шепчущего омеги рассыпаются мурашки. Чувствует, как тот, стараясь уйти от зубов, зажмурившись в пугающем ожидании, подгибает колени, будто желая стать ниже ростом. — Чонгук, давай поговорим, просто поговорим, не надо, Чонгук, прошу тебя. А Чонгук просто дышал, водя губами по коже. Крепко и неумолимо удерживал Тэхена в своих объятиях, дыханием касаясь выступивших позвонков, по которым от напряжения поднялся едва заметный пушок. — Ты боишься. Не надо, — хрипло произнес альфа. В тоне ни раздражения, ни торжества. Его спокойный голос казался штилем на фоне сбивчивого, умоляющего шепота. — Стой смирно. Ему, Чонгуку — не ломке — претила чужая боязнь. От страха омеги запах начинал горчить, смешиваясь с терпкими нотками адреналина. Боль усиливалась, не получая чистого природного запаха. И сердце… Собственное сердце, сквозь краткий миг просыпающейся адекватности, невольно начинало колоть в груди непонятным, стягивающим приступом: то ли жалостью, то ли глухим гневом на самого себя из-за того, что он сейчас творил. — Не смей! — крик бьет по ушам, злит рычащую боль. — Не смей… — уже отчаяннее. «Возьми его. Возьми силой, если придется». Навязчивый голос в голове давил, наступая на горло здравому рассудку. Сдавливал ему трахею так, что разум начинал задыхаться, вновь теряя очертания реальности. Боль душила, чтобы здравомыслие не смело мешать. Чтобы не смело пробуждаться. «Возьми его. Возьми силой, если придется». Туман в голове. Выждав мгновение, Чонгук, невзирая на все просьбы, прозвучавшие ранее, резко, без предупреждения, перехватывает омегу крепче и, не давая ни секунды на осмысление, смыкает зубы на его коже без жалости и извинений. Испуганный краткий вскрик проносится по комнате. Тихая боль медленно расползается под кожей. Тэхен не решается больше шевелиться, будто любое движение может заставить альфу сомкнуть челюсти сильнее. Секунды тянутся мучительно долго, превращаясь в маленькую вечность, в которой существовали только чужие зубы на его коже и руки, не оставлявшие ни малейшего шанса отстраниться. Чонгук не спешит размыкать челюсти. Еще какое-то время удерживает омегу, проверяя, насколько послушным стало его тело. И только когда Тэхен, осознавший, чего именно от него ждут, наконец выдавливает сквозь сухое горло: «Я… никуда… не сбегу», — альфа медленно разжимает зубы. Но не отстраняется. А Тэхен дышит-дышит-дышит, внутренне собирая себя по кускам, старательно возвращая дыханию прежний ритм и пытаясь не взбелениться пуще прежнего от острого послевкусия чужой власти. Укус оказался не глубоким, не меткой, но ощутимо болезненным, все еще пульсирующим под кожей, где уже проступали бледные отпечатки чужих зубов. Альфа же, вполне довольный оставленным следом, медленно и собственнически зализывал его, перемежая влажные прикосновения языка мягкими поцелуями. Задержавшись на следе теплыми губами и почувствовав, как омега мелко невольно вздрогнул от паузы, вновь ожидая очередной укус, Чонгук отстранился и неспешно склонился к его уху: — Думаешь, знаешь меня? — произнес он низко, с хладнокровным спокойствием. — Ты еще ничего не видел. Не надо меня злить. Где-то Тэхен уже слышал этот голос: ту же опасную интонацию, ту же угрозу, спрятанную в ровном дыхании. Словно где-то уже встречал его близнеца. — Думаешь, знаешь меня? — Сун Хи склонился ближе. — Ты еще ничего не видел. Нет. Они с Чонгуком не похожи. Не похожи… Тэхен смаргивает абсурдные предположения, и хватка на запястьях внезапно, будто в подтверждение, слабеет. Стоит омеге едва успеть ощутить свободу, как чужие ладони снова ложатся ему на талию. «Опять будет делать больно?..» Но Чонгук, напротив, действует с неожиданно противоречивой мягкостью. Они не похожи. Не похожи. Без усилия оттягивает его от комода, еще секунду назад упиравшегося в колени, и разворачивает лицом к себе. Тэхен не успевает даже вдохнуть, когда его прижимают к деревянному краю теперь уже спиной. На обнаженной талии все те же руки, покрытые венами, пробравшиеся под расстегнутую рубашку. Перед лицом — все те же, казалось, зеленые глаза, которые он помнил, но с заметно полопавшимися капиллярами, и широкая грудь, по которой к торсу из-за жара медленно стекают капли пота. У альфы очень красивое тело. Тэхен солжет, если скажет, что оно его не возбуждает. Кажется, аромат Чона снова путает сознание, пока губы, на которые все это время безотрывно смотрел омега, начинают шевелиться. — Остуди свой пыл. Не провоцируй меня на жестокость, прошу тебя, — глаза в глаза произносит Чонгук с приглушенным поучающим тоном. — Не вынуждай объяснять грубостью то, что ты вполне способен понять словами. Тэхен путается. Не понимает, в какой момент с ним говорит адекватный Чонгук, а в какой — за него говорит темная боль. Чонгук медленно, почти успокаивающе ведет ладонью по талии выше, к ребрам омеги, приподнимая белую ткань — в то время как по его собственному виску скатывается капля пота от нового приступа боли. Но он не показывает этого. Терпит. Старается терпеть, все еще надеясь, что его услышат. Ладони Тэхена касаются его торса — то ли в попытке оттолкнуть, то ли просто из-за тесноты пространства между их телами. Но для Чонгука эти невинные прикосновения ощущаются как остужающая лавина, приносящая долгожданное облегчение. — Я не сделал ничего, чтобы ты так брыкался. Даже пальцем тебя внизу не тронул, несмотря на то, что мне сейчас чертовски плохо, Тэхен. Я не прошу меня жалеть. Но ты должен понять… Чон склоняется ближе, почти к самым губам, не отрывая взгляда и подтверждая каждое слово своим вкрадчивым ровным голосом: — Если ты продолжишь в том же духе, я не ручаюсь за то, что сделаю с тобой. А сделать я могу многое, если сорвусь, — его взгляд медленно опускается к губам омеги и задерживается там на мгновение, от которого воздух перестает поступать в легкие. — Одной меткой ты не отделаешься, уверяю тебя, — произносит тихо, сдержанно, но зловещая угроза открыто скалится в лицо омеги чужими устами — устами боли, дергающей Чонгука за цепь и отдающей ему приказ «К ноге!». Чонгук борется с ней, за ошейник держится и к здравомыслию рвется. Но выходит паршиво. Зеленые глаза вновь смотрят в янтарные, в глубине которых прежняя строптивость и неприступность нехотя остывают, уступая место чему-то более настороженному и послушному. — Ты хочешь воспользоваться моим телом, как вещью, — спустя секунды тишины сдержанно произносит Тэхен. Больше не повышает тон: одного укуса хватило, чтобы голос не лез выше. — Думаешь, мне приятно это осознавать? — Если бы я считал тебя вещью, я бы не вел с тобой беседы. Тэхен не понимает ни его чувств, ни раздирающей изнутри боли. Не понимает, каково это — стать заложником собственной жестокости, собственного тела, внезапно превратившегося в раскаленную клетку. При иных обстоятельствах Чонгук бы обязательно был деликатным и нежным. Но сейчас не выходит. Совсем не выходит. Чон резко хрипит, сгибаясь в плечах, и на короткое мгновение перед глазами вспыхивает мутная, багровая темнота. Боль, пронзает каждый нерв огненной стрелой, срывает с губ надломленный стон и заставляет его опасно качнуться вперед. — Чонгук?.. — растерянно зовет Тэхен, когда альфа, пошатнувшись, чтобы не рухнуть прямо на него, с такой силой вцепляется в край комода ладонями, что костяшки пальцев мгновенно белеют. Вены на руках вздуваются напряженными жгутами; мышцы сводит мучительной дрожью, а в висках нестерпимо пульсирует. Всё тело помнит недавний выброс силы, ту безрассудную мощь, которую он выпустил без остатка, — и теперь, когда аура схлынула, на её месте осталась обжигающая пустота. Пустота, требующая восполнения. Запахом. Близостью. Тэхеном. — Ты должен меня понять, — неожиданно хрипит Чонгук. И это уже не голос, а низкий звук, полный боли, ярости и отчаянной, постыдной