Точка возврата

Ливень барабанит по крыше машины. — Хороший фильм, но ожидал более позитивного финала. Джин выруливает со стоянки кинотеатра, бросая короткие взгляды на профиль омеги молчаливо поглаживающего кулон на своей шее. После трехчасового ночного киносеанса глаза от усталости скребли песком, но альфа продолжал вести себя бодро, невзирая на безумную тягу ко сну — пришлось им пожертвовать ради того, чтобы провести долгожданное время с заняты́м омегой, которого, по убеждению Джина, выбранный фильм ничуть не впечатлил. Ползала, если не весь, шмыгало носами, переживая финал, который каждый из зрителей переписал бы по-своему, — но только не Ли. Омега, такой нежный, когда-то отзывчивый к драмам, не отвлекаясь, досмотрел экранизацию от первого до последнего кадра, не проронив ни единой слезы. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни единого признака печали и сопереживания Джин не увидел в его глазах. «Когда он стал таким холодным?..» Светофор загорается красным. — Что ты сказал?.. — спустя недолгое молчание рассеянно переспрашивает омега, повернув голову на прозвучавший голос. Джин снисходительно тепло улыбается: — Ты сегодня слишком задумчив, — и тянется к щеке омеги, намереваясь провести по румяной коже костяшкой указательного пальца. Руки чесались всю ночь, чтобы коснуться его, но омега всегда находил смешную причину, лишь бы «не». Ли, замечая чужое стремление, душой замирает. В четвертый за сегодня раз. «Когда он протянет руку, чтобы коснуться… в этот миг ты представишь, как сбегаешь от меня. Представишь это так ясно, что едва сдержишь улыбку. И он подумает, что эта улыбка — для него». — Просто… немного хочется спать. И да, Ли улыбается, наступая себе на горло. Силой воли слегка приподнимает уголки губ, которым морально больно притворяться. Вот только выходит крайне паршиво — совсем не так искренне, как требовал Сун Хи. Стоит пальцу альфы приблизиться к его щеке, омега отводит взгляд, уклоняясь от чужого касания, и начинает поспешно поправлять ремень безопасности — лишь бы хоть чем-то оправдать свое маленькое бегство. — Кхм… Так о чем ты говорил? — взгляд омеги по-прежнему прикован исключительно к ремню. — Говорил?.. — на мгновение теряется Джин, которому вновь отказали в желаемом. А после, спохватившись, неловко возвращает ранее протянутую ладонь на руль и трогается с места, давя на газ. — Ах, да… кхм… Говорю, финал оказался слишком печальным. Я ожидал другого. — Финал был честным. Сокджину по-прежнему мерещится, что омега, тихим голосом отвечающий ему, насильно уговаривает себя выталкивать слова из горла. — И что в нем честного?.. — Его реалистичность. Ли, погружаясь в воспоминания о последней сцене из фильма, неосознанно тянется к рукавам своей рубашки, чтобы опустить их еще ниже — скрыть шрамы от глаз собственной памяти. На экране светловолосый омега, сидящий на холодном цементном полу. Рядом с его покрытыми синяками коленями — тело того, кто год за годом, не зная усталости, ломал его волю, вырезая на коже имена собственных извращенных фантазий. Омега с приставленным дулом к собственному виску склоняется к уху мертвого альфы. Почти касается губами холодной, уже теряющей тепло кожи и, в последний раз вдохнув эхо его природного аромата, шепчет, с равнодушным спокойствием того, кто навсегда перестал бояться: «Ты научил меня только умирать». Ли сглатывает. Шрамы на руках начинают зудеть так сильно, что хочется разодрать кожу ногтями. Громкий звук выстрела все еще в его голове. Упавший на пол омега с дырой в виске все еще заставляет к себе возвращаться. Пока зрители, приложив ладони ко ртам, с расширенными глазами не могли оторвать неверящий взгляд от шокирующей сцены, Ли видел себя. Прямо там — на экране он видел свое мертвое тело, упавшее рядом с бездыханным телом Сун Хи. Чувствовал пистолет в своей коснувшейся пола ладони, чувствовал его холод на своей коже. Ощущал, как собственный палец лежит на утешительном курке, секундой ранее спущенном без страха и сожалений. — Омега, вместо того чтобы выбраться на свободу, предпочел выстрелить себе в голову. Финал, где жестокость была показана ради жестокости, и не более, — Джин вмешивается в чужой поток мыслей, пытаясь хоть немного расшевелить Ли и вывести его на активный разговор. И это срабатывает. Но совсем не так, как ему хотелось бы. Ли вместо стремления к общению чувствует лишь раздражение, растущее все сильнее с каждым новым преодоленным километром. Почему Джин так глуп? Почему ему так трудно понять? — Ты думаешь, он действительно оказался бы на свободе? — издает Ли сухой смешок, без улыбки. — Даже вернувшись в социум, он был бы все еще там, взаперти. Почему дождь такой громкий? Он давит на виски. — Психиатров придумали не для галочки, — возражает Джин. — Они могли бы помочь ему справиться. Хотя бы попытаться. Я смотрел фильм — «3096 дней». Там жертва вместо самоуничтожения выбирает сбежать от маньяка. И эта история основана на реальных событиях. С честным, не выдуманным финалом. — Ты знаешь только тот финал, который тебе позволили увидеть. А что началось после, мы никогда не узнаем. Готов поспорить, саморазрушение преследует жертву до сих пор, а кабинеты психологов стали для нее вторым домом. Нормальная жизнь утрачена навсегда. — Ты не веришь, что человека можно вылечить? — Я не верю, что человека можно заставить забыть. Ли сопротивляется, не контролируя злость, формирующуюся в буквы. Неосознанно сжимает челюсти, и это не уходит от внимания Джина. — Каждый звук любых шагов за спиной — шаги его, — продолжает омега. — Каждое прикосновение — это его руки. Каждый раз, когда кто-то закрывал бы дверь чуть громче — это был бы тот самый звук засова. Почему аромат альфы настолько навязчив? Он душит. Почему так душит? Хочется открыть окно. В последние дни что-то странное происходило с его телом: тошнота, от которой омега отмахивался, списывая на нервное напряжение, странная усталость в мышцах даже после сна, и этот дурацкий запах Джина, от которого теперь почему-то подкатывает к горлу. Сокджин замечает, как Ли старается вдыхать поверхностно, и хмурится, начиная сомневаться в том, что свидание было хорошей идеей. Он не проявляет свою доминантную сторону, не давит на омегу. Так почему тот так реагирует? Как будто ему