розовые кеды и клубничное мороженое

— мне нравятся твои кеды, — доносится до серёжи, пока он носком розовым гравий ковыряет бездумно. он взгляд поднимает выше — на толстовку чёрную натыкается. ещё выше — русая чёлка, взгляд чужой скрывающая. — стебёшься? — потому что над кедами его — ярко розовыми да с хэллоу китти — во дворе только и стебутся при любом удобном случае. а пацан напротив на вид такое же быдло. — вовсе нет, — отзывается заполошно, аж руки перед собой выставляя — мол, честно-честно не стебусь. серёжа привык доверять, но проверять, поэтому кивает только, поднимаясь с качелей и домой спеша. — научишь меня кататься? — на следующий день доносится снова, пока серёжа ролики сиреневые на ноги цепляет, зашнуровывая усердно — чем крепче, тем удобнее. — на роликах? — уточняет пешков, снова глазами о макушку патлатую спотыкаясь — даже глаз не разглядеть. пацан кивает в ответ и руки в замочек сцепляет — сама невинность с виду. — да там учить-то нечему, — фыркает серёжа, на ноги вставая и делая первые движения на колёсиках маленьких. смотрит пару секунд на парня надоедливого и с отрывистым «бывай» укатывает по асфальту в сторону парка, не желая время своё тратить. однако пацан русоволосый — упёртый как баран, так просто не отвяжется. на следующий день опять серёжу на той самой лавочке застаёт и плюхает свой рюкзак рядом с ним, пугая пешкова. любопытства у серёжи хоть отбавляй, но не решается спросить — в конце концов, ему это общение не нужно. — я купил ролики, — говорит так обыденно, словно они с серёжей давние друзья и словно тому есть до этого хоть какое-то дело. — и? — пешков бровь выгибает скептически. — научи меня кататься, — кажется, со вздохом тяжёлым выходит, едва заметным. и серёже даже совестно становится — самую малость, не более. — а что мне за это будет? — почти в шутку, но этот парень шутки, видимо, не понимает. брови хмурит, всерьёз задумываясь, а потом вдруг пальцами волосы свои русые назад зачёсывает, давая серёже впервые глаза свои увидеть — зелёные и добрые. смотрит на рюкзак свой совсем потерянно, напрягая, кажется, последнюю извилину, а у серёжи смешок невольный вырывается — забавный он. — мороженое? — выдаёт наконец. — клубничное? — и замечает наверняка, как у серёжи глаза загораются от этого предложения, заметно расслабляясь. уж от мороженого, да ещё и клубничного — как он только догадался — пешков ни за что не откажется. — погнали! надевай свои ролики, — и парень молча достаёт их из рюкзака, на ноги натягивая и вызывая у серёжи тихий смех своими носками с эмблемой какого-то бренда известного — палёные, конечно. — как тебя зовут-то хоть? — ответом тихое «ваня», пока со шнурками возится, тщетно пытаясь разобраться в петельках. — дай сюда, ваня, — и сам перед ним опускается на асфальт, не боясь коленки светлых джинс заляпать, и начинает зашнуровывать несчастные ролики, пока у вани дыхание замирает на мгновение. — а тебя как? ну, зовут, — мнётся снова, только с виду таким уверенным кажется, а на деле же, как пятилетка, только пришедшая в детский садик и пытающаяся хоть с кем-то из группы знакомство завести. — серёжа я, — заканчивает с роликами, похлопывая ваню по коленке легонько, — вставай давай. вот только не так-то это просто — равновесие удерживать, когда единственное, на чём ты катался за все свои шестнадцать лет, — это велосипед. конечно же, ваня чуть с ног не валится, когда колёсики разъезжаются по-своему, совсем его не слушаясь. обратно на скамейку плюхается, громко ойкая, и на серёжу смотрит, губы дуя — словно безмолвно обвиняя. — осторожнее надо быть, вань, а то мы с тобой так никуда не уедем. максимум, до ближайшей больницы, — и руку протягивает ему. у серёжи на запястье фенечки милые — сам