мольбы. Его нетерпеливые, напряженные пальцы внезапно ложатся на тонкий шнурок белых шорт вздрогнувшего омеги. Тугой узел кажется упрямым, как последняя преграда между чужим испугом и его собственной пульсирующей болью: в мышцах, в костях, в висках… в паху. Руки не спрашивают разрешения, только грубо, с надломленной поспешностью дергают за шнурок, заставляя легкую ткань туго натянуться на бедрах под резкий вдох Тэхена. — Подожди… — вырывается у омеги одними губами, так слабо и беззвучно, будто все силы разом вытекли из него, не оставив даже жалкого остатка на голос. Перед ним альфа, сорвавший с себя слишком много силы, выжегший себя до основания и теперь держащийся на последнем витке контроля, где инстинкты уже дышат в затылок, а звериное так близко, что грань скоро сотрется окончательно. Тэхен понимает. Правда, понимает. Но страх сильнее понимания. — Чонгук, подожди же… Тихая просьба доходит до альфы сквозь вакуум. Он видит только приоткрытые губы Тэхена, вздрагивающую ямку у горла, тонкую линию ключиц, слишком близкое тело. Запах омеги снова ударяет в голову дурманящим теплом, и боль на миг становится тише. Совсем ненадолго. — Чонгук, послушай… Не слушает. Наваливается на Тэхена всем телом, заставив того еще больнее вжаться позвоночником в острый край комода. Сминает пальцами волосы на его затылке, крепко собирает их в кулак, оттягивает голову назад, открывая для себя тонкую, уязвимую линию шеи, и, склонившись, без промедления жадно, нетерпеливо впивается в кожу губами. Всасывает ее, кусает, зацеловывает. Снова и снова проводит языком по оставленным следам, распаляясь от каждого сорванного с Тэхена звука. Комод дрожит от напора. Омега мычит, скулит, морщится до белых пятен перед глазами, но не столько от боли, сколько от власти, с которой его шею покрывают отметинами, заявляя на него право снова и снова. — Не так грубо, Чонгук… — Не могу, твой запах… — Н-не… так… мх-мх-м… грубо. Альфа, упиваясь вкусом ароматной кожи, продолжает возиться с завязками шорт одной рукой, пока вторая путается в волосах Тэхена. Не замечает или не желает замечать прохладных пальцев, сомкнувшихся на его запястье — не крепко, скорее беззвучно просящих, чтобы сбавил обороты. Не замечает чужой дрожи, потому что внутри него всё уже давно горит не пламенем, а черным, раскаленным до белизны безумием. Каждое движение дается мучительно, каждый вдох обдирает горло изнутри. — Слишком… грубо… — Тэхен упирается ладонями в плечи альфы, больше не отталкивая, лишь пытаясь облегчить давление крупного тела на себя. Кожа у Чонгука очень горячая. — П-полегче… — Не сопротивляйся, пожалуйста, не сопротивляйся, — затуманенно шепчет в перерывах Чонгук, не в силах оторваться от вылизывания шеи. Капля пота стекает по его виску, устремляясь к скуле. — Это не пытка, Тэхен. Пытка только для него. Для Чонгука, тлеющего в жерле вулкана. Не должен… Никогда не должен был выпускать ауру на полную мощь. Не должен был, потому что ослепляла, ожесточала, выламывала изнутри человеческое, превращая его в неумолимое существо — и он это осознавал. Осознавал прямо сейчас, принимая чудовищную расплату за свою ошибку, когда кости изнутри распирало раскаленным металлом.

Больно… Как же ему больно.

«Возьми его. Возьми силой, если придется». Но где-то далеко, в самом глухом углу сознания, все еще теплится живая мысль: он не хочет его заставлять, несмотря на внутренний голос, приказывающий взять омегу побыстрее. Нельзя насиловать. Нельзя. Омега боится, и Чонгук это осознает. Тэхен боится собственной неопытности, чужой силы, чрезмерно пылкого напора. Боится этой слишком взрослой, слишком настоящей близости. Чонгук постарается сделать всё осторожно, даже если сам сойдет от этого с ума — клянется себе. Не обидит. Сделает все, чтобы омеге понравилось. Только… — Прошу, помоги мне… Прошу тебя, Тэ, ты должен меня понять… Прошу тебя… — шепчет Чонгук, словно в бреду, низко, хрипло, с неподдельным надломленным отчаянием, хватаясь за скользкий край адекватности. Пылкие губы мужчины сквозь сбивчивое дыхание смещаются с шеи и распаленно обхватывают ухо, начиная влажно, развратно и мучительно умело ласкать языком: то сминая мочку, то прикусывая ее, то проводя кончиком языка по краю раковины и заставляя кожу Тэхена покрываться мурашками; то полностью обволакивая ушко губами, щекоча до приятной, трепетной дрожи дыханием и теплом слюны. — Ты должен понять… — снова возвращается к шее Чон, цепляясь за близость их тел, за усилившийся в сотни раз аромат роз, за внезапно отзывчивый, короткий стон омеги, когда губы вновь присасываются к коже, как за последнюю возможность не сдохнуть от боли. Призрачный запах дыма от вспыхнувших мостов обнимает сознание Тэхена со всех сторон. Омега судорожно втягивает живот, пытаясь укрыться от собственной уязвимости, от мольбы в чужом голосе, что просил заглушить невыносимую боль. Но всё было напрасно. Дикая роза, добровольно расправляя лепестки, спрятала свои шипы, зазвучав громче на фоне свежего, пронзительного шторма, окутывающего ее со всех сторон. — Не бойся меня, — голос, звучащий как задыхающийся шепот, пропитан страстью. Чонгук с шумным дыханием исследует каждый изгиб шеи омеги, блуждая рукой по его телу. — Я сделаю приятно… Так приятно, что ты не захочешь прекращать. Хочу… Так хочу тебя… — мычит от запаха роз, от сбивчивого дыхания, которое робко начинает идти ему навстречу. Тело Тэхена покорно тает, превращаясь в податливый комок ваты. Внизу живота разливается настойчивое, тягучее тепло, откликаясь скромной влагой между бедер. Неистовое, почти истерическое возбуждение от ласк мужчины сжимает что-то в собственном органе, заставляя его пылать, а кончики пальцев на ногах поджиматься от удовольствия; побуждает поднять руку — крепко впиться пальцами в черные, взмокшие волосы альфы и умоляюще надавить. Прижать эти горячие, страстные губы еще плотнее к своей шее, чтобы вакханалия не утихала, чтобы пытка, ставшая вдруг непомерно сладкой, продолжалась. Ким чувствует каменно-напряженные плечи Чонгука, дрожь в его пальцах и сдержанную грубость дыхания. Чувствует, как альфа из последних сил прикусывает собственную жестокость, чтобы не разорвать его прямо сейчас, как цепляется за остатки разума только ради того, чтобы не причинить ему непоправимого вреда. — Пойми, как сильно я тебя… — не договаривает, издавая болезненный стон. — Только тебя. Как сильно я привязан к твоему запаху. Пойми… меня, — шепчет-шепчет альфа, всё больше теряя самообладание. Карательная вспышка рези вновь проходит по всему телу Чонгука, заставив его болезненно протяжно простонать сквозь плотно сомкнувшиеся губы и зажмуриться до красных пятен перед глазами. — С ума по тебе схожу. Так давно схожу… Загнанное признание отзывается в сердце омеги. Тэхен зажмуривается, будто темнота под веками способна защитить от тихого понимания: он действительно хочет облегчить Чонгуку боль. Тому, кто просит его: «… пожалуйста, помоги». Хочет облегчить чужое мучение не потому, что обязан. Не потому, что заставили. А потому, что этот сильный, опасный альфа, находящийся на грани самоуничтожения, все еще пытается не стать для него чудовищем. Сквозь интенсивно-шумное дыхание, принимая свою капитуляцию, Тэхен, словно сам не верит, что решается это произнести, и, сглотнув ком стыда, с напускным бесстрастием произносит, пока его шею продолжают страстно вылизывать и целовать: — Это ничего не будет значить, — не знает, кого уверяет: себя или альфу. Не осознавая, что спустя время его согласие будет значить слишком многое для одного из них. — Как пожелаешь, — отвечает Чон, сейчас особо не вдумываясь в чужие слова. Терпение трещит. — Просто секс, — акцентирует Тэхен. — Хорошо. — И если я передумаю, ты сразу остановишься. — Не передумаешь, — уверенно хмыкает альфа и с рваным