Норвулская ведьма в красном плаще

      Солнце медленно умирает, роняя свои кровавые капли света на остывающую землю, — закат знаменует приход роковой ночи. Вдалеке уныло чадят трубы фахверков и мрачных домов. Погребальный звон колоколов доносится из ближайшего города, и чернокрылые вороны, словно предвещая страшную беду, обезнадёживающе каркают на ветке. Обременённые недоступным большинству знанием, эти вестники мятежной и вездесущей тьмы лишь безмолвно и тоскливо наблюдают за городской суетой. Вереница багряных листьев, безжалостно сорванных с деревьев, кружится в воздухе и оплакивает свой дикий, последний танец.       О-о! Мертвый Норвулский лес ждал целый год, пока звёзды мчались над ним по бездонному океану небосвода. Он просыпается, трепещет! И оживает… Корни ползут медленно, прорываются наружу, вскрывая землю, будто старые нарывы. Птицы с пронзительным криком поднимаются в небо и улетают прочь — туда, где есть жизнь и свет. Ветер жалобно стонет в сухостое и травах, цепляется за ветви, срывается и тут же уносится, истошно воя.       Он жаждет плоти: момента, когда какой-нибудь отчаянный храбрец посмеет ступить на его территорию, предрешив свою судьбу. Безызвестным смельчаком будут пировать лесные твари — обглодают до последней косточки и даже не подавятся, а только довольно и плотоядно оближутся, бросят скелет уныло висеть на иссохшей коряге, а сами спрячутся по норам в ожидании следующей добычи. Следующего кануна Хэллоуина. В эту ночь по миру свободно бродят духи, а из-под земли доносятся голоса мертвецов.       Норвулский лес с давних пор вселяет ужас в сердца местных. О нём складывают жуткие легенды: о чудищах, что в День всех святых похищают детей, хватают колючими лапами-ветками, оплетают и утаскивают в глушь; о ведьмах, оборотнях, троллях и кровожадных упырях. Но то лишь жалкая и трусливая свита леса — самого главного монстра, повелителя нечистой силы, просыпающегося раз в год на шабаш… По рассказам, его глаза загораются мириадой потусторонних, кроваво-красных огоньков в истлевших деревьях. Кому-то в дуплах или корягах даже мерещатся изнеможденные лица. А потом луна восходит над городской башней, часы пробивают полночь… И начинается, раскручивается, вертится юлой сумасбродный бал торжествующей нечисти!       Киллиан Джонс всегда слушает такие истории с некоторым снисхождением. Да, лесная чаща, несомненно, может быть опасна для человека, что часто служит отличным подспорьем для разнообразных суеверий и пугающих сказок для детей, дабы те не вздумали совать туда носы. Однако же, откровенно говоря, он совсем не верит местным байкам и записывает их даже с упоением. За двадцать восемь лет жизни, за годы работы писателем и фольклористом он слышал многое, но чтоб люди додумались до такого? Никогда! Дух страха не пугает его, а лишь завораживает, подзадоривает на написание новых ужасов. Как показывает практика, никакая нечисть нигде не водится: черт в колодце оказывается ветром или упавшим ведром, убитый скот — проделками диких животных… А бывало и до глупого забавно — поссорившиеся соседи специально плели друг про друга гадости. Однако Киллиан с жадностью ищет и перерабатывает легенды в книгах — ведь те захватывают дух читателей и оттого любимы. А в свободное время да за отдельную плату он с удовольствием продемонстрирует, чем на самом деле являлись монстры.       — Спятил, Джонс?! Не смей ходить туда! Ведьмам на обед попадешь! Попляшут на твоих костях в худшем случае, а в лучшем — забудешь себя! — возмущается новый знакомый, Грэм Хамберт, ранее вызвавшийся помочь с пересказом преданий городка. Грэм с грохотом роняет на стол нож, которым вырезал фонарь из тыквы, и смотрит на Киллиана, как на сумасшедшего.       — Приятель, я абсолютно в своем уме и здравой памяти. Неужто сам веришь в эту чепуху? Боже правый! Уверяю вас всех: я развею этот миф и докажу, что Норвулский лес ничем не отличается от других. Максимум, что может там случиться, — нарвёшься на волков… Ну или заблудишься, — с усмешкой пожимает плечами он. — Не беспокойся за меня — я мастер в этом деле! К тому же темнеть только начинает.       — Ох, мистер Джонс! Это вам еще не доводилось слышать про ведьму в красном плаще! — в мастерскую Хамбертов влетает взбудораженный мальчишка двенадцати лет от роду — сын Грэма Генри, — и приземляется на ближайшую к отцу табуретку.       В голубых глазах Киллиана вспыхивает огонёк азарта. Он проводит рукой по черным волосам, ухмыляется и говорит:       — Ну-ка, мальчонка, поведай мне сию любопытную историю. О ней я еще не слыхал, — Джонс спешно достает дневник в кожаном переплете и перо с переносной чернильницей.       — Давным-давно, двадцать пять лет назад, родилась в Норвуле у пары охотника Дэвида и травницы Белоснежки дочка Эмма Свон. Красавица, вся в матушку: кожа — кровь с молоком, волосы длинные и белокурые, а глаза будто два изумруда! Они жили на окраине города, словно в своем мирке, вели себя тихо и порядочно. Люди о них мало знали и обращались только, если нуждались в помощи. Поговаривали, что мать ее Белоснежка — ведьма: и приворот сделает, и порчу наведет, хворь вылечит да в могилу загонит, коли надо. Но спустя три года случилось несчастье: Дэвид заболел и умер. Уже в ту пору Белоснежка от горя начала с ума сходить. Да не тут-то было! На её голову обрушилось ещё несколько кошмаров: в городе началась эпидемия из-за плохого урожая. Жители, проведав о загадочной смерти мужа Белоснежки, свалили всю вину на неё. Опорочили всеми грехами на свете. Белоснежке ничего не оставалось кроме как бежать из города в Мертвый лес, чтобы спасти Эмму от вил и факелов. Монстр принял её, но взамен за защиту дочери потребовал её души, сердца и крови. Белоснежка превратилась в упыря, мстящего людям за причинённую боль. — Генри рассказывает до того пронзительно, что по коже Киллиана бегут мурашки, а рука бешено строчит букву за буквой. — Она стала подданной Лесного Чудища, превратилась в зверя, выполняла его поручения, таскала детей на съедение. Не щадила никого из них! Но свою Эмму берегла от напастей. Рядом с дочерью в ней просыпалось что-то человеческое…       Пожалуй, столь душещипательных историй Киллиан давно не слышал. Этот городок и правда отличается от всех остальных. Джонс нервно сглатывает и усаживается поудобнее.       — Что произошло с Эммой? — сдавленно спрашивает он под нервирующий скрежет ножа Грэма.       — Лесу нельзя верить. Он встретит тебя тёплыми объятиями, а потом задушит; так и случилось с Белоснежкой. Повелитель мертвецов обманул её: забрал душу и у Эммы! Правда… взамен он наделил её колдовскими силами, но оттого жизнь слаще не стала. Эмма сделалась истинной ведьмой, привязанной к лесу, — Хамберт-младший понижает голос до шепота, как вдруг на улице что-то с грохотом падает, едва до смерти не пугая Киллиана.       — Да чтоб их! — шумно выдыхает Джонс. — Откуда ты вообще знаешь такие подробности? Кто тебе рассказал? — он с сомнением изгибает бровь.       — Честное слово, мистер! Я своими глазами видал, как Эмма в красном плаще выходила из леса, когда тот отпускал её в город! — Генри широко распахивает карие глаза и взмахивает руками, и от этого Киллиану становится и вовсе не по себе.       — Лесная пленница… Интересно-интересно… Очень необычно. Нигде не встречал подобного, — задумчиво чешет подбородок он и старается не показывать волнение. Киллиан хотел бы сказать, что всё это — сказки, но Хамберт-младший так уверенно говорил, что сомнения смутили душу фольклориста, и по спине пробежал холодок.       Чёрт! Конечно же, эта девушка в красном плаще могла оказаться кем угодно. И всё же история впечатляет. Похожий мотив наверняка можно будет использовать в следующей книге. Сердце сжимается от противного осадка после услышанного о трагической судьбе загадочной Эммы. Джонс ёрзает на месте, кусает губу, как у него закрадываются подозрения: стоит ли идти в Мертвый лес? О святые, ну разумеется! Хотя бы… прогуляться недалеко и самому оценить обстановку.       — Я, наверное, пойду. Хочу успеть дотемна. Спасибо вам огромное за помощь! И за чай! Ваши места — настоящая находка! Такая редкость! — благодарит Киллиан, поднимается из-за стола и надевает тёплое чёрное пальто, плотно запахивая полы, скрывающие белую рубашку с жабо.       — Каков безумец! Господи, защити этого странника… — Грэм бормочет под нос молитвы и перекрещивает Джонса вслед.       О приезжем сказочнике мигом расползаются слухи по городу; поражённые люди шепчутся, не веря своим ушам — нашелся отчаянный смельчак, решившийся сунуть нос в Мёртвый лес Хэллоуинской ночью. Все боятся этого дня как огня: закрывают ставни, прячут детей, запрещают им ходить за сладостями — авось повторят судьбу сестер Аддингтонов! Бедняжек утащил к себе в чащу монстр. А Киллиан? Идёт в самое пекло, наплевав на любые предрассудки! Видите ли, хочет доказать всем, что никакой опасности там и не было.       — Сумасшедший! Идёшь на верную гибель! — кричат ему люди и разочарованно махают руками, будто поставив на нем крест. Он не спасётся. И местному гробовщику вновь придется колотить гроб.       Косые взгляды, которыми провожают Джонса, ощущаются на коже даже сквозь одежду. Киллиан сильнее сжимает ручку керосинового фонаря, а в голове мелькают навязчивые мысли: а, может, и правда не стоит? Не будет же столько человек одновременно верить во всякий бред? К тому же подобные истории не берутся с пустого места — даже ему при работе над книгами приходится опираться на что-то ещё помимо своей фантазии… Уверенность медленно растворяется вместе с тем, как Норвул меркнет позади, окутываемый плотным туманом. Тот, словно живой, опутывает городок белесой пеленой, усыпляет бдительность людей, превращая их в лёгкую добычу для хищников или притаившейся в лесу нечисти. Башня ратуши остаётся вдалеке и совсем скрывается в дымке, а в ещё не погасшем небе возникает силуэт огромной луны, лукаво подглядывающей за Киллианом.       Джонс тяжело выдыхает и застывает — перед ним возникает Норвулский лес. Великанские, многовековые, иссохшие сосны да ели встают перед ним непроходимой стеной. Меж стволами видятся редкие прожилки лиственных деревьев — голых коряг, беспомощно тянущих ветви к небу не то в молитве, не то в тщетной попытке позвать на помощь. Этот лес сухой, мрачный и колючий, кажется, совсем бескрайний и похожий на неприступную крепость, угрюмо нависающую над Киллианом. Один шаг в темноту — сгинешь. Толстые корни сплетутся возле ног морским узлом, сдавят, зажуют и со скрипом утащат под землю. В саму преисподнюю… Шипастые лапы ветвей переплетаются между собой и создают плотный купол, сквозь который не пробиться лучу света.       Ведь это царствие тьмы и нежити.       У Киллиана перехватывает дыхание: ледяной страх сковывает внутренности. Подкатывает комом к горлу, и Джонс чувствует, как невидимые когти лезут под одежду. Сердце начинает бешено колотиться, и он судорожно сглатывает. Инстинкты кричат ему не соваться в чащу.       Лишь одним видом лес предупреждает, шепчет в последний раз: «Вороти назад, странник, иначе тебе конец».       — Действительно, идеальное местечко для шабаша, — нервно усмехается Киллиан. — Вот и познакомимся, Норвулская ведьма в красном плаще, — он храбрится и ухмыляется. Ах, ему хорошо известны уловки деревенских и городских сказочников по запугиванию простого люда. Ведь он и сам не пренебрегает этими приёмчиками. Но то пустое — от реальной беды его защитит охотничье ружьё.       Ха! Да ведь Джонс будет невероятным «везунчиком», если все-таки встретит ту Эмму Свон и раскроет секреты леса.       Киллиан делает решающий выбор — ступает на злосчастную тропинку. Резкий порыв ветра вихрем проносится по поляне, будто запирая невидимую дверь на засов, закрывая дорогу обратно. Пламя в фонаре жалобно трепещет. Этот шаг словно заключает негласный договор с лесным владыкой — раз, и ты пересёк черту, где заканчивается удел жизни и света. Начинается царствие мрака.       Из леса тянет мертвецким холодом. Под ногами Джонса громко хрустит жухлая багровая листва, а та, что осталась на ветках, во тьме кажется косматыми чудовищными наростами. Под ногами петляет узкая, почти заросшая мхом тропка. Настолько жалкая и убитая, что с первого взгляда становится понятно — сюда давно никто не заглядывал. Луна плачет, освещая дорогу редкими слёзами серебряных лучей, которым удалось пробиться сквозь толстые кроны.       