Норвулская ведьма в красном плаще

      Стоит волшебной поляне остаться позади, как хищная темнота вновь окутывает путников со всех сторон. Она точно бы тянется к ним множеством вывернутых наизнанку ручонок. Так и норовит загрести себе на ужин. Киллиан опасливо озирается и крепче сжимает ладонь Эммы. Джонса трясёт от волнения, сердце по-предательски громко стучит. А вокруг уже вовсю завывает ветер, как военный горн нечистой силы, что призывает нежить немедленно накинуться и растерзать человечишку. В свете зловеще-бледной луны неестественно чернеют кроны древ, походя на провалы в само забытье. Киллиану кажется, будто здравый рассудок ускользает от него.       — Дьявол меня побери! Что за чертобесие?! — он нервно сглатывает, поражаясь непринуждённому спокойствию своей проводницы. — Это какая-то чёрная магия? Могу поклясться: твоя обитель разительно отличается от остального леса. Неужто… Лимб?.. Где великий Данте повстречал греческих мудрецов? Да! Всё сходится! И невидимый купол, и твоя печаль.       — Странные вещи ты толкуешь! — Свон с пренебрежением морщится. — Но зерно правды в твоих словах есть: мой удел защищён колдовством от прочих тварей. Как щит, что растянулся во все стороны!       — Как! Ведьме требуется защита от бесовской силы? — Киллиан не может скрыть лёгкого сарказма в тоне. Если бы он не боялся подобно избалованному ребёнку отпустить руку Эммы, то наверняка бы изобразил жестом взмах веера.       — Я, может, и не из племени солнца, — Свон фыркает, — всё ж, моя матушка была. И манерам меня хорошенько научила, а потому мне тошно терпеть в гостях невоспитанную ораву, от которых ещё и за милю несёт смертью! — последние слова она чуть ли не выплёвывает, будто бы те жгут ей язык.       — Ишь ты! А говорят, что у сатаны отличные манеры! — кажется, его шутка чуть смягчает настрой Эммы, успевшей за одну реплику обиженно надуться. Окрылённый каким-никаким успехом, Киллиан спрашивает: — Позволь, неужели у тебя здесь совсем не имеется товарищей? Или хотя бы тех, с кем можно словом перемолвиться? Так же в одиночестве и умом тронешься! — попытавшись примерить на себя роль вольного отшельника, Киллиан представил одинокого Абеляра, бряцающего на лютне стаду овец. Нет, уединение ничуть не прельщает, особенно с любовью Джонса почесать языком. Впрочем, Паскалю то не помешало найти в домашнем скоте лучших собеседников, нежели внутри университетских стен.       — Конечно есть! Не всё ж горевать в избушке над сломанным корытом? Не могу назвать, однако, их подругами, пускай мы и частенько болтаем. Но, видишь ли, вампиры днём отдыхают… — и она тяжело вздыхает. — Хотелось бы мне узнать, какова подлинная дружба…       Где-то вдалеке громко ухает сова, точно соглашаясь с ведьмой. Мрак вокруг путников сжимается и клокочет, напоминая великанский желудок. Киллиану делается все труднее дышать: окружающий воздух сидит на горле тисками. Ветви неестественно хрустят под ногами, подобно стонущим костям.       — Вампиры?.. — Джонс ошарашенно вскидывает брови, уставившись на Эмму широко распахнутыми глазами. — Эти кровососы не пытались тебя разорвать на куски? Да о чём вообще с упырями толковать? Только на корм червям пустить.       И его глазам сей же час предстала картина, как несколько гулей, потешаясь и бахвалясь, раздирают поданную к столу Эмму. Обжаренная кожа покрылась золотистой плёнкой, а общий тон напоминал неразбавленный мёд. Во рту торчит гнилое яблоко с копошащимися личинками. Пустые глазницы приправлены овощами и специями. А лицо её, выражающее ничего более окромя дикого ужаса, навсегда застыло в искажённой болью гримасе. Господи, останови его больную фантазию!       — Не наговоривай! Джерри и Шерри меньше нуждаются в крови, нежели люди в пище. Тем более они давно привыкли охотиться на скот. У телятины и кровь вкуснее, право дело! — её невероятно будничный тон действует на Киллиана умиротворяюще. Он успевает чуть расслабиться, как перед ним вдруг вырастает уродливый, высушенный дуб. Ветви на толстой коре шевелятся, переплетаются клубком, подобно щупальцам кальмара. Из трещин в стволе сочится не то древесный сок, не то грязная кровь — вонь стоит такая, что и не разберёшь. Но хуже всего — вместо багряных листьев с веток торчат отрубленные человечьи головы! Полусгнившие останки с молочной, сморщенной кожей, висевший точно испорченный стиркой чулок на сушке. Осевшая на черепе плоть неумолимо линяет, грозясь вот-вот оторваться и шлёпнуться оземь. Весь тот приторный лоск, с каким сам Киллиан описывал в своих книгах потроха, измазанные в лимфе и запёкшейся крови, мигом улетучился из его головы. Те жалкие останки — грубые лепёшки с протухшим фаршем внутри — не то… Нет, не так он видел телесность. Яркие вспышки распластавшихся ёлочной гирляндой кишок из одной старо-ирландской сказки — вот, к чему он привык. К фейерверку, к маджентовой крови, блистающей в свете полуденного солнца. Но не к этим отвратительным кускам плоти!       Джонс бледнеет — его тело пробивает мелкая дрожь. Он почти в припадке. Не верит собственным глазам. Прежний мир тускнеет и обрушается. Ноги подкашиваются, и следующим шагом он оказывается на коленях в жухлых листьях. Потёртое пальто жалобно трепещет на ветру. Сумасшедший сон? Химеры сознания? Нет. Такова реальность… подлинная, ничем не приукрашенная. Во всём своём обыденном равнодушии.       — А говоришь ещё, пишешь ужасы — гляди, лица на тебе нет! — как-то мрачно усмехается Свон и с панибратской естественностью похлопывает его по щеке. Нежные руки скорее щекочат кожу — бьёт ведьма несильно: пытается привести «сказочника» в чувства. Но то бесплодные попытки: Киллиан всё ещё дрожит осиновым листом. К горлу медленно подступает комок. Эмма вздыхает: — Мужайся! Уж не мальчишка. И не забудь: для нечисти ты теперь свой. Не выдай себя! Запах мертвечины не сможет до конца скрыть твою сущность. А ты суть живущий.       — Аз есмь Сущий, — Джонс через силу сглатывает ком подступающей рвоты и поднимается. Ноги по-прежнему трясёт. И тут его раздирает истерический, безумный смех: — Вот уж подловила! Одно дело писать, другое — видеть воочию! Головы! Тут болтаются чьи-то головёшки! Будь я проклят, какая ирония. Какая грёбанная ирония!       — Эй! И я пугалась поначалу… пока не свыклась, — Эмма отвечает в растерянности, сбитая с толку чудным поведением Киллиана. — Постой, куда ты?!        Она едва поспевает за ним: Джонс ни с того ни с сего дёргается и пускается в бегство. Скачет лихо, словно от этого зависела его жизнь. И только когда Свон вновь зовёт его, сбиваясь с дыхания, Киллиан останавливается, уперев руки в колени. Его спина тяжело вздымается, на лбу выступили капельки пота. — Безумец! — делая крупные вдохи, хрипит Эмма. — Ты безумен!       — Сегодня я это часто слышу, — сипло вторит ей Киллиан. — И сколь долго нам ещё тут шляться? Когда мы выберемся? Откровенно говоря, мне надоело случайно натыкаться на отрубленные конечности или познавать новые грани этого грёбаного леса!       — Не моя вина, что ты вообще сюда сунулся! — Эмма недовольно скрещивает руки на груди. — И потом, побежишь в неправильном направлении — вечность будешь плутать. А коли ведаешь дорогу, то не больше получаса, и лес позади!       — Удобненько, — на лице Джонса проскакивает горькая усмешка, — так можно и до Судного Дня времечко скоротать.       — Чего ж, не веришь мне? Нам немного осталось же!       — Дай угадаю: и ты меня будешь так водить, покуда я окончательно не ослабею? А там и упыри тут как тут! Не так ваша охотничья стратегия работает?       — Что ты такое толкуешь! Я же выручаю тебя.       — Представь, — задорно воскликнул Джонс, — не так-то просто кому-то поверить, если очутился в самом настоящем, преподлиннейшем Аду! Чтоб меня… — А представь-ка, каково было мне, пятилетней! Очутилась одна-одинёшенька в Норвулском лесу, в жуткой избе да среди сотни злобных духов? Глаза матушки кровью наливаются, со всех сторон то воют, то ревут, то скребутся. Какие-то чудища приходят, а маменька… потчует их как гостей! Кровь брызжет и брызжет! Ах! — Эмма яростно всплёскивает рукам. Тон её звучит не то обиженно, не то испуганно, а она всё продолжает рассказывать, пока не перестаёт хватать воздуха в лёгких. И Киллиан осознаёт: она не менее напугана. Миновала декада, Свон выросла в могущественную ведьму, однако где-то внутри так и осталась той несчастной девчонкой, съёжившейся от страха в углу огромной, мрачной избы.       — Прости меня… — устыдившись своего поведения, бормочет Джонс. — Пережитое тобой хуже всякого кошмара… Право, неужели нет никакого… не знаю, хранилища? Где бы находились похищенные лесом души? Али ваш «Великий дух» незамедлительно поглощает всякую душу? — И Джонса озаряет подобно яркой вспышке. Ему хочется от радости кричать: «Эврика!» — как некогда горделиво возгласил Архимед. Так вот оно как! Впрочем, сколько ещё коварных секретов скрывал этот лес? Его передёргивает при мысли о тех ужасах, которые он ещё не повстречал.       — Г-гениально! — Эмма радостно хлопает в ладоши, чуть не подпрыгивая на месте. — Коли есть «хранилище», то значит и надежда, что мне посильно освободиться! Как же я раньше сама не додумалась! Молодец! — и она панибратски хлопает испуганного Киллиана по плечу, сияя озорной улыбкой. А Джонс только и думает: «Да я ведь сказал первое, что на ум пришло…» То-то и фантазия писателя.       Так случилось то, чего Норвулский лес столько веков боялся сильнее прочего — впервые за долгое время в это злополучное место пробрался лучик надежды! Непримиримая безнадёжность, беспросветная тоска и безысходность наконец дают трещину. Власть леса неумолимо осыпается, стираясь в порошок.       — Но… в таком случае тебе придётся задержаться… — дрожащими губами шепчет Свон и умоляюще смотрит на Джонса.       — Плевать! — отрывисто бросает он и ласково берёт её за руки… Так трепетно, что земля уходит из-под ног, и воздух неожиданно кончается в лёгких. — Чего бы не попытаться? Будь это самым крошечным шансом на свете, покуда он имеется — нужно пытаться!       От его пылкой речи сердце стучит, будто пробуждается от долгой беспробудной спячки. Оттаивает и вновь начинает быстро-быстро биться. В нём зарождаются хрупкие и нежные ростки тёплых чувств, что-то совсем неописуемое и не испытываемое ранее, нечто притягательное, но ужасно пугающее… Оно рассыпается на тысячи маленьких искорок внутри Свон, и она тонет в глубоких голубых глазах Киллиана, наполненных твёрдой решительностью, а щёки алеют от смущения.       Какой-то случайный, на первый взгляд, весьма трусливый незнакомец готов пожертвовать собой? И ради кого — ради Эммы? Свон не верится в эти слова, пускай они набатом стучат в висках. Столько грёбаных лет одиночества, борьбы за выживание. Она цеплялась за жизнь окровавленными руками, отчего почти срослась с лесом воедино, обернулась его тенью, жалкой нечистью. Но сейчас!.. Теперь она чувствует себя человеком. Хоть на крошечную долю, но человеком. Боль всей жизни оплетала её колючими шипами вьюна, сдавливала, как ныне нечто будто обрубило толстые стебли вокруг её горла, и она сумела вздохнуть свободнее.       Ощутила всем существом, что хоть для кого сделалась нужной и важной после смерти матери.       Эмма боится отпускать мягкие руки Киллиана. Боится, что сейчас он исчезнет, жар в груди погаснет, и все вернётся на круги своя. За что он спустился к ней на самое дно преисподней? И ведь не страшится её! Может, только чуть-чуть… Но храбро борется с этим. Ни один бравый «рыцарь» не заходил дальше её поляны, а когда видел Свон, то с воплями: «Проклятая ведьма!» — удирал обратно, прямо в лапы нежити.       Кажется, ещё немного и Эмма не выдержит и расплачется. В безрассудстве она бросается к нему в объятия, и Джонс ошарашенно охает, но робко прижимает к себе, поглаживая по спине. Время словно замирает. Так странно ощущать чьи-то прикосновения, но ещё непривычнее — чужое понимание. Свон жмурится и осознаёт, что ей до смерти нравится обнимать Джонса, нравится его запах, внешность и голос.       — Эй, Эмма, всё в порядке? — аккуратно спрашивает опешивший Джонс, почесав за ухом.       — Нет, на меня что-то нашло… Я так давно не видела людей. Меня прежде никто не поддерживал… Да и людей не доводилось особо видеть… Спасибо тебе огромное! — завороженно говорит Свон и неловко отстраняется.       — Не стоит, — смущённо улыбается Киллиан и невзначай поправляет один из её локонов.       — Что ж, если ты правда собираешься искать это «хранилище», то делать нечего: придётся посетить Изнанку, — серьёзно объявляет Эмма, взяв себя в руки. Глаза Джонса лезут на лоб, и он по привычке изумлённо вскидывает брови.       — Кого посетить? Скажи ещё, на Лысую гору заглянуть к чаю!       — Изнанкой мы называем сердце леса. Как и живые, многие из нас живут в городе. Право, наш город вашему рознь. Там-то и проходит Хэллоуин, куда стекаются нечисть и племя солнца. В полночь наступает шабаш: время безудержного разгула. Но ты будь покоен — главное, не выдавай в себе чужого, и всё пройдёт гладко.       Лицезрея, как медленно, но верно Киллиана перекашивает от шока, Свон не сдерживает чуть покровительственной улыбки:       — Не вешай нос, сказочник! Только-то и представлю тебя остальным, мол, так-то и так-то, новенький. Сегодня присоединился к нашей дружной рати. А там и выясним насчёт хранилища.       — Дивно! — Киллиан спотыкается на этом слове и тихо бормочет под нос ругательства: — Естественность… Чтоб меня. Буду самой естественностью… для упыря.       Пока он хвостиком следует за Свон, то пытается уложить в голове все факты по полочкам. Собираясь в Норвул, Джонс никак не рассчитывал на то, что станет свидетелем истинного чертобесия. Словно Небеса сошлись во мнении и выслали приглашение на бал Сатаны. Сложно поверить, что всё это происходит не в сказке, а наяву, да к тому же рядом с крупным городом. Киллиан постепенно привыкает к жутким силуэтам кривых стволов, к парящим над головами призракам (постойте, не они ль пытались им полакомиться некогда ранее?) И не реагирующим совершенно на его скромное присутствие. В самом деле, заклинание Эммы действует. Они петляют какими-то крошечными тропами, едва проглядывающими из-под дикого бурьяна, и Киллиан не может не восхититься Эмминой сноровкой. Будь он в гордом одиночестве, то давно бы заблудился.       Воображение Джонса рисует фантасмагорические картины Изнанки. Не то ораву пучеглазых, бесформенных мешков плоти, чьи тонюсенькие, слабые лапки конвульсивно дрожат, царапаясь и лягаясь. Не то и вовсе блик кровавого заката, в тени какового нашли пристанище вывернутые наизнанку, потрохами вперёд, человеческие фигуры. Облитые кровью, покрытые желто-молочными волдырями, немые и ужасающие. От неприятных дум одна отрада — общение с Эммой. Она восхищённо, с детской наивностью расспрашивает о человеческом мире, о новых технологиях и о том, как там живётся. В её глазах плещется слабая надежда на светлое будущее. В свою очередь он жаждет узнать о её мире. Столь чудном и непривычном. Киллиан не замечает, как летит время за разговором по душам. Даже тут, в проклятом Норвулском лесу, где само время, казалось, застыло на веки вечные.       — Почему ты решил стать писателем? А романы дашь потом почитать? — с любопытством спрашивает Эмма, почти заглядывая ему в рот.       — Боже, какие глаголы! Погоди, мы даже до Изнанки не добрались! Но я, конечно, не смею отказать юной леди в проявленном интересе. Готов сбить цену, если приобретёшь дилогию о «Скребущей Фанни и Кричащей Лайнес»! Между прочим, семейное дело. — он удивленно хохочет, и Свон наигранно строго прерывает его:       — В каком смысле, «семейное»?       — Тот случай расследовал мой дед — Самюэль Джонс. Старый добрый Сэм слыл известным скептиком. «Призраки? Вздор! Я не чую здесь ничего, кроме грязного мошенничества!» Так и говаривал. Потому-то его и назначили главой следовательской комиссии по делу Кента-Парсонса. Старик вывел мошенников на чистую воду, когда те пытались нажиться на слухах о привидениях. В отрочестве я до того восхищался дедом, что невольно побрёл его дорогой… Разве что Оксфорд меня до сих пор не наградил докторской степенью!       — Цыц! То ли ещё будет! Зато после приключений в нашем лесу, тебя в жизнь ничем не проймёшь! — на последних словах Эмма перестаёт сдерживать подступающий хохот и беззаботно смеётся.       — Эге! Несомненно! Впрочем, по совести говоря, к словесности у меня проснулся интерес лишь после того, как меня хорошенько приложило. Незнакомцам, дабы не повадно было, привык рассказывать о дедуле. «Так-то, джентльмены! Имею честь зваться внуком великого писателя. Тут негоже в недорослях сидеть — долг зовёт продолжать семейное дело». На это, разумеется, мне громко аплодируют и почитают достойным человеком, — с каждым словом обескураженное лицо всё сильнее вытягивается, и Киллиана одолевает смех. Прокашлявшись в кулак, он замечает, как Эмма с вытаращенныии глазами и разинутым ртом чуть ли не глядит ему прямо в рот. Правая бровь стремительно взлетает вверх, и она изумлённо переспрашивает, часто моргая:       — Как? Головой стукнулся?       — Именно! Кому расскажешь — не поверят. Иду, значит, как и подобает всякому без пяти минут ваганту, широко расставив ноги. В голове кружится сонм великих дум. И тут — бац! — мою почтительную, благородную физиономию прикладывает об косяк. Оказалось, я столь храбро не менял курс, что за безмерную отвагу прославился бы «Марсом». И-и как накрыло озарение! Никак сам Габриэль спустился ко мне с корзиной цветов. С тех пор я решительно уверился: сочинительство — моё ремесло! Разве что первый роман удалось издать никак три года тому назад. Счастливейший день в моей жизни! Я аж блаженным сделался на добрые сутки. Мне-де говорят: «Сэр-сэр», — а я в окно себе пялюсь и улыбаюсь. А фольклором?.. Ну, лет пять наберётся. Киллиан ведёт рассказ с небывалым для себя воодушевлением: всплёскивает руками и активно жестикулирует, позабыв обо всём на свете, кроме Свон.       — И сказками тоже увлёкся вслед за дедом? — на её лице отражается живое любопытство.       — Ба! Какой там! Не-ет, старина Сэм не та фигура, чтобы подобными пустяками заниматься. У него вон перепись лексем, составление первого да полного словаря. Вот это да, серьёзное дело. А сказки? Умоляю! — Джонс смешно качает головой, изображая сварливого старца, но вдруг прекращает. На его лице проступает мечтательное выражение, и свою речь он кончает с необыкновенной теплотой в голосе: — Мой папаша — Бреннан — тем ещё сочинителем был. Каков фантазёр! Иной раз нам с братом так ловко расскажет, аж за душу берёт. Не устоять! Вечно выдумывал для нас с братом что-нибудь этакое, с чудинкой. И весь следующий день мы дожидались вечера, чтобы узнать, чем же история закончится. Папаша не пошёл по стопам деда — стал картографом. Много где побывал, много чего слышал. И я с ним в коляске шатался. Мы слыхали не счесть сколько старинных преданий. Не исключено, что поездки тоже внесли свою лепту.       Пока он не смолкает, Эмма не может заставить себя отвести взгляд. В этот миг Киллиан кажется ей чем-то большим и тёплым, словно весеннее солнышко.       — Прелестно… Какая насыщенная жизнь! Эх… Я бы всё отдала сейчас, чтобы встретиться с папенькой. Дорожи, чем имеешь, — она слабо и печально улыбается и тяжело вздыхает, опуская взгляд. Киллиану мгновенно становится неудобно, сердце сжимается, и на душе начинают противно скрести кошки.       — Мне очень жаль, правда. В Норвуле ходят слухи, что Дэвида убила твоя мать-ведьма, но это же не так? — он неловко чешет за ухом и кусает губы.       — Возмутительная клевета! Разумеется, она тут ни при чём! Сам захворал! Мне смутно помнится ещё, как он присоединялся к моим детским забавам. А потом… маменька спятила: без конца говорила, что видит его и общается с ним… Они правда любили друг друга больше чего-либо на свете. Надеюсь, они счастливы на небесах, — Эмма мрачнеет и задирает голову, с тоской глядя в темное небо, а Джонс чувствует, как в её жилах вьется клубок отравляющей боли. Поначалу он собирался возразить, мол, как может упырь попасть в сонме блаженных к райским вратам, но усилием воли остановил себя.       — Приидите ко Мне вси труждаищиеся и обремененные, и Аз успокою вы, — тихо и вкрадчиво пропевает Киллиан, точно на воскресном хоре.       — Я не знаю псалмов, — печально вздыхает Эмма, — значит, что и молиться за их души некому?       — Это Евангелие от Матфея, — Джонс провожает Свон тёплой улыбкой, а затем оканчивает: — Возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем: и обрящете покой душам вашим. Я тоже, — он делает паузу, — плохо знаком с молитвами, но кое-что ведаю наверняка, если хотя бы один человек в душе помолится за спасение чужого — бывать тому прощения. Так веровал мой дед. Да, старина Сэм, расследовавший дела о призраках, прожил укоренелым англиканином. И раз я молюсь за спасение твоих родителей, будь покойна — благодать их не оставит.       Прежде, чем Свон успевает что-либо ответить, вдалеке показываются огни Изнанки и Джонс невольно разевает рот, теряя дар речи и мышления в придачу.       Перед путниками с холма открывается грандиозный вид на «Страну чудес». Господь Иисус, ему, наверное, всё это мнится? Да такого в принципе не может быть! Средь великанских стволов вековых деревьев, кронами сплетавших непроницаемый купол, раскидывается целое поселение. Мощённые гравием дорожки петляют между приземистыми, обветшалыми избами. Гнилые брёвна изрядно покрылись не то мхом, не то рассадами грибов, грозясь вот-вот обрушиться. Крохотные оконца мутно блестят бурой ржавчиной. А по раскидистым лабиринтам улиц зловеще ухмылялись тыквенные фонари. Внутри их пузырится какая-то тёмная жидкость, и Киллиан даже ведать не желает, что же это такое там водится. У него едва не кружится голова, когда он поднимает взгляд и видит, как по соснам спиралью поднимаются деревянные здания. Между ними перекинуты подвесные мосты с удивительными перилами — плавные и изящные изгибы сменяются острыми, угрожающими углами.       И всё здесь такое несуразное, странное, словно перевернутое с ног на голову или криво отражённое в зеркале. Отвратительно… Какое-то животное омерзение охватывает Джонса при виде общей неправильности, фантасмагорической неестественности происходящего… Он цепляется за Эмму, как мальчуган за юбку матери, и набирается смелости идти дальше. Ведь ему следует быть новоприбывшим — своим! —, пускай и совсем свеженьким упырём, ничего в местном быту не смыслящим. Сердце пропускает удар, когда они пересекают границу и входят в Изнанку. Действительно, это название, как никогда, подходит такому месту, где всё наоборот. Но даже здесь жизнь, где, казалось бы, её нет, кипит во всю! Испорченная, тяжёлая, помпезная и отчего-то леденящая кровь музыка, точно из шапито, срывается с расстроенных струн инструментов и расписанной шарманки ещё более непривычных музыкантов…       Боже милосердный — скелеты! Кто в потрёпанных сюртуках, кто в рваном кителе с замызганной фуражкой, кто в цилиндре перебирает костлявыми пальцами трость, а некоторые и вовсе полуголые, в огромных кепках да в выцветших ковбойках, играют на губной гармошке и жутко улыбаются каждому гостю. Встретившись взглядом с пустыми прорезями глазниц, единообразно уставившихся на него, Киллиан чувствует, как снова подступает истерических смех — помесь отчаянья и ужаса. Это в самом деле с ним происходит? Он изо всех сил хватается за тёплую ладонь Свон и, глубоко вздохнув, кое-как выдавливает из себя кривую улыбку.       — Что ж, если не в преисподнюю, то в Бедламмне дорога обеспечена, — страдальчески шепчет он ей и давит вскрик, увидев других, не менее «прекрасных» обитателей «Хэллоуин-тауна».       — Чего нюни развесил, милый мой? Это только начало, — дьявольски ухмыляется Эмма.       