наплёл ещё в детстве. ещё у серёжи сильные пальцы, которыми ванину ладонь обхватывает, поднимая его с лавочки. он его за вторую руку берёт и пытается на месте удержать, чтоб не свалился снова. — не нервничай ты так, а то точно ничего не выйдет, — потому что дрожь в чужих пальцах слишком уж осязаема. а ваня не нервничает вовсе. может быть, совсем чуть-чуть — вот только далеко не из-за роликов. но об этом серёже знать не нужно. ваня первое движение неуверенное делает, чувствуя себя чуть спокойнее, когда пешков его за руки придерживает. осматривается только опасливо — вдруг кто посмотрит косо или, того хуже, доебаться решит. но кругом только дети непоседливые — кто на качелях качается, кто на горку в очереди стоит, кто в песочнице копается. родителям тоже до них дела нет — они со своих чад глаз не сводят. впрочем, первая же попытка оканчивается тем, что ваня снова равновесие теряет и чуть не заваливается на бедного серёжу, который эту шпалу высоченную всеми силами на себе старается удержать. ваня — вроде такой уверенный с виду, на деле же — неуклюжий до ужаса. неловкий до серёжиных тихих смешков в ладонь и до алеющих щёк, на которых веснушки сияют, солнечными лучами подсвеченные. серёжа не может не признать, что ваня — красивый до чёртиков, пляшущих в шоколадных глазах, когда тот чёлку с лица смахивает, вид привлекательный открывая. и серёжа даже не жалеет о потраченном времени — далеко не впустую. с роликами у вани всё ещё туго — поддерживать его надо, чтоб на ногах стоял ровно и равновесие какое-никакое сохранял. с ваней, как с ребёнком, надо мягко и деликатно, иначе щёки дует сразу да взгляд прячет за русыми прядями. — почему именно я? — когда на лавочке устраиваются с мороженым — клубничным, серёжиным любимым. а ваня плечами жмёт и в глаза не смотрит — смущается. чего только смущается, серёже не понять никак. — тебе правда мои кеды нравятся? — вспоминает вдруг ту первую фразу, с которой к нему и подошли. — правда, — и теперь уже смотрит в ответ — испуганно малость, но серьёзно. а у серёжи в груди что-то ёкает — кажется, прямо под рёбрами, заходясь в быстром ритме. мороженое в тишине доедают. ваня — стесняется дальше разговор продолжать, серёжа — обдумывает. и прощаются, даже контактами не обменявшись. впрочем, контакты им и не нужны — живут ведь в одном дворе. конечно же, на следующий день ваня опять к серёже подсаживается, улыбаясь несмело и показывая ролики свои белые, припрятанные в рюкзаке. — покатаемся? — а серёжа отказать ему уже не может. вот только покататься у них не выходит. равновесие держать научились, а вот ехать — уже тяжелее. у вани совсем никак не идёт. стоять-то он на колёсиках стоит, а стоит попытаться поехать, сразу заваливается куда-то, так и норовя упасть, если бы не проворный серёжа, который поймает в любой момент, получая в благодарность улыбку очаровательную. ваня вообще далеко не быдлом оказывается, несмотря на вид хмурый да спортивки растянутые. ваня, скорее, очаровательный — со своим смущением вечным, с горящими щеками и с дрожащими пальцами, когда за пешкова ухватиться успевает за секунду до падения. со своим смехом звонким, с улыбками белозубыми и с тихими разговорами, когда уставшие на бордюрчик садятся с мороженым обязательно — уговор есть уговор. — жопа у тебя не слипнется? — спрашивает ваня, всерьёз беспокоясь за своё финансовое положение и далеко не за серёжино здоровье. — не слипнется, вань, не переживай, — и улыбается хитро-хитро, облизываясь с удовольствием. и ваня на секунду лишь на губах липких залипает — сладкие, наверняка. но быстро отводит взгляд, глаза закатывая. как-то незаметно совсем неделя пролетает за катанием в парке да спокойными посиделками после до темноты, несмотря на