неприятно сидеть рядом. Быть может, ласточке внезапно стал неприятен его природный аромат?.. И пока Джин, гадая, ведет немой монолог в своей голове, незаметно принюхиваясь к собственному запаху, — мало ли, вдруг от него пахнет потом — Ли, стараясь перетерпеть тошноту, продолжает: — Омега выбрал единственный способ, который позволит ему забыть о насильнике. Я не оправдываю самоубийство. Но в его ситуации выстрел в голову освободил его от цепей навсегда. — Не соглашусь с тобой, — мотает головой Джин, постукивая пальцами по рулю, не отрывая взгляда от дороги. — Ты и не должен. Ведь ты никогда не был в шкуре жертвы, чтобы понять, каково это. Джин, слегка обидевшись на слова омеги, сухо хмыкает и плавно перестраивает машину в соседний ряд. Неприятно чувствовать себя дураком, не способным, по мнению омеги, понять очевидные вещи. Альфа убежден: не обязательно становиться жертвой, чтобы оценить ущерб, наносимый психике бесконечными мучениями. Поворотник щелкает несколько раз. Молчание затягивается. И лучше бы все завершилось на этой хмурой тишине. Но нет… Джин, не удержавшись — сам не знает от какой именно эмоции, — нарушает молчание своим беспечным скепсисом, случайно попавшим точно в рану: — А ты, стало быть, был? Тело Ли в мгновение бросает в жар. От злости, от чужой бестолковости… и слепоты. От этой неспособности увидеть то, что лежало прямо перед глазами. Они все еще говорили о фильме? Как можно жить в одном доме и не замечать очевидного? Как можно проходить мимо одних и тех же дверей, видеть одни и те же лица и ни разу не понять, что происходит за темным занавесом? «А быть может, Джин все знает?» — эта мысль вонзилась больнее остальных. Знает — и выбирает не вмешиваться? Знает — и делает вид, что не понимает? Может, ему удобнее оставаться добрым и правильным, пока вся грязь происходит где-то в тени, куда он сам не хочет смотреть? Может, так проще: говорить мягко, улыбаться вовремя и не задавать вопросов, ответы на которые могут испачкать руки? От этого безосновательного предположения внутри поднималась такая затаенная жгучая злость, что Ли едва мог ровно дышать. А он и не мог. От запаха альфы воротит. — Мне кажется, омега покончил с собой не потому, что не выдержал бы свободы, — продолжает говорить Джин, разгоняя обжигающую кислоту по нервным клеткам омеги. — А потому что он собственными руками убил того, вокруг кого столько лет держалась вся его жизнь. Даже если это было уродливо… все равно это была связь. — Связь?.. Ты так это называешь? Омега изо всех сил старается сохранить последние остатки самообладания. Еще эти стойкие спазмы в горле месят кашу из его разума. Джин пожимает плечами: — Не знаю. Может, привязанность. В каком-то ее сломанном, нездоровом виде. Привязанность… Взгляд омеги направлен сквозь время, сквозь воспоминания, сквозь собственные токсичные мысли, пока пальцы крепче сжимают ткань манжеты. Перед глазами все еще стояли кадры из фильма, но теперь они смешивались с реальностью: чужой дом, знакомые стены, шаги в коридоре и собственное бессилие. Чужая рука, которая может открыть его дверь. Чужой голос, после которого хочется стать незаметнее. Собственное тело, в котором порой слишком холодно от страха. И рядом — Джин. Такой внимательный в мелочах и такой чудовищно слепой в главном. Человек, который мог укрыть пиджаком от ливня, подарить танец, накормить вкусным ужином в ресторане, но не протянуть руку туда, где действительно было больно. Мог рассуждать о связи там, где Ли видел только цепь, к которой его приучили настолько, что он перестал отличать тюрьму от дома. Впервые захотелось альфу ударить. Ударить сильно, по-настоящему, чтобы тот наконец очнулся. Чтобы перестал смотреть сквозь него. Чтобы увидел не только омегу, за которым пытается ухаживать, а живого человека, которого ломают прямо у него под носом. Ударить и прокричать в лицо: «Взгляни на меня! Неужели ты не видишь?!» Не видит. Джин всегда был слепым. Всегда был тем, кто выбирал себя, сбегая от проблем. Находиться сейчас в одном салоне с альфой было невыносимо. Слова Джина про привязанность были правдивы, и эта мысль раздражала сильнее любого лишнего движения рядом: Ли не хотел подпускать эту неправильную правду к себе. Он испытывает привязанность. Бесконечную, болезненную, унизительную привязанность к тому, чей голос мог одним словом разрушить все внутри — и почему-то все равно оставался голосом, которого Ли ждал. Эта правда казалась настолько мерзкой, что омега отказывался признавать ее даже перед самим собой. — Я не увидел там никакой привязанности, — с неожиданной для себя резкостью отвечает Ли. — Только боль. Никогда не признает. — Эй… Ты чего? Это всего лишь фильм, — растерянно произносит Сокджин, не понимая, что происходит с Ли, чье лицо слегка покраснело. И чтобы успокоить, тянется рукой к его пальцам, вцепившимся в манжету. Но тщетно. Ему вновь не позволяют, убирая руку за секунду до того, как он почти ее коснулся. — Почему ты злишься? — Я не злюсь, — Ли отворачивается к боковому окну. Это все нервы, стресс и недосып: так он сейчас мысленно оправдывает свое неестественно агрессивное поведение. — Злишься, я же вижу. «Не забывай улыбаться» — звучит чужой голос в голове. Улыбайся, Ли. Тебе приказали улыбаться. Схватиться бы за голову и раздробить себе череп собственными руками — разом вырвать Сун Хи из мыслей, из тела, из сердца, по-рабски зависящего от биения чужого. Метка. Генетическая связь. Линия жизни одна на двоих. Хочется себя сжечь. Ли, пытаясь справиться с потоком мыслей, оккупирующих разум, старается, правда старается растянуть губы в подобии улыбки, чтобы с ней — фальшивой, мягкой, обворожительной — обернуться к Джину и доиграть свою грязную роль до конца. Но у него не выходит. Только дыхание учащается, становится рваным. Салон слишком тесен для них двоих. Ему нужно на воздух. Срочно. — Ли?.. — Джин вновь тянется к омеге, у которого капелька пота выступила на виске, но на этот раз к его плечу. — Тебе не хорошо? Или я чем-то обидел тебя? — и стоит пальцам успеть прикоснуться к ткани розовой рубашки, всего лишь к ткани, салон разрезает настойчивый голос, прозвучавший громче, чем омега хотел бы: — Останови машину. — Ли?.. — Останови! — омега не знает, что с ним происходит, когда