выдохом наконец подцепляет пальцами резинку белых шорт. Омега дает ему желтый свет — не красный, не зеленый, а лишь желтый, не налагающий обязательств, готовый погаснуть в любой момент, если Тэхену что-то не понравится. И все же такой яркий, такой освобождающий. Не удержавшись, Чон мягко прикусывает нежную кожу под ухом, срывая с губ резко вздрогнувшего омеги тихий писк, и одновременно с тонкой тканью нижнего белья начинает стягивать шорты вниз по стройным, гладким ногам. До колен. Ткань сама струится дальше — по щиколоткам, к полу, и бесшумно оседает на нем. Чонгук влажно и настойчиво скользит по нижней губе омеги с немым требованием: «Впусти». Глубже. Ближе. Без остатка. И омега подчиняется. Потому что хочет сам. Прохладные мягкие губы сталкиваются с горячими, властными, покрытыми корочкой; смыкаются с тихим, неприлично откровенным звуком — таким, от которого у Тэхена подгибаются колени, а мир вибрирует, теряя очертания, оставляя лишь осязание жаркого дыхания напротив и чужого рта, который не просит — забирает. Прелюдия манит, заводит Тэхена. Аромат свежего бриза превращается в порыв ветра перед бурей, и холодная морская волна накрывает омегу с головой, не спрашивая, умеет ли он дышать под водой. «Не останавливайся, — вспыхивает у Тэхена в голове, бессвязно, постыдно. — Только не останавливайся». И его будто слышат. Крупные ладони ложатся на обнаженные бедра и тут же сжимают их до отчетливых розовых следов. — Не сдерживайся, — хрипло, в приоткрытые губы выдыхает Чон. И получает незамедлительный отклик на свою настойчивую просьбу. Страсть закипает, захлестывая с головой. Поцелуй становится беспорядочнее: с шумными вздохами, случайными касаниями зубов, рваными стонами, растворяющимися между их ртами и делающими происходящее еще откровеннее. В ненасытных губах, между которыми тянется тонкая ниточка слюны, нет ни осторожности, ни мягкости — только требование, голод и такая свирепая жажда, что воздух между ними рвется на короткие, сбивчивые вдохи. «Такой потрясающий… — проносится в мыслях альфы, когда Тэхен отвечает ему с той же дикостью. — Хочу слышать, как ты стонешь. Как срываешься. Стони, Тэхен. Стони же…». Ягодицы под ладонями ощущаются бархатными, упругими, такими сочными, что не терпится их укусить. И Тэхен стонет — хрипло, протяжно, выдыхая через нос, ощущая власть в этих руках, сминающих его бедра. Он теряется пальцами в волосах альфы, всё грубее сжимая их у корней, цепляясь за пряди так отчаянно, будто это последнее, что у него осталось. Приятный запах мужчины не принуждает — в этом нет нужды, — лишь обволакивает. Омега ярко чувствует его вкус на губах: свежий, настолько свежий, словно в него упала капля ледяного ментола. Их языки встречаются страстно, нетерпеливо, до всполохов перед глазами у обоих, будто каждый пытается занять главенство над другим. Альфа целует так, словно хочет запомнить каждый оттенок его вкуса. Тэхен не уступает. Боль в теле не утихает, но становится терпимее. Мало. Чонгуку все еще мало. «Хочу его, — рычит он в мыслях. — Все еще дьявольски хочу». Альфа, не совладав с порывом, отводит в сторону ягодицу и проводит подушечкой указательного пальца по нетронутому месту, слегка надавливая, вынуждая Тэхена мелко вздрогнуть от внезапного касания, распахнуть глаза и невольно сжаться. — Нет, не сжимайся, — Чонгук на мгновение заглядывает в глаза Тэхена, в глубине которых зародилась искра взволнованности. — Расслабь бедра. Член вот-вот взорвется от одного лишь понимания, насколько омега сейчас влажный, насколько очаровательный в своем волнении. Но мужчина, сдерживаясь, не проникает — пока только гладит пальцем снаружи, разогревает, возбуждает сильнее, вызывая вихрь бабочек в животе Тэхена. — Приятно? — усмехается едва заметно, одним уголком губ, подмечая, как пальцы омеги крепче впиваются в его сильное предплечье, брови болезненно-нежно сходятся, колени пытаются свестись, а с губ срывается тихий стон. Чонгук вновь обезоруживает поцелуем. Линия челюсти заостряется, когда он губами давит сильнее, с каким-то немыслимым сладким надрывом. Втягивает то нижнюю, то верхнюю губу и отпускает лишь на секунду — только затем, чтобы снова накрыть рот омеги своим: еще глубже, еще жаднее, безвыходнее. Начиная настойчивее ласкать Тэхена между ягодиц, интенсивнее массировать узость, дразнить, собирая естественную смазку подушечками пальцев. Аккуратный член омеги, твердея, трется о грубую ткань черных штанов в процессе телодвижений Чонгука, неспособного остановиться в своем исступлении. И не нужно. Тэхен выпутывает лодыжки из шорт, отталкивает их в сторону вместе с бельем — намекает на продолжение. И его слышат без слов. В тот же миг омега теряет опору под стопами, когда с уверенным «Иди сюда» его подхватывают под голые бедра и, вынуждая через мгновение обвить ногами крепкий торс, несут к постели. — Будет еще приятнее, — дают обещание пьянящим шепотом в висок.

***

Тэхен, полностью обнаженный, лежит на животе, пряча лицо в подушке. Пальцы на ногах в удовольствии поджимаются, пока руки отчаянно пытаются ухватиться за плотно натянутую простыню, спасительно сжать её, удержаться хоть за что-то. Но получается лишь процарапать ногтями неровные полосы. Не хватает дыхания, резко обрывающегося каждый раз, стоит кончику чужого языка коснуться самого чувствительного места. — Господи… — сдавленно стонет Тэхен, когда этот дьявольски развратный язык широким, неторопливым движением проходится по шву мошонки. — Б… боже… Жмурится до боли в веках, мычит в подушку, чувствуя пот, выступивший на пояснице, и ощущая, как горячее дыхание вновь касается пульсирующего отверстия, чтобы через мгновение смениться языком. Альфа, еще минутами ранее избавившийся от одежды, мычит, крепче сжимая сочные ягодицы и разводя их шире; открывает полный доступ своему щекочущему дыханию, своим губам, с влажным звуком присасывающимся к розовой, невинной коже, своему языку, которым хочется протолкнуться глубже, распробовать омегу изнутри, собрать каждую каплю его возбуждения. Простынь под торсом уже промокла насквозь. Смуглая спина мужчины блестит от пота, вызванного слишком сильным возбуждением, но Чон не переходит к следующему шагу своих ласк. Он не сдвинется с места, пока не насытится вкусом омеги — тем самым вкусом, от которого собственный член жалобно стонет, давно умоляя хозяина провести грубой, плотно сжатой в кольцо ладонью по всей длине, вогнать его в омегу одним толчком и кончить. Нет, не сейчас. Чонгук не кончит, пока Тэхен не содрогнется всем телом. Не прекратит разогревать омегу, который предательски старается отстраниться от непривычных ласк, заставляющих его сгорать со стыда. — Расслабь, — пальцы Чона грубее впиваются в напрягшиеся половинки, пресекая очередную попытку омеги сжаться, уклониться от слишком откровенного языка, проникающего внутрь. — Я хочу вылизать тебя. «Замолчи!..» — стыдливый писк рвется наружу, но Тэхен лишь сильнее вжимается лицом в подушку и, рвано дыша, все-таки расслабляет бедра. Позволяет альфе влажным теплым языком настойчиво проникать глубже, мягко раскрывать тугой вход и вылизывать так, словно он истекает не природной смазкой, а цветочным медом. Смазка смешивается со слюной, медленно стекающей по мошонке, пачкая простыню темными пятнами. Между бедер невыносимо мокро. Так мокро, что Тэхену хочется провалиться сквозь фундамент виллы, спрятаться от громких хлюпающих звуков, от которых у него горит лицо. От этого вида, когда за его спиной различима только черная двигающаяся макушка, упрямо склонившаяся ниже. От языка, уже попеременно начинающего сменяться пальцем. Безумие. — Тише, — хмыкает Чон, стоит по фалангу беспрепятственно проникнуть в дернувшегося вперед омегу. — Не убегай, — палец неспешно, поступательно толкается в горячую тесноту, сковавшую его