Киллиан с сокрушением понимает, что явился изведать тайны Норвула слишком поздно: уж больно скоро солнце попрощалось с этим миром, отдав бразды правления зловещим теням. Каждая из них особенная. В каждой чудится своё чудовище: жуткий оскал или чья-то озлобленная морда. Тени переплетаются, подобно паутинкам, и скользят за Джонсом по пятам. Они сродни маленьким ехидным сестричкам: подглядывают за ним, тихо шепчутся и злорадно посмеиваются, с жадностью дожидаясь, когда незваный гость оступится и разобьется, а хозяин леса заберет его к себе. Они ждут своей очереди, чтобы ухватить кусочек живой плоти, утащить его в подземное царство и насладиться человеческой кровью. Среди огромных сосен, нависающих над Киллианом, одиноким волком завывает ветер, а корни… так и чудится, что ползут за ним по пятам…       Чья-то огромная тень внезапно мелькает меж стволами. Киллиан замечает её боковым зрением, вздрагивает, испуганно озирается. Откуда-то сквозь ветви и чахлые заросли жухлых кустарников доносится едва слышный, протяжный скрежет. Рёв усиливается, перерастая в скрипучие лязги невидимого металла. И тут деревья, казавшиеся многовековыми истлевшими брёвнами, с воем раздирают кореньями землю и восстают, точно упокоенные в час Страшного Суда. Коряги, пни, кривые стволы — все обезображенные обитатели леса тянутся колючими ветвями к маленькой фигуре Киллиана. Но стоит Джонсу обернуться, как не видит ничего помимо непроницаемого мрака.       — Чёрт! Этого тут не было! — растерянно восклицает Джонс, пристально вглядываясь в кривую уродливую березу с острыми, когтистыми ветвями. Он мог поклясться, что здесь не так давно сидел филин, старавшийся затеряться в сосновой кроне.       Киллиан нервно сглатывает, как над лесом проносится очередной порыв ветра, сдувая слабый огонёк фонаря. Пальто развеивается по воздуху, подобно сдираемому флагу аванпоста. Лишившись последнего света, охваченный морозным касанием ночи, Джонс раздосадованно шипит, цедя сквозь зубы ругательства:       — Нет-нет-нет!.. — сколь бы он ни пытался огнивом снова выжечь пламя — тщетно! А ледяной воздух уже пробирается сквозь тонкую рубашку и жабо. Киллиан продолжает с остервенением стучать огнивом и почти стонет: — Почему?! Да что за чертовщина?! — и раз за разом искры потухают, стоит им вспыхнуть в мрачных сумерках.       Как будто потусторонние силы издеваются над ним.       Джонс разочарованно вздыхает, оборачивается и с ужасом осознает… Тропинки позади него нет! Она просто испарилась! Заросла и покрылась сухой травой. Как это возможно?! О Боже!.. Qui es in caelis, sanctificētur nomen tuum!.. Похоже, сказка обернулась злой реальностью. Киллиан не верит глазам, быстро моргает и отступает на шаг. У него спирает дыхание: на его глазах копышется тропа, словно стая голодных змей, расползается перед ним, пожирая кусты, засохшие вьюны и мох. Багровые листья трепыхаются червями и зарывваются в землю.       Он в капкане леса. Отсюда не сбежать.       Какого дьявола он не послушал людей?! Самонадеянный идиот!       Магия! Чёртово колдовство и вправду существует!       Внезапный и безжалостный, совсем звериный страх ударяет Джонса под дых, заполоняет сознание и затуманивает рассудок. Он несколько секунд мечется… Миг — и Киллиан срывается с места, убегая так быстро, как может. Несется в полную темноту, запинается, а невидимые лесные твари поглощают тропинку, навёрстывая скорость, вот-вот догоняя его. Сначала маленькие мёртвые цветочки, затем травы и голые кусты — все они превращаются в один огромный сотканный из тьмы клубок червей.       Киллиан окончательно теряется в пространстве. Он готов плакать от ужаса, но молча уносит ноги из последних сил все дальше… Мрак обволакивает мир передьего глазами, давит, пытается уничтожить и утопить в панике. Джонс на миг задирает голову и видит силуэты парящих воронов… Вот только вместо перьев у них — кости. Одни кошмарные скелеты!       