срывается. Но, тут же взяв себя в руки, мягко добавляет, замечая, как Джин сглатывает и начинает двигаться к обочине: — Пожалуйста. Стоит машине затормозить, как дверь резко распахивается, и омега вылетает из салона, не дав Джину даже слова проронить. Альфа и подумать не мог, что парень действительно выскочит на улицу прямо под ливень. Джин, ошеломленный чужим поведением, торопливо включает аварийку: машина стоит в неположенном месте, и, выругавшись сквозь зубы, сам выбегает наружу. Тяжелый дождь обрушивается на него сразу. За секунду волосы липнут ко лбу, вода стекает по шее под одежду, но Джин не замечает — все внимание приковано к Ли, который стремительно уходит вперед по мокрому тротуару, желая вырваться из самой реальности, из собственного тела. — Ли! — кричит Джин, перекрывая гул дождя и проезжающих машин. — Стой! Омега даже не оборачивается. Дышать. Ему надо вздохнуть. Не выходит. Не выходит дышать. Он идет быстро, почти срываясь на бег, и Джину приходится прибавить шаг. Под ногами хлюпают лужи, колеса проезжающих машин с шипением рассекают воду у бордюра, где-то позади раздраженно сигналят — видимо, кому-то мешает оставленный с аварийкой автомобиль. Но Джину сейчас плевать. На штрафы, на чужие взгляды, на мокрую одежду, на то, что они оба выглядят безумцами посреди улицы. — Ли, остановись! Ответа нет. Только плечи омеги становятся напряженнее. Его спина под промокшей тканью выглядит такой уязвимой, что у Джина болезненно сжимается в груди. Убежать — все, что Ли сейчас хочет. Убежать подальше от мыслей, от Джина — слепца в шкуре благодетеля. Убежать от лишних прикосновений, которые стали неприятны. Унести свое тело куда угодно, лишь бы больше не играть эту роль. Лишь бы не вспоминать фильм — собственную жизнь, которую они с Джином в темном зале смотрели бок о бок, где альфа видел его жизнь на экране и не узнавал ее. Настроение скачет по высоким волнам: то ненависть, то жалость к самому себе, то раздражение, сменяющееся внезапной, болезненной чувствительностью ко всему вокруг. В ушах шумит, сердце заходится подстреленной птицей. Ли чувствует, как дрожат руки, как подкатывает дурнота от резкого запаха автозаправки, находящейся неподалеку, и в голове бьется лишь одна мысль: ему нужно убраться подальше: от запаха бензина, от шума проезжающих мимо машин, от незнакомых лиц, встречающихся по пути и сливающихся в одно белое пятно. Он делает еще несколько быстрых шагов, но спотыкается о неровность на дороге и, нелепо покачнувшись вперед, в следующий миг падает на колени. — Ли! Джин бросается к нему. Перед глазами только его согнувшаяся фигура, дрожащие плечи и ладони, упершиеся в мокрый асфальт. — Что ты творишь?.. — подбежав, альфа с переполошенным взглядом сразу подхватывает того под подмышки, чтобы поднять. Белая ткань на коленях омеги вся в грязи. — Ты ушибся?.. Но от него отмахиваются с криком «Не трогай!» Все ещё не позволяют касаться. Почему? — Я пытаюсь помочь тебе… — Джин вновь силится поднять его и поставить на ноги, не взирая на упрямое сопротивление, но омега всем весом тянет себя вниз, ближе к земле. И откуда только в нем столько силы неожиданно взялось. — Ли, асфальт холодный. Смотри, ты весь испачкался. — Отпусти меня! — Успокойся, прошу тебя. Успокойся, ласточка. Ласточка. Даже оно — ласковое, нежное слово — было осквернено чужими губами. Губами, которые никогда не забыть. — Отойди! — новый срыв, новый Рагнарёк в крови, в груди, в сердце. — Не трогай меня! Ли вновь резко дергается, пытаясь отползти, но получается только хуже: подошва скользит, и он снова ударяется коленями об асфальт. — Не трогай! — судорожно выгибается, пытаясь вырваться из чужих рук, по-прежнему не отпускающих его. Промокшая рубашка-пиджак туго натягивается на нем, и единственная пуговица, не выдержав сопротивления, отлетает, позволяя ткани сползти ниже и оголить верхнюю часть спины вместе с левым плечом. Порыв ветра от вереницы мчащихся машин бьет им в лица, рвет дождевую пелену и с новым рывком — криком судьбы — сметает мокрые волосы омеги в сторону. Стук крови в ушах. Стук… Стук… А затем тишина.

Почему вокруг стало так тихо?

Ни ветра, ни машин, ни дождя. Только он, застывший над омегой, и она, царапающая взгляд: не свежая, не алая. Старая, затянувшаяся грубым шрамом. Глубокая, уродливая, побледневшая на коже, но все еще слишком отчетливая, чтобы принять ее за что-то другое. Метка. Укус. Чужое право, врезанное в тело омеги. Пальцы альфы, еще секунду назад сжимавшие розовую ткань, медленно разжимаются. Его взгляд мечется от неровных краев укуса к обнаженному худому плечу, но каждый раз неизбежно возвращается к метке, словно к проклятию. Омега тут же запахивает расстегнутый верх, скрывая засосы на груди, и спасительно натягивает ткань обратно на плечо, сгибаясь в три погибели, уже представляя, что с ним сделает Сун Хи, когда не увидит пуговицы на рубашке. «А теперь скажи мне, что будет, если моему брату приглянется твоя одежда? Если он захочет ее снять? Кем он станет?» Одежда порвана. Она порвана… — Кто он? — единственное хриплое, что могут прошептать губы, пока тело альфы приближается к черте взрыва. Сокджин знает, что жизнь меченого омеги полностью зависит от того, дышит ли все еще альфа, поставивший метку. И, учитывая, что Ли находится в полном здравии, вывод напрашивается сам собой: гнида, посмевшая воткнуть свои клыки в чужую кожу, все еще жива. Все еще ходит где-то по этой земле безнаказанно. Хотя… почему «безнаказанно»? Быть может, закон не нарушен, если омега сам был не против подставить свою шею этому ублюдку. Быть может, поэтому в новостях за последние годы не освещалось ни единого случая, связанного с насильственной меткой? Быть может, омега не пошёл в полицию по одной единственной причине: не хотел подставлять мужчину, кому жадно, добровольно, с желанием отдавался? В голове Джина хаос. Продолжая позади возвышаться над омегой, сжимает кулаки и вновь повторяет вопрос: — Я спросил: кто он? — Пуговица… — вместо ответа внезапно с испугом выдыхает омега. Будто именно сейчас, среди мокрого асфальта, чужой злости, распахнутой ткани и метки на шее, самое страшное — это маленькая пуговица, куда-то укатившаяся. — Пуговица… где… где она… — шепчет, задыхаясь. Начинает в панике ползать на коленях, шарить