со всех сторон. — Такой влажный… Под чужой прерывистый вздох, выходящий из горла омеги в такт проникновению, альфа ни на миг не отрывает взгляда от дырочки, из которой вместе с полувыходящим пальцем вытекает капелька смазки. Член болезненно пульсирует, возбуждение рвет на части низ живота, кровь закипает с новой силой, начиная отбивать тяжелой дробью в голове. — Хочу тебя глубже, — резкий несдержанный выдох. Тэхен не успевает сориентироваться, когда чувствует резкую пустоту внутри, а после тяжелое мокрое от пота тело, накрывшее его сверху и вдавившее плотнее в матрас. — Чонг… — Все хорошо, — перебивает испуганный голос альфа, прижимаясь грудью к чужим лопаткам плотнее. — Не бойся, — успокаивающе шепчет на ухо. Не давит всем весом, опираясь на локоть. — Только не вырывайся. Тэхен не знает как не вырываться, как успокоиться и расслабиться, когда его грудью и торсом прижимают к постели, вероятно, чтобы сильно не дергался, когда тяжело дышат, зарываясь носом в волосы, и просовывают руку между их телами, к ягодицам. Омега и не рассчитывал на нежность в нынешнем состоянии Чонгука. Так проще не думать, не привязываться. Идеальное оправдание. — Я хочу тебя глубже, Тэхен, — повторяется Чон, медленно начиная вводить средний палец в омегу. Под участившиеся дыхание Кима и его тонкий болезненный стон продолжает медленно скользить по горячей смазке внутрь все глубже и глубже, постепенно растягивая проход. — Расслабь попу, ну же, — просит, когда встречает сопротивление, слишком сильно сомкнувшиеся вокруг вошедшего наполовину пальца. — Ты делаешь себе больно, сжимаясь, — объясняет мужчина. Но Тэхен не слушает, стягивает стенки сильнее, неспособный договориться с собственным телом. У него кружится голова, ноги немеют, а живот сводит в странном противоречивом ощущении, когда альфа, невзирая на сопротивление, уверенно движется глубже, массирует упрямое тесное пространство по спирали, начиная пахом совершать неспешные, поступательные телодвижения, все еще сдерживая себя там, где инстинкт требует большего. Сейчас движения пахом, сдавленные стоны омеги, его пальчики впившиеся в край подушки, — все это так обманчиво похоже на настоящий секс — ровно настолько, чтобы разум ухватился за эту иллюзию и поверил в нее. Чонгук не может ворваться в омегу сейчас, но ему необходимо хотя бы призрачное подобие близости — слабая имитация того, чего требует тело, чтобы обмануть собственный инстинкт, жаждущий грубости, резкости и полного обладания. — Глуб…боко… — ноет Тэхен, и шевелит бедрами, желая отстраниться. Только некуда. Его вжимают в матрас, продолжая растягивать. Чонгук удивлен, но молчит. Разве это глубоко? А если бы это был не палец, а его член?.. Не отвечает и тогда, когда омега вновь канючит и просит вытащить. Только дышать тяжелее начинает уже куда-то в шею стонущего Тэхена, и проникновение по нарастающей ускорять, чувствуя, что в своем состоянии способен омегу порвать. — Ты такой мокрый, Тэ, — возбуждённо тянет Чонгук, проталкивая палец на максимальную длину, вызывая резкий громкий вдох. Тело омеги точно бы подскочило на постели, если бы его не прижимала груда мышц. — Слишк… мх-мх-м… быстро, — задушено всхлипывает Тэхен, слыша громкое частое хлюпанье, чувствуя уже более грубое несдержанное проникновение. — Чон… гук… — Я хочу глубже. — Слишком… Это… слишком. Все же замедлившись, Чонгук целует омегу в плечо, и резко лишает его своей мужской тяжести. Со слышимым чпоком вынимает палец и, поцеловав в лопатку, произносит: — Ляг на бок. Тэхен, потерявшийся в ранних ощущениях, теряется, не понимая, чего от него хотят. Продолжает лежать бревнышком, лишь слегка отрывая лицо от подушки, пока чужие руки сами не помогают ему принять нужную позу. Чонгук ложится рядом и просовывает одну руку под голову омеги, пристраиваясь сзади. — Прикоснись к себе, — с хрипотцой шепчет Чон, горячим дыханием касаясь уха. — Что?.. — Тэхен сглатывает, не понимая. Ладонь той руки, что все ещё лежит у него под головой, ложится на тонкое горло, лишь слегка сжимая. Слишком слегка. Тэхен чувствует каждый палец, теплую тяжесть ладони, чужой пульс рядом со своим, и ему парадоксально хочется не этого аккуратного намека, а крепче, чтобы не пришлось додумывать, чтобы дыхание сбилось по-настоящему. Чонгук касается кончиком носа щеки, обнаженным торсом вплотную прижимается к спине, без зазора, и повторяет у самого уха, низким приказывающим голосом: — Прикоснись к себе. На этот раз Тэхен понимает как-то инстинктивно. Стоит ладони обхватить собственное возбуждение, как по левой ягодице прилетает обжигающий шлепок, выверенный до злости, оставляющий на коже красный след. — Ты снова напрягаешься. Чон держит Тэхена за горло: не душит, не ломает, только прижимает к себе крепче, удерживая на месте, заставляя чувствовать каждый палец, каждую границу дозволенного. И от этого у Тэхена внутри всё противно, сладко сводит — не от страха даже, а от того, что Чонгук понимает слишком хорошо. Видит, где нужно надавить, где придержать, где сделать больно ровно настолько, чтобы омега перестал притворяться, будто ему это не нравится. Чонгук вдыхает аромат его волос, собирает смазку между бедер четырьмя пальцами. Растирает влагу по среднему и безымянному, а после подставляет их к туго сжавшемуся входу. — Расслабь, — настойчиво приказывает. Сколько раз за сегодня он это повторит? — Впусти меня. — Я не смогу… — быстро тараторит Тэхен, распахивая испуганно глаза и попытавшись отстраниться, но Чонгук крепче давит на шею, не душит, остепеняет. Гасит эту паническую попытку сбежать от собственного желания. Удерживает, как держат зверька со сломанным инстинктом самосохранения: аккуратно, но так, чтобы не вырвался. — Не сможешь что? — Принять их, — выдыхает Ким, чувствуя два пальца, давящих на вход. — Ты достаточно возбужден, — целуют его в взмокший висок. — Давай, Тэ. Погладь себя. — Ты обещал остановиться, если я попрошу… — выдыхает Тэхен. — Тогда проси. Чонгук не ждёт ответа, сразу обхватывает губами ушко и параллельно начинает давить на вход, постепенно проникая, по миллиметру. — Проси же, — без улыбки, с шумным дыханием лаская ушную раковину, прекрасно понимая, что его не попросят. Уже нет, когда Тэхен, прикрыв глаза, проводит собственной ладонью по своему члену, касается головки и давит большим пальцем на нее, размазывая каплю предэякулята. Омега знает, как с собой обращаться. Уже пробовал способы самоудовлетворения, представляя лицо того, кто прямо сейчас прижимается к нему сзади, умело возбуждает, лаская ухо языком, пленяет разум свежим ароматом и мычанием — мужским сдержанным стоном, доказывающим насколько Тэхен привлекателен, насколько возбуждает. Два пальца неспешно погружаются внутрь, срывая с губ омеги тихое мычание, вынуждая плотнее обхватить свой член и начать усиленно себя возбуждать — до той самой степени, когда наслаждение притупит неприятные ощущения от растягивания. — Вот та-ак, — удовлетворенно шепчет Чон. — Если бы ты знал, как внутри тебя горячо. Время течет предательски медленно. Слишком медленно для того, в чьих мышцах все ещё воет боль. Комната, погруженная в сумерки грозовой погоды, слушает прерывистые поскуливания и тяжелое дыхание. Стены впитывают каждый короткий вдох, сорванный на краю, там, где уже поздно притворяться, что кто-то из них хочет остановиться. — Ш-ш-ш, — спустя мучительно долгие минуты успокаивает альфа, кончиком носа медленно ведя по щеке, уже войдя пальцами в омегу на всю длину и умело растянув, расслабив, вызвав податливость тугих стенок. Тэхен учащенно дышит с выступившим потом на лбу: то ли старательно пытаясь довести себя до оргазма, то ли от двух мужских пальцев, подозрительно напористо начинающих проникать в него. — Чонгук?.. — морщится Ким, когда скорость проникновения нарастает. — Ты… — Я