Он перепуганно пялится на них, истошно кричит, что есть мочи, и припускает с новой силой, погружаясь глубже в распростёртые объятия Норвулского леса. Дышать невыносимо тяжело, ноги путаются, бок больно колит, хочется упасть и отдохнуть, но тогда… чудовища сожрут Джонса, как сожрали тропу позади него. Нельзя сдаваться! Он чувствует себя загнанным в угол зверьком, бьющимся в конвульсиях и не знающим, как спасаться.       «Додумался же на верную смерть пойти! Ты правда везунчик, Джонс! Встретился лицом к лицу с нечистью, кретин. Ну же, ощущай теперь себя героем своей книги!» — мысленно воет Киллиан и в последнее мгновение уворачивается от цепкой, выросшей из ниоткуда ветки, раздваивающийся как язык кобры.       — Да откуда ж вы все повылазили, дьявольские отродья?! — кричит во всё горло Киллиан, вертит головой и замечает, как за ним уверенно плывут по воздуху странные чёрные сгустки… Твою ж мать, приведения?! Неупокоенные духи? Баньши? Да хоть сам Сатана — Джонсу глубоко плевать, кто эти чудовища, главное — удрать поскорее!       Где-то по бокам, кажется, мелькает что-то красное. Твари пронзительно кричат, так, что, наверное, треснули бы стёкла, и Киллиан зажимает уши. Они будто ревут ему: «Ты не верил в нас, а мы здесь! Перед тобой!» У Джонса кружится и тяжелеет голова, картинка мутнеет, и судорожные мысли почему-то начинают сыпаться, как песок через пальцы. Он давно не понимает, куда бежит, пытается отстреливаться от призраков, а когда вновь поворачивается к дороге видит монструозное, ожившее дерево с двумя горящими огнями потустороннего пламени вместо глазниц. От чудовища, извиваясь змеями, растут корни и медленно ползут к Киллиану.       — Не убьёте! Так просто не дамся, ублюдки! Хрен вам, а не моя кровь! Ave, Maria, gratiā plena! Так-то, сволочи!.. А!..— жалобно пискнув, будто пансионатка у доски, Джонс падает на задницу и летит вниз, по склону, со стремительностью саней по снежной горке.       Перед глазами всё кувыркается, жизнь пролетает в одно мгновение, в ушах звенят расстроенные колокола. Он катится кубарем, словно брошенный с обрыва мячик, давно выпустив из рук ружьё и фонарь. И верещит, брыкаясь против невидимых теней, чем, наверное, только сильнее привлекает внимание. Плюхнувшись плашмя оземь, Киллиан чудом не ломает кости, а лишь отделывается испугом, поредевшими нервами и порванным пальто. За последнее в любой другой день он был бы готов драться на дуэли. Впрочем, созданий самой геенны огненной мода явно волнует поменьше его.       Он подскакивает так быстро, как может, озираясь назад, и не сразу понимает, где оказался… Джонс шокировано замирает и открывает рот. Здесь будто обрубилась черта кровожадного Норвулского леса, желающего сожрать тебя с потрохами. Незаметная глазу граница огибает непробиваемая прозрачная стена, сквозь которую не может пробраться ни одна ночная тварь. Под Киллианом раскинулась сияющая в свете луны поляна. Укрытая от внешнего мира сенью багряных деревц, она напоминала лазурное озеро в блеске полуденного солнца. Точно Киллиан попал в иное измерение!..       Тихо и мелодично — так безмятежно журчит вдалеке река, а на берегу стоит небольшая деревянная избушка с водяной мельницей. Лопасти неторопливо крутятся и поскрипывают, и создается ощущение, что колесо времени тут застыло. Провалилось в забытье и навсегда там осталось. Джонсу кажется, что каждая травинка покрыта крупицами волшебства, но не опасного и злого, как в той части леса, а... благостного, чудесного...       Отойдя от ошеломления, Киллиан вдруг понимает: никто просто так не будет строить мельницу посреди безумной чащи! Кому это надо? Ну конечно же, только ведьме!       — Pater noster! Да будь я трижды проклят! — сдавленно стонет Джонс и уже хочет снова бежать куда подальше от этого местечка, как вдруг…       По поляне проносится звон восточных, чарующих колокольчиков, Киллиан резко оборачивается, испуганно смотрит по сторонам и неожиданно замечает её… Девушка в красном плаще с приспущенным капюшоном тихо собирает траву.       Что? Откуда?... Откуда она там взялась?! Киллиан готов поклясться, что секунду назад никого там не было.       — Господи, неужели это… Эмма Свон? — внутри Джонса все холодеет, поджилки трясутся, и он не верит глазам в очередной раз. Да, он определенно чертов везунчик! Столкнуться с главной, самой могущественной ведьмой — это ж чем он так провинился у Фортуны?!       Киллиан не успевает моргнуть, как она оказывается ближе, всё также скрывая лицо. Сердце срывается вскачь, и он уже готов молиться кому угодно — Господу и Спасителю, Аврааму и Моисею, пророку Мухаммеду или индийскому Будде — лишь бы она исчезла!.. Эмма неторопливо идёт к нему по полю, касается пальцами высокой травы, отчего ей вслед расцветают алые бутоны роз. У Джонса в голове не укладывается. Волосы на теле встают дыбом, а спина покрывается гусиной кожей. Как это возможно?! Тридцать первого октября расцветают розы!       — Ты звал меня, странник? — сладостным и таинственным голосом спрашивает Свон и сбрасывает капюшон.       Вмиг время останавливается, и Киллиан теряется в её пронзительном и чарующем взгляде оливковых глаз. Чёртовы колдовские чары и мёртвый лес… Он нарушил главное правило: «Никогда не смотреть ведьме в глаза», — и пропал. Джонс чувствует, как его тело отказывается ему повиноваться, а сознание бессильно улетает в заоблачные выси. Мысли вылетают из головы, но он упорно пытается ухватиться за них, вспомнить, кто он такой и что здесь делает. Джонс завороженно смотрит на прекрасное лицо Эммы, её тонкие изящные брови, длинные светло-молочные, волосы и бледную кожу, напоминающую снег. Он потрясенно осматривает её жуткое белое платья в пол с черными лентами, шнуровкой и окантовкой.       Его одновременно и притягивает эта не от мира сего, необыкновенная девушка и пугает. В особенности её аккуратные губы, такие же алые, как и цветы, будто Свон запачкала их в чьей-то крови.       Если и существовал идеальный венец Норвулского леса, то им однозначно была Эмма. Если он означал творение тьмы, то Свон — дитя луны и смерти.       Киллиан с усилием берёт себя в руки и испуганно отвечает:       — Можно сказать, что да… Вы и есть Эмма Свон, верно? Я Киллиан Джонс.       — А ты видишь здесь кого-то ещё? Именно она, и можно на ты, — саркастично усмехается она. — Ты отчаянный, что ты забыл в чаще леса, и к тому же в Хэллоуинскую ночь? — Эмма искренне недоумевает и изгибает бровь, внимательно проходясь по его ровным чертам лица взглядом.       — Я очень сильно ошибся и попал сюда по своей же глупости. Хотел доказать горожанам, что все легенды, связанные с лесом, — чушь, а в итоге заблудился и очутился здесь, — неловко смеется Киллиан и стирает грязь с щеки.       — Если уж ты сумел его обхитрить и выжить… Это достойно уважения. Никто и никогда не заходил настолько далеко, — удивленно выдыхает Эмма.       — Я заметил, твой лес немного сходит с ума в это время, — криво улыбается Джонс и судорожно отряхивается. — Он чуть не сожрал меня заживо! Моя жизнь никогда не будет прежней… — ошарашенно бормочет он под нос.       — Каждый человек Норвула знает, насколько опасен лес, так почему ты решил доказать им обратное? — любопытствует Свон, и её глаза загораются огнём интереса.       — Стоит отметить, я оказался совсем не прав… Я писатель: собираю по деревням и городам фольклор и пишу ужасы. Мне доводилось много с чем сталкиваться, но с настоящей магией никогда! — Киллиан неловко чешет за ухом, а сердце отбивает чечётку. А вдруг захочет убить его?!       — Как ты спасся? Я не видела ни одного смельчака, который добрался бы до моей мельницы — их всех либо съели монстры, либо насаживали на ветки деревья, — она вьется вокруг него кругами, и Джонсу кажется, что она лишь присматривается к нему как в жертве. От этого страх бьётся в жилах и мучает его. Киллиан думал, что ничего не испугается — даром, что сам пишет страшилки столько лет! — однако реальность оказалась прозаичнее.       — Звучит очень оптимистично. Да чёрт его знает, я просто хорошо бегаю и хочу жить… Вот и унес кое-как ноги, потерял всё, что было, — ружьё и фонарь, — Киллиан нервно сглатывает, ощущая себя полным неудачником.       — Ты же знаешь, кто я? — она хмурится и мрачно глядит на него, а в голосе проскакивают нотки волнения, словно Свон боится, что Джонс вот-вот сбежит. Он вздрагивает и напряжённо вздыхает. Этот вопрос тонкими паучьими лапками пробирается в мозг и впивается в него, отравляя ядом рассудок. Этот вопрос пульсирует в висках и колотится в затылке набатом, заставляя Киллиана молча глотать ужас и цепенеть. А её взор… такой пугающий, любопытный и одновременно настороженный, будто кошка впервые поймала мышку и собирается с ней играть.       Что она сделает с ним?.. Выпьет кровь? Отдаст монстрам на съедение? А может и вовсе отправит на жертвоприношение.       — Знаю, мне рассказывали про тебя легенду, — рассеянно кивает он, и сердце летит в пятки. — Это всё правда, не так ли?       — К несчастью. Ты боишься меня? — Эмма спрашивает как-то слишком разочарованно и печально.       — После того, как твои «приятели» меня чуть не растерзали, было бы странно тебя не бояться, — нервно усмехается Киллиан и незаметно пятится назад. Свон резко поднимает вспыхнувшие глаза и буквально пронзает его взглядом, выбивает почву из-под ног вместе с воздухом из легких.       — Они мне не приятели, я их ненавижу, — отрывисто цедит она сквозь зубы и мягче добавляет: — Не бойся меня, я не причиню тебе зла. Мне оно не надобно. Я столько месяцев… или лет не видела живых людей! Я уже потерялась во времени. Я правда поражена, что ты добрался сюда живым, ведь лес пожирает всё: время, плоть, души… Он поедает и меня, сосет всю энергию! — с Эммы словно вмиг срывается зловещая и непроницаемая маска, и из её груди вырывается крик души и отчаяния. Она с толикой безумия восхищенно смотрит на опешевшего Джонса, истерически смеется и кружится-кружится по полю, прикрывая лицо руками. — Ты мне не кажешься?! Ты по-настоящему живой?!       Её слова окончательно приводят Киллиана в замешательство, парализуют ядом океанcких медуз. Как это?! Самая страшная ведьма — это главная заложница своей же стихии? В голове не укладывается, насколько Эмме плохо в гнетущем одиночестве… Так действительно можно сойти с ума, тем более, когда под боком сколько «приветливой» нечисти. Страх Джонса вместе с демонизированным образом Свон тает не по часам, а по секундам, и сочувствие неприятно клокочет внутри.       — Да, а так похож на призрака? То есть ты правда пленница леса? Я, конечно, предполагал это, но… Как это может быть? Разве лес, наоборот, не даёт тебе силы? И вся эта история с Белоснежкой — правда? — он ошарашенно восклицает и путается в словах.       — Именно так! Я не понимаю, зачем мать отдала меня этому чудовищу? Я привязана к нему. Всего лишь винтик в этой системе. Точно такая же бесправная служанка, как и другие. У каждой детальки есть свой срок, и у меня тоже… Я просто-напросто не могу отсюда выйти! — губы Эммы дрожат, а в лунном свете на глазах начинают блестеть слезы, отчего Киллиан совсем теряется. Он хочет ей помочь, но совсем не знает как. Каково это — всю жизнь быть в кромешном одиночестве? Быть запертым в клетке и оторванным от общества? Об этом лучше не знать…       — Кошмар… Я не представлял, что всё настолько ужасно. Это место похуже ада будет! Как у тебя получалось выходить в город? — Джонс набирается смелости и порывом ступает к ней, аккуратно касается плеча, перебарывая страх и пытаясь поддержать. И его едва не откидывает назад невидимый разряд тока, обжигая руку до самых мускулов.       Что это, черт подери, было?!       — Иногда после хорошего хэллоуинского «улова» лес отпускал меня в Норвул пополнить запасы, прикупить новой одежды или еще чего-то… — Эмма с нотами ностальгии вспоминает о тех чудесных глотках свежего воздуха.       — Почему ты не сбежала? — искренне удивляется Киллиан и вскидывает брови. Свон горько-сардонически усмехается и вдруг гладит его по щеке. Так аккуратно и трепетно, будто прикасается к хрупкому фарфору, чему-то миражному и зыбкому, что вот-вот исчезнет. Будто сама не верит в происходящее.       — Ты думаешь, я не пыталась? Еще как! Каждый грёбаный раз я пыталась убежать, спрятаться, но проклятие давало о себе знать в полночь, и лес протягивал свои чёртовы щупальца ко мне. Он находил меня везде и утаскивал обратно, а… за непослушание наказывал, — она бледнеет и тяжело сглатывает, кусая губы, но продолжает делиться наболевшим, а Джонс и не думает останавливать. Каждое её слово ужасает его до мурашек, и он опасливо озирается назад, вглядываясь в темноту чащи, как бы оттуда кто не появился.       — Как? Что он делал с тобой? — Киллиан мысленно истерично усмехается: да он с первого раза попал в самое яблочко, и теперь выслушивает самую страшную ведьму в самом страшном лесу в чёртов канун Всех Святых! Да ему теперь точно гореть в Аду… Хотя, пожалуй, он уже тут.       — Один раз не давал спать несколько дней, потом привязал колючими вьюнами к дереву и держал так пару суток. Думала что умру… Но жива, как видишь, — она выдавливает горькую улыбку. Джонс прощается с даром речи, мечтая закурить в сторонке, чтобы успокоить расшалившиеся нервы. Именно сейчас ему так не зватало табака, пускай он даже и не курил.       — Мне ужасно жаль. Можно как-нибудь снять это проклятие?       — Самое обидное, что я не знаю. Мать унесла это с собой в могилу… Мне кажется, вернуть душу невозможно, — разочарованно пожимает плечами Эмма и стирает одинокую слезинку. — Но раз уж я ничего не могу изменить, то давай не будем о грустном? Может, ты зайдешь ко мне на чай? Мне безумно интересно узнать, как там дела в вашем мире! — она широко распахивает глаза и лепечет это с какой-то детской наивностью, создающей диссонанс с образом кровавой ведьмы…       — Не-не-не! Спасибо! Обойдусь без чаепитий, — быстро вскидывает руки Киллиан и мотает головой. Нет уж, хватит с него посиделок с нечистью! Единственное, чего он хотел бы сейчас, — это вернуться в постоялый двор и забраться в постель, забыв эту ночь, как страшный сон. А лучше перед этим записать все. — Но я буду очень благодарен, если ты наконец-то поможешь мне выбраться отсюда. Ты-то наверняка знаешь все здешние тропинки, да и тебя не тронут… А быть съеденным — такая себе перспектива, — он ежится и растирает плечи. От одной мысли, что придется возвращаться в ту зловещую тьму, холодок пробегает по спине.       — Ну раз так… А я уж надеялась, но ладно, я проведу тебя, Киллиан. И прости, что вывалила на тебя все это, я не могла остановиться. Спасибо тебе, — Свон неловко улыбается, а в ее прекрасных очах плескается тоска.       — Я понимаю, иногда нужно кому-то выговориться… Особенно, когда столько лет ни с кем не общаешься.       — Почему, общаюсь! Только не с людьми, а с местными. Ты их еще увидишь! Правда тут кроется кое-какая проблема: им никак нельзя знать, что ты человек, — и она задумчиво качает головой, осматривая Джонса с головы до пят.       — И что ты собираешься делать? — недоумевает он, изумленно поднимая брови.       — Прояви фантазию! Чай про магию не забыл? — Эмма, наконец, расплывается в заговорщической улыбке и щелкает пальцами.       В тот же миг вокруг Киллиана вспыхивают тысячи искр-звезд и кружат хоровод, пока не оборачиваются бешеным волшебным вихрем. Не веря собственным глазам, он ошеломленно распахивает рот и завороженно смотрит — наверняка иллюзии! Химеры рассудка! Не иначе! Джонс может прикоснуться к колдовским чарам, которые еще утром оставались для него сказкой. Маленькая буря меж тем стихает, и Киллиан испуганно ощупывает себя, пытаясь понять, не появилась ли у него случаем еще одна конечность.       — Что ты со мной сделала? — настороженно шепчет он.       — Ты такой забавный! — Свон не сдерживается и хихикает. — Смотри-ка! Теперь от местного совсем не отличишь! Я чуть изменила твой внешний вид и запах… Можешь поглядеть в речке на свой миленький костюм упыря.       — Упырь?! Потрясающе! — Джонс едва не давится словами. Да чтоб он провалился! Этого ещё не хватало. — Черт подери, надо использовать это в книге! — шокировано бормочет он под нос.       — Пойдем уже, сказочник! — заливисто и столь живо смеется Эмма, в отличие от окружающего их леса, и неожиданно берет Киллиана за руку. Джонса это слегка сбивает с толку, но он решает следовать за ней, чувствуя, как тепло разливается где-то внутри.