ладонями по грязной воде под пристальным, выжидающим взглядом альфы, что, не шелохнувшись, сверху вниз смотрел на него, подергивая скулами. Пальцы дрожат так сильно, что омега не сразу понимает, где асфальт, где собственные колени, где холодные брызги. — Где же она… господи, где… — дрожащие губы, мокрые волосы, прилипшие к лицу, треморные пальцы, которые беспомощно скребут по дороге. Он несколько раз хватает что-то с асфальта — камешек, обломок ветки, — и каждый раз тут же отпускает, все сильнее впадая в панику. — Сколько лет назад это было? Год? Три? — неоправданно жестким тоном чеканит Джин, теряя терпение. Становясь до невыносимости похожим на него… Своего брата. — Ты слышишь меня вообще? Он делает шаг ближе, тенью накрывая съежившуюся фигуру омеги. Не склоняется над ним, не пытается рывком, схватив за пиджак, развернуть к себе и заставить в глаза себе посмотреть. Он вообще не хочет сейчас дотрагиваться до Ли, лжеца, скрывающего от него чужое право на свою жизнь в виде омерзительного шрама. Меченые омеги редко находили новую пару, редко получали шанс на счастье. И Джин, в силу своей собственнической натуры, вовсе не был тем человеком, кто этот шанс способен был подарить. — Тот альфа, что тебя пометил… ты любил его? Или он взял тебя силой? — голос альфы дрожит от сдерживаемой ярости. — Ты вообще понимаешь, о чем молчал столько времени?! Ли заслужил хотя бы тишину. Хотя бы минуту без чужого голоса, без чужого права на своем теле. Но вместо этого — асфальт, дождь, потерянная проклятая пуговица и альфа, который требует ответа, даже не предлагая помощи. — Ты защищаешь его молчанием, потому что до сих пор его любишь?! — голос Джина срывается на злой хрип, а взгляд мечется от затылка омеги к его ладоням, измазанным грязью и дрожащим в этом жалком, бессмысленном поиске. Ли сейчас ползает перед ним не человеком даже, а грязным вымокшим обломком, сшибленным с ног до такой степени, что не соображает, что именно делает на глазах у безучастных прохожих, идущих на работу с зонтами мимо них и лишь удивленно оборачивающихся. Ярость в альфе поднимается черной десятиметровой волной, стягивает челюсти до боли, заставляя скрипнуть зубами. Джин ждет ответа. Ждет хотя бы одного слова, одного имени, одного признания, которое наконец даст этой ненависти направление. Ему нужно знать, на кого ее обрушить. Кого найти. Кому вырвать клыки за эту метку. Но Ли молчит, будто вообще не слышит. Крик альфы проходит мимо, разбивается где-то рядом, не задевая того места внутри, где Ли сейчас заперт. В его мире сейчас нет Джина. Нет вопросов. Нет гнева, который звенит в воздухе. Есть только распахнутая рубашка, потерянная пуговица и страшная мысль: Сун Хи увидит. — Что ты там, блять, ищешь?! — Он не правильно поймет… неправильно… — продолжая разговаривать сам с собой, Ли мотает головой, все еще ползая на четвереньках. Его дыхание сбивается, плечи трясутся, как у загнанного с головы до ног промокшего зверька, которому бы спрятаться куда-нибудь под теплую батарею, свернуться в комок и перестать существовать хотя бы до следующего дня. И снова — асфальт. Снова — отчаянное, бессмысленное движение ладоней. Капли падают с подбородка. — Я найду… найду и пришью, — загнанно шепчет в пустоту. — Я успею. Он не заметит. Если быстро… если нитки есть… он не заметит… Ли был похож на безумца. Маленькая пуговица лежит у бордюра, наполовину утопленная в грязной луже. Ли замечает кругляшок и бросается к нему, подхватывает двумя пальцами, прижимая к груди так бережно, будто это единственное доказательство того, что он еще может все исправить. Но пуговица выскальзывает из дрожащих пальцев и падает в сток. — Нет… нет-нет-нет… — Ответь мне, черт! — внезапно срывается на бас Джин, вскрикивая на всю улицу. Его выбешивает бессмысленная возня омеги на дороге. — Кто неправильно поймет? Твой бывший? Случайный прохожий? Мудак из грязного клуба? Кто он, ответь мне! А Ли рассмеяться хочется. Громко. В голос. Сквозь слезы, сквозь крик хочется рассмеяться от комичности ситуации. От того, как поздно эти вопросы прозвучали. Он, упираясь коленями в жесткую поверхность, руками обнимает себя за дрожащие плечи, впивается пальцами в собственную кожу до боли, чтобы не развалиться прямо перед ним. Плечи ходят ходуном то ли от холода, то ли от смеха, то ли от страха, который уже невозможно спрятать. Сун Хи убьет их обоих. Рубашка порвана. Пуговица потерялась. «Не забывай улыбаться». И губы все же растягиваются в улыбке — сперва дрогнувшей, безмолвной, а после в громкой, заливисто-нарастающей. Ли вскидывает голову к серому небу, все еще не в силах поднять себя, давно мертвого, с асфальта и начинает улыбаться шире, болезненнее. — Ли… Скажи, что это ошибка, — Джин, игнорирующий чужой смех, мотает головой, желая заставить мир откатиться на несколько минут назад, когда он всего этого не видел, не знал. — Скажи, что это случилось просто где-то по пьяни и мразь посадили. Пожалуйста… «Не забывай улыбаться». — Ли, просто скажи, что… — Я улыбаюсь! — крик во все горло перебивает уже надсадный шепот Джина. Крик сквозь смех, заставляющий альфу на мгновение даже отшатнуться. Вода от дождя на щеках омеги смешивается с чем-то соленым. Ли тычет пальцами в собственные губы, демонстрируя послушно выполненный приказ. — Ты рад?!.. Снова смех на грани срыва. Он разводит руки в стороны, подставляя лицо под дождь, выставляя себя напоказ целиком: промокшего, жалкого, исполосованного чужими решениями и чужой властью. — Я улыбаюсь! Смотри! — голос срывается на визг, но отчаянная улыбка сквозь слезы, градинами скатывающимися по щекам, не исчезает. — Ты счастлив, Сун Хи?!..

Сун Хи.

Сун Хи.

Сун Хи.

Имя брата ударило в спину. Пронзило тем самым острым ножом, который слишком долго хранился в чужой ладони. В ладони столь тёплой, столь нежной, что невозможно было поверить: именно она однажды нанесет удар. Сокджин, сжав кулаки, смотря сквозь воздух, сделал несколько неровных, спотыкающихся шагов назад. Он отступал вслепую, не замечая ничего вокруг. Каблук зацепил шершавость асфальта, и Сокджина повело в сторону, но он удержался. Все еще не сломленный, сдерживающийся из последних сил, как закаленное стекло, пошедшее трещинами. Шаг назад. Потом еще. И еще.

Внутри полярная стужа.