ускорюсь, — перебивают. Тэхен чувствует, как хватка на горле неожиданно усиливается, как тело вытягивается в струну, как только в проход начинают даже не входить, а вдалбливаться — грубо, быстро, лишая воздуха и любых попыток вырваться, зажимая его ноги своими. Вскрик сам срывается с губ от чрезмерно активной стимуляции. Смазка грязно хлюпает. Тэхен то ли стонет, то ли всхлипывает, сжимая глаза до мушек и сдавливая ладонью свое возбуждение. Не может двигать рукой дальше, не может сосредоточиться. — М… медленнее… п…пож…жалуйста Чонгук не замедляется, держит крепче, долбит пальцами до звезд, представляя, как полноценно имеет омегу членом. Тэхен должен получить оргазм и поскорее. Терпение альфы на волоске. — Чон…гук… Сказать «хватит» почему-то язык не поворачивается, просьба кажется чужой, не его вовсе, будто кто-то другой подсовывает ее изнутри, а Тэхен упрямо сжимает зубы и не берет. Мазохистическое удовольствие от этой власти над ним путает мысли, сбивает дыхание, распускается под кожей тем самым неправильным жаром, от которого должно бы передернуть, но вместо этого хочется только сильнее, без этой жалкой осторожности. Колющие, слегка болезненные ощущения, с которыми Тэхену еще никогда не доводилось сталкиваться, мелкими, сладко-злыми иголочками рассыпаются по гладким стенкам, цепляясь за каждый нерв, устремляясь к бедрам и несясь дальше — по коленям, по голеням, достигая крепко поджавшихся пальцев на ногах, словно тело перетягивают тугими веревками, заставляя его молчать и одновременно просить без слов. Ему должно бы хотеться мягче, бережнее, спокойнее, но тело предательски тянется навстречу именно этой резкости, этому напору, этой уверенности чужой власти. Тело отвечает само, сбивчиво, не спрашивая разрешения, и от этого еще стыднее, еще жарче внутри. Чонгук улыбается довольно, чувствуя, как омега становится податливее, как резко в нем стало безумно влажно, гораздо мокрее, чем было вначале. «Ему нравится» — самодовольно мелькает у альфы в мыслях. Его омега возбужден, взвинчен до предела и готов кончить лишь от двух пальцев, просто еще не понял этого. — Не… могу… — выдавливает Тэхен сквозь заполошное дыхание. — Больше… не могу… — Тогда кончай, — альфа утыкается лбом в висок Кима, сжимая крепко зубы. Не способный прикоснуться к собственному органу, так как руки заняты. — Я… — Тэхен сжимает ладонью свой член крепко, слишком крепко, как не делал этого никогда. Чувствует тепло, ползущее по стволу. — Я… — Кончай, — рычит Чонгук, чувствуя, что омега на грани. Запах роз не окутывает, он его топит, погружая на беспросветное дно. В ушах пульсирующий шум, в теле лава, обжигающая мышцы. Толчок глубже, резче. — Я сказал: кончай. И от этого хриплого, властного, уже совершенно не сдерживаемого голоса тело омеги, под громыхнувшее небо за окном, крупно содрогается, дергается в крепкой безопасной хватке, будто сама буря прошивает его насквозь, разбивая изнутри все, что держалось на отрицании. С губ Тэхена срывается долгий, протяжный стон — такой, какого он никогда прежде от себя не слышал. Сколько бы он ни трогал себя под одеялом, сколько бы ни представлял лицо Чонгука в одинокой комнате, стискивая зубы и злясь на собственную слабость, — все пыль. Нелепая пыль, рассыпавшаяся от первого же настоящего прикосновения. Живое дыхание, реальные руки, голос, губы, жар чужого тела рядом — всё это не могло сравниться с убогой искусственной попыткой их заменить. Вся ладонь в чем-то липком, и Тэхен не соображает, в чем именно. Веки отказываются приподниматься. Мышцы — мягкая вата, тающая от приятной слабости, окутавшей тело. Не хочется шевелиться. Лень даже дышать — ровно и осознанно, пока альфа постепенно ослабляет хватку: сначала на шее, затем на ногах. Больше не удерживает. Меняет позицию. Тэхен сквозь туманную дымку в голове спустя недолгое время чувствует, как его, покрытого потом, беспомощного в своем разнеженном состоянии, переворачивают на спину, как сгибают его ноги в коленях, широко расставляя. Но вместо того, чтобы тут же нависнуть сверху, задерживаются ниже. Горячая ладонь оглаживает щиколотку, чтобы после с неожиданной мягкостью смениться губами, коснувшимися подъема стопы, следом — пальчиков. Один поцелуй. Второй. Омеге сложно сосредоточиться на чем-то одном, когда губы томительно-нежно вновь плывут по лодыжке. К голени. К колену. После кончиком языка по животу. По груди. Задерживаясь там ненадолго, уделяя особое внимание чувствительным соскам, которые то прикусывают, то всасывают, то дразнят, щекоча внутри каждый нерв. Чонгук оставляет на коже влажные следы везде, где только может, сам получая удовольствие от аромата роз, остающегося на языке. У Тэхена все расплывается в смазанное пятно: собственное дыхание, стоны, тяжесть в конечностях, эти прикосновения, от которых внутри заново разливается навязчивый жар. Он не знает, сколько проходит времени. Минуты? Полчаса? Когда тяжелая тень, пахнущая свежестью, солью и чем-то до безобразия возбуждающим, нависает над ним, вклиниваясь между ног. Ставит руки по бокам от его головы, запирая пространство, и утягивает его пересохшие губы в требовательный, умопомрачительный поцелуй, такой глубокий, будто из него собираются вытянуть не только дыхание, но и остатки жизни; прежде успев прошептать: — Больно почти не будет. Почти. — Мх-м-м-м… — не в силах что-либо произнести из-за настойчивых губ, крадущих его дыхание, омега в мгновение морщится и мычит в поцелуй сквозь зыбкую пустоту в голове. Упирается ладонями в напряженный торс Чонгука, когда тот, протолкнув головку, игнорируя слабое сопротивление, продолжает плавно входить, насильно расширяя влажные стенки. Латекс ранее надетого презерватива слегка натирает нежный вход. Пальцы омеги отталкивают, скользя по обнаженному мокрому от пота прессу, оставляя алые полосы от ногтей. Чонгук отвечает коротким выдохом, проталкиваясь глубже. Но не мягче. И Тэхен ненавидит, как отчаянно его тело понимает этот ритм. Чонгук дорвался и уже не остановится, сколько бы омега ни пытался отползти, заламывая брови от болезненно-приятных ощущений, сколько бы ни старался о чем-то взмолиться сквозь подавляющий поцелуй. — Не отталкивай меня, — шепчет Чон, лишь на несколько мгновений прекратив терзать чужие губы и остановившись в проникновении. Мягко перехватывает одну руку, упирающуюся в его торс, и кладет рядом с головой омеги, крепко, но без явной боли прижимая к постели. — Не сопротивляйся. Я сделаю тебе хорошо. — Больн… ах-х-х!.. — вскрикивает Тэхен, когда Чон, навалившись на него всем своим весом, вновь застигая врасплох страстным поцелуем, входит слитным грубым рывком. Омега вздрагивает всем телом, словно его проткнули раскаленным стержнем. Пятки скользят по смятому белью, а спина сама выгибается от этого острого, непривычного давления, которое расползается внутри режущей волной. Член гораздо шире и длиннее двух пальцев, от чего боль ощущается слишком реально, до звона в ушах, до дрожи в коленях, до мерзкого желания одновременно врезать Чону в грудь и по-звериному впиться в его спину пальцами, потребовав, чтобы сделал уже что-нибудь, и в то же время чтобы не смел шевелиться. — Тише. Все хорошо, — успокаивает альфа, губами сцеловывая первую слезинку, скатившуюся с уголка глаза. Понимание, что Тэхен теперь полностью его, зарождает хрупкую нежность в сердце, несмотря на воющую внутри боль. Вот только омега быть его — не намерен. — Не вздумай сейчас делать вид, что ты аккуратный, — все еще с дрожью поскуливает Тэхен, чувствуя, как мужчина начинает поступательные неспешные движения внутри горящих стенок. Омега, морщась, цепляется за тонкую нить в голове — это всего лишь секс, не обязывающий ни к чему. Когда-нибудь первый раз должен был случиться. Он ничего не будет для него значить. Абсолютно ничего. — Даже