комаров приставучих. однажды ваню в лоб кусают, и он на следующий день демонстрирует красное пятнышко, раздувшееся до неприличных размеров — аллергия у него. жалуется и ноет, что больше сидеть с пешковым так долго не будет. но тем же вечером снова допоздна остаётся, коленки к груди прижимая и слушая очередную серёжину историю чуть ли не с приоткрытым ртом — а у того их вагон и маленькая тележка, ещё с родного города остались, откуда он и переехал в москву лишь год назад, когда пятнадцать ему стукнуло. — тяжело было оставить всё позади? — и серёжа кивает — конечно же. там у него и друзей было навалом, там ему было хорошо и там ему не нужно было строить из себя кого-то, чтоб понравиться одноклассникам. а здесь, в москве, с серёжей почему-то никто знакомство заводить и не хочет — что в школе, что во дворе. — ты первый ко мне подошёл вот так, — и собственное поведение в тот день вспоминает, впервые задумываясь — а не в нём ли самом дело? но в школе он правда пытался — в компанию влиться да стать частью коллектива. однако не вышло, а он и смирился, не предпринимая больше попыток. — погоди, а почему ты вообще подошёл? — только сейчас этим вопросом задаётся, осознавая вдруг, что ваня ведь не просто подошёл и попытал удачу — ваня изначально не планировал сдаваться. но отвечать он не намерен — румянцем только покрывается ярким, столь отчётливо пылающим на бледных веснушчатых щеках, что серёжа даже на расстоянии чувствует жар. и румянец этот читается легко так — вот только не для серёжи. серёжа, кажется, совсем слепой, если не видит, какие ваня взгляды на него кидает из-под чёлки — почти что отчаянные. серёжа, кажется, совсем глухой, если не слышит, как сердце чужое грохочет, когда он ваню за спину придерживает, если тот равновесие вдруг теряет — не до конца ещё освоился. на лавочке снова сидят вечерком — бок о бок — с мороженым неизменным, и ленту листают, хихикая с мемов совсем уж глупых. к счастью, с юмором у них дела обстоят одинаково — одинаково хреново. впрочем, не мешает им это перешучиваться, разгоняя только что прочитанный прикол и ещё большим смехом заливаясь после каждой выдуманной детали. а потом серёжа вдруг лбом ване в плечо упирается, смешками давясь, и в груди ноет совсем уж невыносимо. но ваня всё равно улыбку давит упорно — поныть он и дома успеет, зарывшись краснючим лицом в подушку от одних только воспоминаний. у вани, кажется, первая влюблённость в сердце селится — за аренду не платит и совсем не щадит. у серёжи, кажется, всё сводится исключительно к платоническому — даже когда ваня очевидно так на губах пухлых залипает и даже когда у вани глаза блестят в свете фонаря уличного, когда уже темнеет совсем. но ваня всё ещё упертый до невозможности — вызывается проводить серёжу до подъезда. и неважно, что ему тут пять шагов пройти от ваниного дома. и когда ладонями сталкиваются, ваня свою одёргивает, словно ошпарившись, и глаза под чёлкой прячет — а вместе с ними и румянец, щёки заливший. хорошо, что в полумраке незаметно совсем. хорошо, что серёжа даже при свете дня не заметил бы. но серёжа, хоть и слепой, но явно не глупый. и когда всё-таки в глаза чужие смотрит — видит, как что-то едва уловимо меняется. ванин взгляд — сладкая вата, из нежности сотканная. и вся эта нежность, кажется, только для серёжи. — ты чего, вань? — потому что не нравится ему взгляд этот. потому что серёжа сладкое любит, но знает, что борщить с ним нельзя — не хочется ему диабет себе заработать. но ваня в ответ на вопрос закрывается слишком очевидно — сказать ему нечего. а точнее, сказать ему надо слишком много — не готов он сейчас. а серёжа уж точно не готов услышать то, что ему ваня скажет. на том и расходятся привычно так — ваня ладонью машет