— Тварь. Такое тихое, настолько ледяное, что ранее смеявшийся Ли вздрагивает в плечах, не поднимая головы. Соленая капля срывается с его застывших ресниц. — Поганая… завравшаяся тварь. Этот шепот… слишком громкий для омеги. Шепот, произнесенный с дикой ненавистью, о которой никто из них никогда не смог бы даже помыслить. Что-то падает внутри и рушится с грохотом. С ревом крепкого высокого здания, которое должно было простоять множество лет, но пошло от фундамента глубокими трещинами всего от одного беспощадно-тихого «тварь…» В один миг все связывающее их прошлое рассыпается: объятия, улыбки, обещания, тепло. Человек, который был для Ли самым безопасным в жестоком мире местом, отныне смотрел на него как на ошибку. — Я стремился к тебе как идиот. А ты позволял мне им быть, — голос альфы отныне спокоен, взгляд пустой, надменно-презрительный; в нем не осталось ничего, кроме отвращения. — Я был для вас развлечением, да? — горький смешок. — Жалким идиотом, ухаживающим за чужой подстилкой, у которой не хватило смелости сказать мне правду в лицо. Альфа сжимает челюсти, склоняет голову набок и сужает взгляд, будто оценивает нечто грязное у своих ног. Нечто со вздрагивающими, хрупкими от безмолвных всхлипов плечами, которых больше не жалко. Пусть рыдает, пусть хоть связки сотрет своим воем, которого альфа не слышит. Ему теперь плевать. Именно поэтому он добивает, поэтому словами прижимает к земле: — Хотя нет. Не смелости. Совести. У такой твари, как ты, ее никогда не было. Боль — все, что чувствовал омега до. Все, что чувствует прямо сейчас. И все, что будет чувствовать после. Ни отца. Ни папы. Ни друзей. Теперь в его жизни нет и Сокджина. Упираясь ладонями в грязь, с горбленной спиной, острыми лопатками и болью в коленях, которой он вовсе не чувствовал, омега только сейчас осознал, что натворил своей неподконтрольной истерикой. Последний луч в его темной жизни, похожей на клетку, сегодня погас. Джин не находил больше слов. Они закончились. Понимание, что Ли спелся с психопатом, лег под него, потакал ему, смеялся вместе с ним за его, Сокджина, спиной, интимно шептался за закрытыми дверьми — вызывало спазм в горле и желудке. Его провели как дурака. Заставили поверить, что все между ним и омегой было настоящим. Что Ли смотрел на него сам. Улыбался ему сам. Тянулся к нему сам. А не стоял посреди мерзкого спектакля, выполняя чужую волю так убедительно, что Джин, мать его, купился. Пока эти двое трахались на этаже, пока его брат оставлял на омеге свои следы, вжимал его в постель, делал с ним все то, о чем Джин даже думать теперь не мог без тошноты, он, слепец, продумывал новые свидания. Выбирал места. Прикидывал, что скажет… Ни на миг Джину не пришло в голову, что Ли могли заставить. В эту секунду он видел только одно: меченого омегу. Ли нежился в чужой постели, а после с грязными следами на своей коже шел к нему — к Джину, пока он, как полный идиот, строил из обмана планы на их совместное будущее. Сун Хи всегда мечтал причинить ему боль. И причинил с ужасающей точностью. Чужими руками, которых Джину больше не хочется касаться. Мерзко. Как же ему мерзко. Взгляд мечется по пустоте. Дыхание учащается. Крупные капли дождя льются по лицу, пытаясь остудить разгорающийся огонь. Но не помогает. Джин резко разворачивается и устремляется к машине, бросая омегу одного там, где по его мнению тому самое место — в грязи. Эта лживая гадина не сядет в его машину. Пусть хоть насмерть замерзнет под этим дождем. Ярость застилает глаза. Сун хи… Мразь, которую надо было задушить ещё в детстве. Сокджин жалеет, что этого не сделал. Но сделает сегодня. Сам. Без всякого чувства вины, которого в их поганой семье и так никогда не было. — Джин, нет! — неожиданно раздается сорванное, испуганное за спиной. А следом — быстрые шаги, после бег в попытке догнать, остановить. Ли знал, куда альфа сейчас направляется: в пасть зверя собственными ногами. На мгновение омегу снова мутит так резко, что вот-вот содержимое желудка польется на асфальт, низ болезненно тянет, от чего пальцы сами сминают промокшую ткань на животе. Он с коротким стоном морщится, но все равно, игнорируя свое недомогание, продолжает движение в сторону альфы, поспешно отдаляющегося от него. — Джин, он убьет тебя! — отчаянный крик сквозь новый стон, исчезающий в ливне. — Ты не понимаешь! — и снова стон, снова боль в животе. — Джин, остановись! Прошу тебя! Голос ломается на последнем слове. В нем слишком много волнения и страха — за Сокджина, за себя, за то, что уже невозможно остановить. Но все это уже не имело значения. Джин, севший в машину и сорвавшийся с места, беспечно оставививший омегу мерзнуть на улице, больше не слышал ничего: ни мира вокруг себя, ни отчаянных криков того, кого должен был выслушать и постараться понять. До него доносился лишь один яростный звук: стук собственной крови в висках. Самонадеянный дурак.

***

Тэхен растерянно хлопает глазами, сжимая в руках полотенце, и наблюдает, как Мин, с чужой рукой на своих плечах, входит — нет, буквально вваливает в дом, поддерживая тяжелого, полусознательного Чонгука за талию. Тот едва держится на ногах, почти повиснув на Юнги, и волочит ступни с нечеловеческим усилием. Воздух внутри помещения мгновенно меняется, и омега, рвано вдохнувший, не может этого не заметить. Комната не просто наполняется чужим запахом, она словно рывком распахивает настежь все двери и, срывая с окон ставни, впускает внутрь целый океан — свежий морской бриз, соль на разгоряченной коже, мокрые камни у кромки воды и дальний горизонт, до которого невозможно дотянуться, но от которого все равно начинает ломить ребра. Не аура — всего лишь ее ничтожный отголосок. Отголосок, который не просит разрешения. Он входит под кожу медленно и уверенно, оставляя после себя влажный жар на шее и ватность в коленях. Тэхен боится дышать, пока инстинкты раньше разума уже начинают непрошено отзываться на призыв чужого плавящегося тела. Внизу живота неспешно по нарастающей скручивается теплое приятное напряжение, и омега не хочет этого. Правда не хочет. Но запах Чонгука сейчас слишком живой, слишком открытый, слишком похожий на обещание сбежать туда, где нет правил и чужих взглядов, только головокружительное удовольствие. И чем дольше Тэхен урывками вдыхает витающий аромат, зовущий его, тем труднее становится делать вид, что он просто волнуется из-за чужого недомогания. — Может, ты сначала разденешь его?.. — Нет уж, — пошатываясь под чужим весом, натужно кряхтит Мин и, для удобства перехватив этого лося, бормочущего что-то в