не собирался, — коротко усмехается Чон, а самому не до смеха. Глупо, наверное, но внутри что-то неприятно сжимается. Нелогичная, неуместная обида колет в горле острым концом. Чонгук знает, что не должен ждать теплых слов. Но почему тогда от этого «не вздумай сейчас делать вид…» внутри все холодеет? Он — первый мужчина у омеги. По согласию. Так почему в чужом сердце столько режущего льда, до крови царапающего его собственное? А Тэхен не знает, почему Чонгук замер и смотрит ему в глаза. Смотрит долго, будто пытается прочесть в них что-то честное и уязвимое. — Возьми меня, — уверенно шепчет Ким, чтобы прекратить эту пытку молчанием. Уверенный в том, что Чонгуку нужно исключительно его тело, чтобы пережить этот приступ боли, выжечь из себя напряжение хоть на время, Тэхен не позволит себе привязаться к этому альфе. Только не из-за того, что его член один раз в нем побывал. — Возьми так, как хотел, — больше не боится. Куда страшнее оказывается мысль, что Чонгук может быть осторожным. Мягким. Бережным. Таким, к кому потом невозможно будет не потянуться. — Чего ты смотришь? — почти рычит. — Располагай мной, как желал. Чужие слова показались Чону унизительными. — Не говори так со мной, — Чонгук не верит в то, что видит в чужом взгляде — там нет страха, нет невинности, только провокация и вызов. — Я невольно могу сделать больно, Тэ… — опасно-предупреждающим тоном. — Так сделай, — шипя, добивает. Сам впивается в губы Чонгука, давя на звериные инстинкты, на то темное, что в альфе давно кипит. Пусть сорвется, пусть вытрахает из него все, включая эти постылые мысли, что между ними может быть что-то большее, чем… Мазохист. Бешенство забурлило в альфе с новой силой, но уже не от боли — от злости. Черной злости, плюющей ему в лицо надменной презрительной улыбкой и тихо шепчущей: «Ты для него — ничто». И хуже всего было то, что он почти купился. Не на сами слова, а на то, с какой поразительной легкостью Тэхен их швырял. Бросал в лицо так непринужденно, будто стряхивал с пальцев пепел его имени. Нарочно резал по живому, чтобы альфа сорвался, захлебнулся собственной яростью, потерял лицо и стал тем самым беспринципным животным, за которым потом можно будет спрятать правду. Все то, что Тэхен так отчаянно запирал в груди — в своей одинокой комнате без окон. И это злило еще сильнее. Потому что Тэхен врал. Чонгук не был ничем.

Уже нет.

Злясь на лживый холод омеги, Чон срывается. Берет. Отталкивает целующего омегу от себя. Без осторожности рывком выходит из него, сорвав болезненное шипение. Резким грубым движением переворачивает на живот и наваливается всем телом, раздвигая чужие ноги, не замечая промелькнувший испуг в ранее решительном взгляде. — Хочешь, чтобы я отымел тебя по жесткому, да? — зло шипит сквозь зубы на ухо, плотно закрывая омеге рот ладонью. — Без обязательств? — пристраивает член ко входу, который спустя мгновения будет истязать дьявольски-бешеными толчками. Жестокий немигающий взгляд направлен куда-то в стену. — Так хочешь этого? Тэхен хочет, чтобы его взяли без чувств? Он возьмет. — Будь по-твоему. Член врывается в узость на всю длину, не жалея. Острый задавленный вскрик исчезает в ладони, крепко и холодно прижимающейся к губам. — Не кричи, — рычит Чон, смотря только в стену, срываясь на беспощадный ритм. — Ты сам этого хотел.

***

Кабинет вокруг завален горами дел, стопками неподписанных постановлений и тусклым канцелярским хаосом. — Старший следователь Кан, что на этот раз? — устало произносит пожилой судья, не отрываясь от бумаги и удерживая ручку над строкой, словно все еще надеется найти в ней основание, позволяющее отложить остальные дела. Перевернув лист и пробежав глазами по следующей строке, он наконец чуть приподнимает брови. — Ходатайство об обыске? Серьезно? — Конфиденциальный источник сообщил сведения, полученные от лица, имеющего доступ в особняк. По этим данным, оружие может находиться в кабинете Чон Чонгука: на книжном стеллаже, в фолианте с кожаным переплетом. Речь идет о старинной книге, туго перетянутой ремешком, с небольшим замком на обложке. Достаточно приметной, чтобы ее не спутали с остальными. Нам нужно это проверить, — рапортует Кан, стоя неподвижно напротив стола и лишь чуть сильнее сжимая пальцы на краю папки. — Баллистика подтвердила: обе жертвы убиты из одного ствола. Судья наконец аккуратно откладывает ручку и поднимает взгляд. — Кан, мы с вами работаем не первый год, — тяжело вздыхая, судья Чхве откидывается на спинку кресла. — Я вас уважаю, но давайте без джентльменских игр. Чон Чонгук чист. У него нет судимостей, он платит налоги, его бизнес под сотней камер. Этот пистолет вполне может оказаться его личным зарегистрированным оружием, которое он хранит у себя в целях самозащиты. Врагов у него, как вы понимаете, достаточно. — Может, — спокойно соглашается Кан. — Но, господин Чхве, двое убитых работали на Чона. Его личные телохранители. Они не увольнялись, не уходили из службы и не числились в розыске. Просто в один день их нашли мертвыми, с тремя сумками наличных и билетами на рейс в другую страну. — Сбежать собирались? — хмурится судья, чуть подаваясь вперед и сцепляя пальцы на животе. — Да, — кивает Кан, выдержав короткую паузу. — С деньгами, которые явно не принадлежали им. Возможно, они украли их у босса. Возможно, знали что-то, за что готовы были получить плату. Чон Чонгук — человек жесткий, это ни для кого не секрет. Если он узнал, что его собственные люди его предали, у него была причина их убрать. — Ладно… допустим, мотив есть, — Чхве трет переносицу, на секунду прикрывая глаза, словно пытается отогнать головную боль вместе с этим делом. Затем продолжает уже с явной ноткой сомнения: — То самое оружие якобы у него. Но информатор… Вы понимаете, как это шатко? — Понимаю, — отвечает Кан. — Поэтому мы проверили не саму книгу и не оружие. Мы проверили детали, которые можно было подтвердить без прямого контакта с домом Чона. Судья чуть приподнимает бровь. — И как же вы проверили? — Не через камеры, если вы об этом, — спокойно произносит Кан. — Мы не запрашивали внутреннюю систему наблюдения и не связывались с его службой безопасности. Любой такой запрос мог бы засветить интерес следствия раньше, чем мы получили бы санкцию. Чхве молчит, но взгляд становится внимательнее. — В материалах налоговой оценки имущества указана внутренняя опись кабинета, — продолжает следователь. — Там фигурирует книжный стеллаж из темного дуба. Кроме того, планировка помещения совпадает с описанием источника. Это не та информация, которую легко угадать. — Все еще мало, — упорствует судья. — Мало для обвинения, — не спорит Кан. — Но достаточно для проверки. Мы не утверждаем, что пистолет уже найден. Мы утверждаем, что есть конкретное место, конкретное описание и связь с двумя убийствами, совершенными из одного и того же оружия. Чхве медленно выдыхает, вновь опуская взгляд на папку. — Вы просите меня разрешить обыск в доме человека, который даже не фигурирует в деле официальным подозреваемым. — Понимаю. Но у меня есть гильзы, есть пули, есть указание на место, — спокойно продолжает продавливать Кан, стоя все так же ровно, хотя терпение уже начинает лопаться. Пальцы, сжимающие папку, белеют у костяшек. Ему необходимо поскорее закрыть это дело — именно так, как было велено. Кан знал, как должна выглядеть эта постановка. Знал, где именно обнаружат книгу. Знал, что внутри найдут именно то, что нужно. И знал, как подать это судье: не как подброшенную улику, пахнущую чужими руками и поспешностью, а как результат своевременной информации и грамотной проверки, проведённой без лишнего шума, но с нужной долей уверенности. Главное — не переиграть. Всё должно было выглядеть естественно: как совпадение, как неизбежный ход следствия, где каждый поворот будто