на прощание и отворачивается, только когда пешков скрывается в подъезде. у вани — слёзы на глазах, от которых тошно становится. не пристало мужику плакать, а ваня ведь мужик, разве нет? пусть ему шестнадцать только, всё равно уже мужик — надо вести себя подобающе. а он вместо этого ноет, как девчонка, каждую ночь, не зная, куда деться от чувств, грудь распирающих. а потом серёжа пропадает совсем. гулять не выходит целых два дня, пока ваня на лавочке возле его дома торчит, чувствуя себя совсем конченным — как сталкер, ей богу. вот только уйти с насиженного места почему-то не выходит никак. и когда на третий день пешков-таки вываливается из подъезда, тут же с ваней сталкиваясь, хочется лишь одного — сбежать да подальше. вот только едва ли серёжа позволит ему сбежать, тут же утаскивая за собой прогуляться по скверу. — болел я, — выдаёт с опаской, словно оправдываясь, и на ваню посматривает краем глаза. — переживал? — да, — потому что скрывать тут нечего — потому что и так очевидно. — извини, — а потом телефон из кармана чужих спортивок выхватывает, тыкая по сенсорному экрану, наизусть пароль чужой зная, и вбивает свой номер, ване показывая, — чтоб в следующий раз не переживал, — и улыбается криво, пока у вани в груди снова костёр разгорается, словно розжигом плеснули. а пешков продолжает улыбаться, поленьев подкидывая, — ни секунды передышки не даёт. и ване кажется, что так он и умрёт — сгорит заживо в этом пламени, но серёже ни за что не признается. не признается, потому что дурак и ссыкло. не признается, потому что неправильно это — по мальчику со двора сохнуть. потому что неправильно это — слёзы лить позорно и рукавом толстовки чёрной сопли подтирать незаметно. вот только серёжа отчего-то замечает и смотрит потерянно — понять пытается. а ваня головой только машет — без вопросов. тишина липкая и натянутая пугает обычно. но только не с серёжей, который ваню за рукав хватает легонько и дальше за собой тянет, не задавая вопросов. показывается знакомый уже ларёк с мороженым — вот только закончилось клубничное, осталась ваниль. серёжа морщится, но всё равно покупает рожок. и когда ваня волосы назад зачёсывает, успокаиваясь, тычет ему холодным пломбиром прямо в нос, пачкая и смехом заливаясь от своей же шалости. — чтоб не дулся, — отзывается только на ванин немой вопрос, и тот невольно тоже усмехается — смешок этот из горла вырывается со скрипом и с примесью горечи, оседающей на языке. ваня пытается им до носа достать, но не выходит никак — только серёжу забавляет всё больше. — дай-ка мне, — а потом чужой тёплый язык по кончику носа скользит, и ваня замирает. серёжа облизывается, улыбаясь, а ване кажется, что вот это — точно конечная. потому что удержать себя уже не может — навстречу пешкову тянется и целует в холодные от мороженого губы, чувствуя привкус ванили, сладостью на языке разливающийся. целует всего секунду и отстраняется тут же испуганно, ожидая, что вот сейчас его точно пошлют на все четыре стороны — доигрался. но пешков, напротив, смотрит иначе совсем — без злости смотрит и без обиды. смотрит с внезапным осознанием. смотрит, но молчит. и только на следующий вечер, когда ваня уже совсем себя загонами изводит, сам его целует столь же кротко — совсем по-детски — и улыбается привычно так, глазами в кеды свои розовые упираясь и, кажется, даже краснея едва заметно. а у вани под рёбрами уже не пожар — тепло свечой мягко тает, разливаясь по внутренностям. потому что не болит больше. потому что, кажется, серёжа в любви такой же профан, как ваня в роликах. потому что, кажется, у серёжи тоже первая влюблённость огоньком в сердце тлеет. потому что, кажется, у них всё взаимно и с привкусом сладкого мороженого на обкусанных губах.