бреду, целеустремленно движется к ванной комнате. — Мой лимит героизма на сегодня исчерпан… Ну ты сам-то ногами шевели немного, а!.. — недовольно пыхтит он Чонгуку, который мало понимает, что ему говорят. — Омега… — шепчет Чон, всего на секунду приподняв голову и принюхавшись к тонкому аромату роз в воздухе, парящему вокруг него в опасной близости, но недостаточной, чтобы можно было до него дотянуться. И с намерением, довольно-таки сомнительным для всех присутствующих, тянется носом к вспотевшей шее Юнги. — Я альфа! — раздраженно чеканит Мин. — Ты добавил лед? — обращается к Тэхену, вовсе не замечая, как тот неловко поджимает предательски немеющие колени. — Д-да… — заторможено кивает тот, хвостом следуя за альфами, держась от них на расстоянии. До ванной остается каких-то пять метров, но это расстояние для Юнги вытягивается в марафонскую дистанцию, где вместо медали на финише — шанс не быть опороченным бредящим альфой с температурой плавильной печи. Чонгук лбом утыкается Юнги куда-то в шею и, вдыхает запах его кожи, пытаясь распознать в нем нечто знакомое, нежное и одновременно дикое, что на периферии закладывает обоняние своими невесомыми подразнивающими прикосновениями. Ароматы путаются — он не понимает, кто рядом с ним: то ли розы, то ли хвоя; то ли мягкость, то ли грубость. — Не нюхай меня, — сквозь зубы цедит Мин. Чонгук, кажется, не услышал. Или услышал, но его перегретый мозг решил: «Отлично, значит, надо нюхать внимательнее». Потому утыкается носом глубже, прямо под линию челюсти Юнги и делает короткий, жадный вдох, даже позволив себе коснуться губами соленой кожи. Мин замирает. Противные мурашки от неправильности ситуации пробежались по рукам, заставив волоски встать дыбом везде, где только они есть. «Какая мерзость». — Ты ахуел? Уберись от меня, — Юнги еле удерживает себя от того, чтобы не прописать альфе меж бровей Чонгук не отвечает. Напротив: его пальцы, до этого вяло свисавшие вдоль тела вдруг оживают. Он поднимает руку и, продолжая тыкаться носом в шею, кладет ладонь на чужой в миг напрягшийся торс. Юнги сжимает зубы, начиная приходить в бешенство, пока пальцы Чонгука уже проводят над пупком, будто проверяя, настоящий ли человек рядом с ним. А после всей ладонью скользит ниже, слишком уверенно, слишком собственнически, слишком… не туда. У Тэхена, вросшего в пол, расширяются глаза, пока Юнги медленно вдыхает — так глубоко, будто пытается засосать в себя весь кислород квартиры, чтобы не потратить остатки сил на убийство. А затем максимально сдержанно сквозь зубы шипит: — Руку убрал. Но Чонгук не убрал. Наоборот, все еще давя своим ослабшим телом, вцепился пальцами в ткань у кромки джинсов альфы и, сминая гармошкой, медленно потянул вверх. Это было движение перегретого инстинкта, сбитого с курса, все еще не находящего источник аромата цветов и потому хватающего первый живой ориентир рядом. Вот только проблема была в том, что этим ориентиром был Мин Юнги — альфа, человек с нервной системой из оголенного провода и терпением, которое закончилось еще на деревянной лестнице, когда он пер тяжелую тушу на себе. — Юнги? — зовет опешивший Тэхен, хотя у самого внутри пробежала крупица… ревности? Боже упаси ревновать альфу к альфе, но инстинктам плевать на пол. — Кажется, он путает тебя с… — Ничего не говори. Просто ничего, — пыхтит Мин, делая еще несколько шагов к ванне. Стыдоба какая. — Ты уверен, что это поможет? — взглядом указывает омега на воду, стараясь совладать с собственным телом, против воли продолжающим жаждать тепла другого. — Я вообще ни в чем не уверен с того момента, как этот придурок решил поиграть в ядерный реактор. Еще пара мгновений. И, наконец — краткий блеск радости в глазах Юнги, который неосознанно даже улыбнулся, когда подошел к ванне вплотную. — Так… теперь осторожненько… — кряхтя, поворачивается к ванне спиной и, уставившись в стену, размышляет, как бы так посадить Чонгука на бортик, чтобы не рухнуть вместе с ним в воду. Тот ведь от него ни на миг не отлипает: нюхает, лапает, иногда даже недовольно порыкивает, когда не находит нужный ему запах, находящийся, к слову, не так далеко, как ему кажется. Капля пота стекает по виску Юнги. Шею щекочет дыхание альфы, но он старается внимания не обращать. Пока что. — Может, помочь?.. — подает неуверенный голос Тэхен. — Нет. Стой пока там. — Что мне тогда делать? — Дышать. Не подходить. Думать о пауках. Пауки убивают любое возбуждение. — Я не возбужден, — упрямо идет в отрицание Тэхен, тут же покрываясь краской. — Я отсюда чувствую твой усилившийся запах. — Ты бестактен. — Мне насрать. Я устал. Кто бы пот вытер со лба. Затекает в глаза, паскуда. Юнги раздражается все больше. Копчик явно скоро хрустнет. А еще, к его проклятию, кончики загребущих пальцев внезапно, но вполне красноречиво поползли под кромку его джинсов. Юнги замирает. На секунду. Очень длинную, мать ее, секунду. Такую, за которую можно искренне пожалеть, что он вообще родился альфой, а не, например, комнатным растением. У них, по крайней мере, не бывает таких унизительных проблем. — Чонгук, — смертельно тихо, с опасной ровностью, хотя голос предательски проседает на последнем слоге. — Клянусь, если твоя рука продолжит ползти туда, куда она ползет, я тебя изувечу. Чонгук, к несчастью, выглядит именно тем человеком, который в нынешнем состоянии может не только засунуть руку Юнги в трусы, но и искренне удивиться, почему тот не оценил его самоотверженного стремления к близости. Потому горячие пальцы движутся вниз, туда, где у омег обычно искали согласие и слабость. — ВСЕ! — бешеный рев. — Я не подписывался на это! Отцепись от меня нахер! Отцепись! — Юнги! — перепугано кричит Тэхен и бросается к ним сразу. — Отцепись от меня, гад! — бешено орет Мин. — Ты уронишь его! — Я его сейчас закопаю! Омега хватает Чона за плечи, пытаясь оттащить его от альфы. Получается примерно как попытка сдвинуть с места тяжелый, упрямый холодильник, почему-то активно цепляющийся за все подряд — в данном случае за торс и ремень Юнги. Мин дергается вперед. Тэхен тянет назад — и на одну катастрофическую секунду все трое замирают в хрупком, абсолютно неустойчивом равновесии. Которое закономерно сдается. Юнги успевает вырваться из чужой хватки и на эмоциях отступить на полшага — ровно настолько, чтобы больше не быть частью этого позорного действа. Ноги пошатнувшегося Чонгука предательски подкашиваются. Не вовремя. Непоправимо не вовремя. Тэхен вскрикивает, пытаясь в одиночку удержать его неподъемное, раскаленное тело, но сам теряет опору. Мир под ногами исчезает, и они