бы случился сам собой. Только тогда идеальная схема могла остаться идеальной. Только тогда он получит вторую часть своего гонорара за липовое дело, так тонко и виртуозно продуманного младшим членом семьи Ким. — Если я проигнорирую наводку, а завтра ствол всплывет в другом деле — меня спросят, почему я не проверил, — продолжил говорить Кан. — То есть вы действуете по принципу «лучше перебдеть»? — усмехается судья с горькой усталостью человека, видевшего слишком много таких историй и слишком хорошо знающего, чем они обычно заканчиваются. — Я действую по процедуре, — голос Кана звучит спокойно, без лишней злости и без попытки понравиться. — Подпишите ордер — я проверю. Не найду — уйду с извинениями и составлю акт. Чхве берет ручку и вертит ее в пальцах, взвешивая решение. Колпачок тихо щелкает о ноготь. Судья отвечает не сразу. Снова опускает взгляд к ходатайству, пробегает глазами по строкам, задерживается на формулировках и пару раз хмыкает, думая о чем-то своем. В ожидающей тишине кабинета на мгновение слышится, как где-то за стеной приглушенно хлопает дверь. Верхним листом лежит черно-белая фотография альфы с собранным, прямым взглядом. Чхве подцепляет фото кончиком пальца и сдвигает в сторону. Под ним — рапорты, строчки, выстроенные одна за другой: время, место, протоколы осмотра. Всё выглядит слишком аккуратно. В этом деле вообще слишком много порядка, который появляется там, где заранее знают, куда нужно прийти. Слишком много тумана для ордера и слишком много крови для того, чтобы просто закрыть папку. — У вас там написано: «в ходе оперативных мероприятий получены сведения о возможном хранении огнестрельного оружия». Слабо, Кан, — спустя время произносит судья, поднимая глаза. — Формально — можно было бы зацепиться. Но я не люблю подписывать такие вещи на одном дыхании, особенно когда речь идет о Чон Чонгуке. Кан молчит, давая судье выговориться, но Чхве не спешит продолжать, снова опуская взгляд к бумагам. Палец замирает на краю листа, и судья поднимает голову уже с более цепким выражением. — Кстати, Кан. Я посмотрел, кто изначально вел это направление, — Чхве чуть наклоняет голову, разглядывая Кана поверх очков. — Минсок, верно? Младший следователь. Толковый парень, я помню его по прошлому делу. Почему он отписался? Я вижу в материалах, что он передал дело тебе лично, без объяснения причин. — Сказал, что не видит перспектив. — Не видит перспектив, — тянет Чхве с едва заметной усмешкой. — Или не видит чистоты? — Он молодой, — отвечает Кан, чуть пожав плечами. — Решил, что тут слишком много политики. Попросил перевода на другой участок. — И вы позволили. — Я не стал его держать. Если человек не хочет работать, заставлять бесполезно. — А вы, значит, взялись, — негромко хмыкает судья. — Лично. Не по распределению. По просьбе генерала Вана. Кан замирает всего на секунду, но эта секунда не ускользает от внимательного Чхве. — Генерал Ван обратился ко мне напрямую, — наконец ровно отвечает следователь, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Сказал, что дело требует особого подхода. — Особого подхода, — повторяет Чхве с понимающей, профессиональной усмешкой. — Генерал Ван… он ведь редко просит лично. А если просит… значит, ему нужно, чтобы дело закрыли определенным образом. — Ваша честь, — начинает Кан, но Чхве поднимает руку, останавливая его. — Я не обвиняю, Кан. Я просто собираю информацию. Младший отказался, потому что почувствовал что-то нечистое. Ты взялся по просьбе генерала, который выше нас обоих. И теперь приходишь ко мне с ордером на обыск в особняке известного человека на основании сведений от какого-то источника. Ты правда думаешь, что я не замечу, как это выглядит со стороны? — смотрит на следователя долгим, испытующим взглядом. — Ваша честь… — Кан едва заметно напрягается. — Время идет. Промедление может стоить нам доказательств. — А поспешность может стоить мне репутации, а вам — дела, — отрезает Чхве, даже не повысив голоса. — Если вы войдете к нему с ордером, а там окажется пусто, это будет не просто провал. Это будет выглядеть как попытка давления на человека, который официально чист. И, поверьте, его адвокаты разорвут вас на части быстрее, чем вы успеете принести извинения. Кан сжимает челюсть до дрогнувшей под кожей мышцы, но молчит. Только смотрит, как Чхве берет ходатайство, аккуратно выравнивает листы о край стола и убирает их в отдельную папку, уже отделяя это дело от всего остального мусора, скопившегося за день. — Мне нужно несколько дней. — Несколько дней? — холодно, с тяжелым нажимом переспрашивает Кан. — За это время возможное оружие может исчезнуть. — Значит, найдите что-то еще, что не будет держаться только на словах информатора, — судья устало проводит ладонью по лицу, сдвигая очки выше к переносице и на секунду закрывая глаза. — Я не отказываю вам, Кан. Пока не отказываю. Но и подписывать ордер сейчас не стану. Следователь медленно выдыхает сквозь нос, удерживая внутри все, что хочется сейчас высказать во вспышке гнева, а после сдержанно сквозь зубы цедит: — Сколько именно? — Восемь дней. Я подниму материалы, посмотрю, что у вас есть по этим телохранителям. Если все выглядит так, как вы говорите, — получите ордер. — А если за это время Чон успеет зачистить кабинет? — Вы говорите так, словно уже назначили его убийцей, — хмуро чеканит судья, смотря на него поверх очков. — Не торопитесь с выводами и придерживайтесь закона. — Хорошо, — стараясь держать себя в руках, соглашается Кан. — Восемь дней. Он забирает со стола свою копию ходатайства, не торопясь прячет ее в папку, проводит большим пальцем по загнутому углу, выравнивая бумагу, и направляется к выходу. — Я рассчитываю, что вы понимаете, насколько это срочно, — произносит Кан уже у двери, не оборачиваясь полностью. — Я понимаю, насколько это удобно. Следователь замирает пальцами на ручке. В комнате становится так тихо, что слышно, как в старом настенном кондиционере хлюпает вода. — Что вы сказали? — думая, что плохо расслышал, переспрашивает Кан. Чхве не отводит взгляда. Сидит всё так же, чуть откинувшись в кресле, со сцепленными на животе пальцами, серый от ночной работы, но не рассыпающийся, а наоборот, собранный в жесткую прямоту. Профессионализм с годами не растерял. — Я сказал, что понимаю, насколько удобно было бы получить ордер, когда внимание СМИ все еще активно кружится вокруг «Cadmus Jeon Group». Кан, обернувшись, задерживается на судье взглядом на несколько секунд, не моргая. — Вы хотите сказать, я подбрасываю ему дело? — Я хочу сказать, что вы слишком сильно хотите его взять. Ровно с той же одержимостью, с какой несколько лет назад пытались забрать его компанию, обвиняя Чона в связях с темными схемами. Тогда у вас не вышло. Доказательств не хватило. Теперь вы хотите посадить его за убийство. — Потому что он виновен. И я это докажу. — Возможно, виновен. — Возможно? — в голосе Кана наконец треснуло то, что он с трудом удерживал под своей выхолощенной следовательской выдержкой. — У нас двое мертвых телохранителей. У нас исчезнувший ствол. У нас показания источника. У нас убийца в дорогом костюме, который водит всех за нос с самого начала и подчищает следы, пока мы с вами тут беседуем. Чхве чуть склоняет голову. — Вы вспотели, — произносит он, взглядом отмечая каплю пота, медленно стекающую по шее альфы. — Не нужно нервничать. Кан холодно усмехается: — Вы слишком много внимания уделяете формальностям, ваша честь. Сколько убийц до сих пор разгуливают на свободе лишь потому, что научились прикрываться законом? — А вы слишком мало думаете о том, что будет, если ошибетесь. — Я не ошибаюсь, — жестко отвечает Кан. — Так говорят люди за секунду до того, как ломают кому-то жизнь. Вы хоть представляете, что будет, если вы арестуете Чон Чонгука, а завтра выяснится, что пистолет не его, свидетель подставной, а вся ваша цепочка рассыпалась? — Чхве накрывает бумаги ладонью, не глядя в текст, так, словно все цифры и последствия уже стояли у него перед глазами. — «Cadmus» — это не ларек на рынке. Это одна из крупнейших строительных компаний. У нее сотни объектов — жилые комплексы, мосты, промышленные здания. Десятки тысяч сотрудников. Контракты с государством, с частными застройщиками, с иностранными инвесторами. Судья поднимает руку, останавливая возможное возражение, еще до того как Кан успевает открыть рот. — И Чон — владелец. Его имя — лицо компании, — продолжает Чхве. — Если его арестуют по подозрению в убийстве, новость разлетится за час. Партнеры начнут разрывать контракты. Ни один застройщик не хочет быть связан с компанией, чей владелец подозревается в убийстве. Банки заморозят кредитные линии. Следствие наложит арест на его личные счета. Остановится денежный поток, остановятся стройки. А остановка строек — это срыв сроков, неустойки, иски. Десятки исков одновременно. Теперь добавьте внеплановые проверки: налоговая, трудовая инспекция, прокуратура. Все они придут просто потому, что владелец компании под следствием по тяжкой статье. Даже если все чисто, эти проверки парализуют работу на месяцы. Судья сделал паузу и под пристальным взглядом потянулся к стакану с водой. Просушив горло, он продолжил: — Компания может рухнуть, потому что репутация владельца — это единственное, на чем держится доверие в строительном бизнесе. Если вы сломаете этот стержень непроверенными уликами, с вас спросят так, что мало не покажется. Со всего управления спросят. С меня спросят. СМИ сожрут полицию живьем. Прокуратура умоет руки. А вы останетесь крайним. Вы готовы к этому, Кан? Судья снимает очки, медленно протирает их краем платка и снова надевает, морщась от сухости в глазах. — Восемь дней, — повторяет. — И ни одной попытки войти к нему без ордера. Ни одного «случайного» давления. Ни одного визита, после которого его адвокаты придут ко мне с жалобой. Если я узнаю, что вы начали обходить процедуру, Кан, я не подпишу вам ничего. Даже если вы принесете мне этот пистолет в зубах. — Вы защищаете его. — Я защищаю подпись под ордером на обыск, — тихо сказал судья, пытаясь достучаться. — И, как ни странно, вас тоже. К тому же ночью генерала Вана увезли в больницу с инсультом. В тяжелом состоянии. Врачи не дают прогнозов. Ну вы и так об этом уже знаете, — Чхве смотрит на неподвижную спину следователя. — Я к тому, Кан, что ваша страховка сейчас лежит в реанимации. И если он не выкарабкается… вы останетесь с этим делом один на один. — Я услышал вас, господин Чхве. Меньше чем через минуту дверь закрылась с лживым спокойствием. — Старый ублюдок! — шипит Кан, быстрым шагом идя по коридору. Нужно позвонить Сун Хи. Он должен быть в курсе происходящего. Судья Чхве еще некоторое время сидел над раскрытой папкой в задумчивом молчании, всматриваясь в фотографию человека, чья причастность к убийствам казалась ему сомнительной, но с точки зрения закона — вполне вероятной. Его взгляд снова и снова медленно скользил по строкам, пока где-то на заднем плане размеренно тикали часы. — Книга в кожаном переплете… — тяжело выдохнув и откинувшись на спинку кресла, он поднял глаза к потолку. — Проклятие… Мужчина закрывает папку, на секунду задержавшись ладонью на обложке, пока где-то в глубине сознания уже запускается обратный отсчет. Восемь дней. Если за восемь дней он не найдет законную причину для отказа — в особняк Чон Чонгука войдут люди в бронежилетах.

***

Боль отступает нехотя, рваными толчками. Словно вцепившийся в кости зверь наконец разжимает челюсти, но все еще скребет когтями изнутри, цепляясь за нервы, за сухожилия, за самую тонкую, дрожащую ткань под кожей и не желая отпускать до конца. Чонгук чувствует, как дрожь в мышцах становится тише, сбиваясь в редкие спазмы. Будто кто-то уставший наконец ослабляет хватку и перестает выкручивать суставы один за другим. Воздух больше не режет горло, проходя внутрь все еще с сопротивлением, но уже не оставляя после себя ощущения содранного мяса. Влажный аромат роз, смешанный с запахом ускользающего возбуждения, постепенно затягивает трещины в его сознании, приглушает бешеный гул в крови, стягивает расползающийся мир обратно, в центр — сюда, к омеге, к этому невозможному затишью, украденному у боли голыми руками. Мокрое тело под ним, лежащее на животе, чуть подрагивает, отходя от оргазменных судорог. Несмотря на болезненные толчки и хриплые крики, омега все же кончил, не выдержав напора, с которым член точечно и беспощадно бил по набухшему комочку, пронзая тело электрическими разрядами. Чонгук брал его с нечеловеческой грубостью, наказывал за холод, мстил за вызов, брошенный в лицо, отвечал на упрямство тем же жестоким упрямством, но не забывал о главном — Тэхен отдался ему добровольно, а значит, удовольствие омеги должно было быть не случайностью, а главным условием всего происходящего. То, что омега сильнее возбуждается от властного доминирования и отсутствия мягкости, стало для Чона неожиданным открытием, которым он умело пользовался. Ведь сам любил пожестче. Но теперь, когда темнота возбуждения схлынула, а разум постепенно прояснялся, внутри зарождались вопросы, горчащие на языке. Что это было на самом деле? Изнасиловал ли он Тэхена? Или доставил ровно столько удовольствия, сколько омега хотел получить? И самый волнующий вопрос заключался не в том, получил ли Тэхен удовольствие. А в том: имел ли Чонгук право считать это оправданием? Чонгук осторожно вытаскивая член из покрасневшего входа, поднял взгляд на макушку омеги и впервые за всё это время почувствовал не власть, а холодный страх. Потому что добровольное «Возьми меня», произнесенное в запале, не всегда спасает от вопроса, не перешел ли ты черту. Он снимает презерватив, завязывает и кидает на пол. Сглатывает и тихо ложится рядом с омегой, опершись на локоть. Касается костяшкой указательного пальца чужой румяной щеки, испытывая неизбежное чувство вины. — Тэ?.. — М?.. — доносится слишком лениво, возможно даже довольно. — Простишь? Чонгук неожиданно мягко, с несвойственной ему, сильному мужчине, беспомощностью льнет к вспотевшему телу, утыкаясь носом в мокрую шею, туда, где кожа все еще горит и вкусно пахнет, где пульс бьется часто-часто, сбиваясь под его горячим дыханием. — Если тебе нужно мое прощение, — лениво бормочет Тэхен, отказываясь шевелиться. — Оно у тебя есть. Прозвучало ровно, но не достаточно убедительно, чтобы Чонгуку окончательно полегчало. Теперь ему почти не больно. Почти спокойно. Настолько, что в этой образовавшемся молчании память сама поднимается со дна. «Что для тебя важнее? Я… или месть?»… Чонгук пользуется туманностью чужого сознания. Пользуется невозможной тишиной, в которой Тэхен не оттолкнет его, не посмотрит так, будто видит в нем все самое постыдное, грязное, непростительное. Чон вынуждает засыпающего омегу лечь на бок. Бережно притягивает его ближе к себе, почти сгребая в охапку. Грудью прислоняется к спине и, прикрыв глаза, прекрасно понимая, что омега, отправляющийся в забытье, не расслышит, тихо-тихо, с тонкой болью, кольнувшей сердце, шепчет слова, в которых раньше не мог признаться даже самому себе: — Ты, — сжимает глаза до рези, осознавая все. Не тело. Не аромат. Сам Тэхен. — Ты важнее… Ливень затихал, нехотя отпуская крышу, широкие окна, стекая по стеклу уставшими нитями, выжимая из себя последние остатки шума. Гром, прощаясь, уходил дальше, за море, с глухим, надтреснутым эхом. Напоминая, что где-то там, за мирными стенами, все еще ворочался злой, тяжелый мир. Пока здесь, в тихой комнате, все еще пахнущей сексом, воздух пропитывался тайной привязанностью, щемящей грустью и пеплом от сгоревших мостов.