оба летят в ванну — прямо в одежде. Глухой удар. Плеск воды. Матерный вопль Тэхена. И холод… Ледяной, мгновенно вонзившийся под ребра и перехвативший дыхание так резко, будто залил в грудь расплавленное стекло, но только вместо жгучего жара оно оказалось чудовищно студеным. — Твою же ма-а-ать… — постыло выдыхает задолбавшийся Юнги. Вода вздрагивает, выплескивается за края бортиков, пока барахтающийся Тэхен пытается сделать вдох. Его спина прижимается к груди альфы, оказавшегося внизу, и даже сквозь промокшую ткань омега чувствует этот ненормальный, лихорадочный жар кожи, сравнимый с тревожным пламенем, запертым под плотью и ищущим, где бы прорваться наружу. Контраст между мертвым холодом воды и пылающими торсом и грудью за спиной оказывается таким насильственным, что у омеги на секунду темнеет перед глазами. — Ч…черт!.. — он пытается оттолкнуться. Приподняться. Выбраться из этой мучительно опасной западни. Но не успевает. Чонгук перехватывает его мгновенно. Желанный, буквально осязаемый аромат наконец оказался совсем рядом с его тлеющим телом. Его розы — влажные темные розы, раскрывшиеся сразу в полную силу, роняющие в воздух дурманящую сладость — сейчас прямо у самого лица, в мокрых прядях волос Тэхена, прилипших к коже гранатовыми нитями. — Отпусти! — судорожно вскрикивает Тэхен и пытается ухватиться за бортик ванны скользкими пальцами, тревожа воду и скользя ногами по дну. Чертовски холодно. — Отпусти меня! — но ногти срываются по эмали, когда чужая хватка становится только крепче. — Чонгук, отпусти! — Нет, — сильная рука, удерживая, намертво окольцовывает талию омеги. Агония от ломки перекрывает всякое здравомыслие. — Останешься со мной. Рывок — и Тэхен вновь оказывается прижат к горячей груди еще теснее. Так близко, что невозможно понять, где заканчивается холодная мокрая ткань и начинается чужой жар. Так близко, что Тэхен чувствует каждый рваный вдох альфы у своего затылка, каждый быстрый тяжелый удар его сердца словно в грудной клетке Чонгука бьется не сердце, а запертый зверь, бросающийся на ребра. За спиной — жар. Вокруг — Антарктида. Тэхен зажат между холодной эмалью ванны, ледяной водой и телом Чонгука, который держит его так, будто уже не способен отпустить. Эта мысль, с привкусом паники, вспыхивает в голове слишком резко. Потому что пальцы Чонгука, абсолютно не ощущающего холода, действительно не просто держат. Они впиваются. Сминают в ком мокрую ткань на талии так, словно омега — единственный уцелевший край реальности. — Отпусти, пожалуйста, Чонгук, отпусти!.. Чона перепрашивает, когда волна испуганного аромата проходит сквозь него с бешеной силой. Воздух для омеги становится тяжелее, как мокрая ткань, наброшенная на лицо. Вырываясь, он слышит собственное частое сердце в ушах и слишком близкое молчание альфы за спиной. Чувствует, как Чонгук, удерживающий его, невзирая на адские трепыхания, медленно наклоняется к его уху и глубоко втягивает воздух. Всего один раз. Но этого оказывается достаточно, чтобы все в Чонгуке разошлось тонкими, страшными линиями. Разум, контроль, остатки воли — все начинает рваться с сухим внутренним звуком, которого никто не слышит, кроме него самого. Он слегка отодвигает мокрые волосы омеги на задней части шеи и проверяет для себя волнующий факт. — Немеченый. Пальцы на талии Тэхена сжимаются сильнее. Омега, мгновенно застывает от довольного хриплого голоса возле уха. Бросает умоляющий взгляд на растерявшегося Юнги, который все никак не решается подойти ближе, и бесшумно шепчет ему одними губами: — Помоги. Но момент давно упущен. Один неверный шаг в сторону альфы, заполучившего своего омегу — и все полетит к чертям. Чонгук снова сорвется, стоит ему заметить угрозу с чьей-либо стороны и принять ее за соперничество. — Девственный, — продолжает чуть ли не мурлыкать Чон, ощущая невинную чистоту в чужом аромате, пока Тэхен мечтает провалиться сквозь ванну от стыда — желательно вместе с Юнги, слышавшим каждое слово. — Юнги… — шаткий от холода голос внутренне паникующего Кима на этот раз едва пробивается сквозь дрожь. — П…помоги же!.. Вряд ли Чонгук сейчас понимает, что перед ним тот самый Тэхен, которого он помнил до всего случившегося. Боль от ломки отшибает память. Скорее видит в нем омегу, которого внутренняя сущность одобряет и призывает сделать своим полноценно. Чтобы никогда от него не сбежал. Омега ему нужен. Именно этот человек, пахнущий дикими розами ему необходим больше чем воздух. Именно этот и никакой другой. Эта близость между ними не похожа на объятие; скорее — на отлив перед цунами, когда море уходит быстрее, чем ты успеваешь отойти к скалам, и с каждой секундой становится все меньше возможностей для бегства — как и сейчас все меньше места для здравого смысла. Тэхен чувствует это кожей, позвоночником, ягодицами, в которые уже упирается чужое твердое возбуждение, не реагирующее на холод. Ощущает дыхание альфы, который прямо сейчас, коснувшись губами края его ушной раковины, через мгновение, с прикрытыми веками опасно-медленно и влажно заскользил языком по уху, чуть подавшись пахом вверх. Чтобы прочувствовать ее — округлую упругую манящую, заставляющую теплую плоть становиться тверже. — Чонгук… кхм… Твой омега напуган, — делая акцент на слове «твой» и пытаясь надавить хотя бы на инстинкт заботы, произносит Юнги, выставив руку чуть вперед и делая осторожный шаг. Ему неловко и одновременно страшно от происходящего. — Отпусти его, ладно? Но забота для альфы сейчас пустой звук. Боль — вот, что в нем кричит, оглушая. Присутствие постороннего в помещении раздражает, мешает отдаться ощущениям полностью. Садистская ломка приносит боль костям, разъедает мышцы. Ее невыносимо хочется затмить, остудить тело, заглушить спасительным теплом омежьей кожи, приятной влажностью в узком пространстве, головокружительными стонами на ухо. — Пошел вон, — низким голосом доносит Чон до альфы свое требование, не взглянув на него. Ни на миг не отрываясь от аромата Тэхена, дрожащего в его темной западне. — Нет-нет-нет… — испуганно заходится шепотом Тэхен, понимающий, что именно хочет с ним сделать альфа, снова по крупице начинающий выпускать ауру — пока только для того, чтобы угомонить, лишить сил на сопротивление. Ким вновь намеревается взглянуть на Юнги и глазами прокричать о помощи, но теперь ему не дают даже головы повернуть, дьявольски-опасно шепча: — Рыпнешься еще хоть раз — я его разорву. Чонгук грубо перехватывают Тэхена свободной рукой за челюсть, запрещая смотреть в сторону другого альфы. Ароматная кожа и волосы ни на дюйм не должны ускользнуть от жаждущих губ. Угроза отнюдь не пустая. От боли, которую все еще не удается заглушить, и злости, завязанной на той же боли, Чонгук действительно способен разорвать Юнги на части, как помеху, пытающуюся отобрать у него единственное, что хоть немного заглушает острую резь в теле. Аура скалится. Ждет своего нового шанса. Рычит, клацая зубами на хозяина, что держит ее на цепи, позволяя ломке издеваться над собой. Черная сущность бесится, хочет избавить хозяина от мучений, воет внутри, в самом эпицентре пламени — там, где боль смеется ей в лицо. Смеется и добавляет новую порцию пытки во все тело. Когда острая боль вновь электрическим разрядом устремляется по венам, Чонгук сдавленно, болезненно стонет и крепче прижимает Тэхена к себе, хотя ближе уже некуда. Пытается найти в его запахе утешение — спасение от пытки, — и, не выдержав, еще жестче рявкает: — Вон! — Хорошо-хорошо, — тараторит Мин, отступая назад, следя за Тэхеном, вцепившимся пальцами в чужую руку, которая уже плавно с челюсти перетекла на его горло. Она не душит. Пока нет. Лишь ласкает пальцем точку аромата, донося свое право на омегу. А Юнги уже чувствует на себе ее — чужую темную давящую дрянь, вновь начинающую свое неспешное наступление. Чонгуку сейчас только повод дай — и он с радостью отпустит с привязи того, кем был рожден. Проклятье. Откатить бы время назад и закрыть Чона в каком-нибудь подвале, пока в себя не придет окончательно. — Я уйду, — нервно облизывает губы Юнги, делая еще один шаг назад. Идет в послушное отступление. — Только позволь Тэхену вылезти из воды, ладно? Твоему омеге холодно, понимаешь? — уговаривает осторожным тоном, слишком мягким для его черствого характера. — Он может заболеть. Взгляни на его губы. Они уже синеют. Тэхен, переставший шевелиться, тоже чувствует её — темную, но совсем иную — она подчиняюще окутывает его тонкой призрачно-теплой вуалью, расслабляя каждую напряженную мышцу в теле, вновь зарождая внизу живота волнующее тепло — такое же трепещущее, как в самом начале. И даже холод воды уже не кажется настолько мучительным. Обволакивающий аромат альфы успокаивает, внушает мысль о надежности и безопасности рядом с ним. Не честный ход. Принудительный. — Гук… — настаивает Мин, уже отошедший к двери. — Пожалуйста. Отпусти Тэхена. Чонгук медленно поднимает тяжелый взгляд на него. — Не произноси это так, будто он твой, — хрипит он, сжимая омегу крепче. — Ты здесь лишний. — Ух…ходи, — неожиданно звучит запинающаяся просьба, которую Мин меньше всего ожидал услышать. Омега не знает, кто именно сейчас решает за него: то ли собственная слабость тела, которую он давно питает к Чонгуку, то ли воля самого альфы, то ли капля здравого смысла, подсказывающая: попросить Юнги покинуть дом — единственный способ спасти всех от приближающейся катастрофы. Никакой шокер или пистолет уже не помогут — омега на линии огня. — Дальше… мы с…сами. Тэхен ощущает, как от его добровольной покорности крепкая до вен рука на талии становится мягче. Хватка ослабляется. Темная тварь, жаждущая мгновение назад вырваться наружу, затихает, почуяв в розах послушание, в голосе — «согласие», а в словах — отказ другому альфе. Омега гонит Юнги, и это не может зверя не радовать. — Хороший, — выдыхает Чонгук ему в волосы так низко, что от этого звука у Тэхена бабочки в животе — те самые, что раньше, казалось, передохли от холода, — вновь начинают трепетать крылышками. Против его собственной воли. — Умница. Омега чувствует каждое ленивое движение пальцев, осторожно пробирающихся под кромку его рубашки. Живот мгновенно втягивается, кожа покрывается острыми мурашками от контраста: горячая ладонь накрывает омежий торс обжигающе на фоне ледяной воды, окружающей их со всех сторон. — Не смотри на него, — шепчет Чон у самого виска бархатно-предупреждающим голосом, указательным пальцем выводя линии на голом, рвано вздымающемся животе омеги. — Даже глазами не тянись. Даже в мыслях. Не тогда, когда ты так хорошо слушаешься меня. — Юнги, уйди, п…пожалуйста!.. — с тихой истерикой выпаливает Тэхен, загнанно начиная дышать. Пока альфа не уйдет, Чонгук ни за что из своей ледяной клетки с обжигающими решетками его не выпустит. — Не лучшая идея, — в предостережении качает головой Мин, думая, что омега верно спятил. — Но и не худшая, — туго сглатывает Тэхен, убежденный: если Чонгук опять слетит с катушек, то страшно представить, что в этом жалком пространстве сделает с ними обоими. Лучше так, чем быть разорванными. — Иди же! — чуть ли не прорычав. Мин, понимая мысли Тэхена, несколько мгновений смотрит на него, трясущегося от холода в чужих объятиях, — омега в ответ не смотрит на него, застыв взглядом на противоположной стене: ему запрещено поднимать взгляд на «чужого». А затем переводит внимание на Чонгука, уткнувшегося носом в алые волосы, тяжело дышащего, пытающегося перетерпеть боль в теле и уничтожающим взглядом смотрящего на него — альфу, который своей короткой заминкой явно нарывается. — Еще секунда, — не отрывая взгляда от Юнги, почти беззвучно предупреждает Чонгук голосом, лишенным всякой человечности, — и я решу, что ты стоишь здесь не ради него. А потому, что тебе надоело жить. Зеленые глаза снова по крупице начинают темнеть, предвещая Армагеддон. Нет-нет-нет. Опасно… Слишком опасно травить чужое терпение своим несогласием. — Что из моих слов тебе, блять, не понятно? Протяжно выдохнув, Юнги, принимая ситуацию такой, какая она есть, кивает, поджав губы: — Все понятно. Против воли приняв чужое требование, разворачивается и, чуть задержавшись в проеме — будто решая, стоит ли — все же покидает дом в полной тишине, испытывая внутри непомерное чувство вины за свою ошибку перед каждым из них. Ледяная ванна так и не смогла остудить горячку. Стоило послушать Чонгука. Не нужно было его сюда привозить. — Чонгук… Тэхен произносит имя едва слышно, осторожно. Голос дрожит то ли от холода, то ли от волнения. — Можно… я вылезу? Чонгук не отвечает сразу. Замирает, прислушиваясь к звукам за пределами ванной комнаты, — ждет, когда дверь виллы наконец захлопнется за чужой спиной. И только услышав это короткое глухое доказательство чужого ухода, отвечает красноречиво тихо, улыбнувшись уголком губ: — Только со мной. Не условие. Обещание. Взгляд становится жадным, опасно спокойным и до неприличия многообещающим. Альфа медленно, обманчиво ласково проводит костяшкой указательного пальца по скуле Тэхена у которого от этого прикосновения с губ слетает лишь рваный тревожный выдох. Потому что теперь за дверью больше никого нет. Только они двое.