Усеянные тысячами глаз слизняки то ползут, то перекатываются перед ним. Они походят на желе от пуддинга, впитывая весь мусор под собой и тут же его растворяя до золотистой пены. Мимо проходит ещё одна группа скелетообразных чудовищ, на сей раз их черепа увенчаны рогами — оленьими, лосьими, бычьими, — словом каждой скотины тут наберётся по паре. Вскоре к Джонсу с Эммой присоединяется компания оживших пугал. Те вальяжно ковыляют, еле переставляя колышки, служившие им ногами, и весело хихикают, строя друг дружке гримасы. Позади плетётся не то бревно, не то корень с горящими глазёнками и медленно, но со вкусом попивает уж больно подозрительный напиток. «Никак бренди, мистер?» — тихонько спрашивает Киллиан деревяшку, та лишь недовольно морщится, скрепя лопающейся корой: «Не-а. Сок поджелудочный. Сегодня эвона ток достали из трупика «про запас»!» Джонс следом за бревном важно кивнул, но милую беседу дальше поддерживать не стал.       — Кажется, мне известно, как решить проблему с фермерскими разбоями. Поставь таких на поле — какие вороны! — сами фермеры сторонкой обойдут, — и нервно смеётся, скрывая весь ужас и омерзение, от которых, впрочем, хотелось плакать и звать громко матушку.       — Зато никаких воришек. Привет, Джек! — иронично подмечает Эмма и как ни в чём не бывало машет одному из этих «богохульых созданий», а тот шуточно кланяется перед ней.       — Но каким образом вообще устроен их организм? Ума не приложу! Да и с такой-то анатомией, им разве что в пору зваться членистоногими, — ошеломлённо бормочет Киллиан, провожая взглядом весёлую процессию.       — Чай интересно? Сворожим и тыковку завмест башки, — она самодовольно улыбается и многозначительно подмигивает, наблюдая за дикими преображениями на лице Джонса.       — Вот уж нет! Благодарю! Хотя ещё часок в этой дыре, и ворожба не понадобится — мозг через носоглотку сам потечёт, — резко вскидывает руки Киллиан и мотает головой, но тотчас замирает, вовремя захлопнув рот.       Навстречу ему тяжело бредут ожившие поленья! Человекообразные, высокие — несколько футов выше него — с оттопыренной, зардевшейся корой. Топот великанских стоп сотрясает всё вокруг, и из-под Киллана уходит земля, когда гиганты минуют их на перекрёстке.       — Кто это? — осипшим от страха голоса спрашивает он, таращась на монструозные деревья.       — Древоломы. Санитары леса — избавляются от иссохших стволов.       — Так они санитары и вместе с тем промышляют каннибализмом? Приятно знать, что хоть по часть дурдомов у вас дела обстоят не менее плачевно.       — Тьфу на тебя! — насмешливо фыркает Эмма и закатывает глаза.       Джонс уже не уверен, в своём ли уме или давно спятил — мир вертится перед ним безумным хороводом красок и звуков. Его особенно поражает количество украшений к главному торжеству года — Хэллоуину. Вот только они совсем не умиляют, а пускают по телу колючие мурашки и новый приступ тошноты. Вороньи черепа, косточки, яркие листья и — вишенка на торте! — высушенные летучие мыши филигранно вписаны в гирлянды. Отрезанные головы хмуро глядят с кольев, украшенные разноцветными флажками, а некоторыми даже забавляются маленькие духи или детёныши чудищ. Ну и куда же без тыквенных головёшек да горящих факелов?       Через несколько минут Киллиан перестает удивляться тому, как быстро закипает его голова, как и встреченные чудаки более не прельщают его внимание. Напротив, он даже восхищается новыми и новыми извращениями лесной живности, которые он даже бы в самом страшном сне не увидел. Надо же додуматься до такого!       — Дьявол, Эмма! Меня не на десерт случаем ведут? Сразу в разделочную… Постой, откуда в захудалом лесу вообще взялось этакое празднество? — Джонс морщится и настороженно косится на пускающего слюни, явно слабоумного тролля. — Не представляю те эквилибристические трюки, которые будет выделывать моя джентельменская честь, если меня сожрут подобные «гении».       — Чего бояться, тут на каждом углу убойное развеселье! — при виде того, как моршится от каламбура Киллиан, Эмма довольно хихикает, схватившись за живот. — Да будь покоен, нам вовсе не на пир, а в паб. Его Корень Биф держит — заядлый охотник до разных слухов. Может, удастся у него что-то выведать. К слову, милый мой, — она заговорщицки понижает голос и шепчет на самое ухо, — хват чуть поослабь, а то сотреёшь мне косточки в порошок.       — Прости! — Киллиан резко вспоминает об этом и сконфуженно ослабляет хватку. — Но… паб?! Ты серьезно?! Эта проказа и сюда добралась? Чёртовы шотландцы…       — Только не пей оттуда ничего! Алкоголь наш… своеобразен в приготовлении. Авось плохо кончится! — сдавленно цедит Эмма и неловко улыбается, а Джонс смотрит на неё, как умалишённую.       — По-твоему я идиот что ли? Меня и в простом пабе выпивка не прельщает, а тут уж коктейльчики с плавающими глазами мартышки пробовать? С любовью от шефа, скажи! — но Киллиан недовольно фыркает, будто его чувство вкуса поставили под сомнение.       Свон приводит его к огромному, могучему дереву с раскидистой кроной, вокруг которого кружат светлячки, волшебным образом выстраиваясь в ровные ряды и освещая дорогу путникам. Сначала до Киллиана не доходит, зачем они пришли сюда, но спустя мгновение он замечает дверь во много раз выше него, сливающуюся с корой, и вывеску с криво начертанными буквами: «Вход в бар «Квазимодо» опасен для жизни. Здесь никому не рады».       — Нет, для шотландцев больно английское чувство юмора, — Джонс нервно усмехается и тяжело сглатывает, переводя дух, а после входит вслед за Эммой.       Все звуки улицы и играющих шарманок вмиг утопают в привычном гомоне питейного заведения. Тут сидят и мохнатые, и витиеватые, даже спиралевидные бесы, и гномы в разноцветных шапках с помпонами, попивающие за барными стойками крайне подозрительные напитки. Киллиан едва не крякает от неожиданности, когда мимо него пробегает шустрая стайка низкорослых гоблинов с вытаращенными клыками. Да такому сунь палец — по локоть откусит! Они такие упитанные, что напоминают сельских недорослей. И манерами наверняка не сильно разнятся.       — Где мой Орфей, когда меня окружают фурии… — вздыхает Киллиан, брезгливо глядя, как «прелестные» феи за соседним столиком с жадностью пожирают чьё-то копыто, растирая льющуюся кровь по лицу и губам. Со спины эти лесные создания в коротких юбчонках неотличимы от обычных дев, но стоит им повернуться лицом, как выясняется, что у них гоблинские клыки и красные глаза.       — Пожалей бедняжку — им полакомятся ещё!       Джонс испуганно смотрит на багряную листву, неведомым образом проросшую внутрь дерева, праздничные флажки и гирлянды, на свисающие с потолка люстры в виде колеса и мутных бутылок. Как говорится, кто на что горазд, и Киллиану остаётся гадать, каким образом местным духам удалось прорубить такое большое дупло.       — Ну же, пошевеливайся, — шипит Свон и тащит за собой парализованного Киллиана, а когда он начинает упираться, то слегка бьёт его по ноге и сдвигает с места.       Джонс с неохотой плетётся к барной стойке, за которой работает точно такой же корень-переросток. Киллиан морщится и вскидывает брови, изучая любопытнейший ассортимент: земля с червячками под клубничным соусом, сгнившее мясо с тыквой и лесными опилками, жучки-тараканчики по-древоломовски.       — Как. Ты. Здесь. Живёшь?! И ещё не сошла с ума? Хотя погоди… — пытаясь не сорваться на крик, шёпотом говорит Киллиан, и его едва не выворачивает от омерзения.       — Именно поэтому мы сейчас и идём искать это чёртово хранилище. Я не хочу жить в этом дурдоме, — сквозь зубы отвечает Эмма и приветливо улыбается знакомым, перебрасываясь словами.       — Пробуй да мимо не проходи! Наше особенное блюдо — зенки-лупетки! Отварные, человечьи! Считай, только для вас! — Биф кричит столь внезапно на ухо Джонсу, что тот аж отпрыгивает, хватаясь за сердце.       — Да ну к чёрту… — тихо бормочет Киллиан.       — Ой, милок! Небося зелёный совсем? Куда всё глазеешь? Вытарачки авось не повыскакивали? — шутит бармен, расплываясь в широком оскале, и хохочет да похрюкивает.       — Да-а… Я новенький… упырёнок! Киллиан Джонс, очень приятно, — слова и наигранная самоуверенность даются тяжело. Звуки так и приходится выдавливать из себя. Для пущей убедительности Киллиан даже опирается на столешницу, чуть подбоченясь, мол, он свой тут, всё идёт, как и задуманно.       — Эге! Да Эммочка пополнила наши ряды! — довольно кивает корень, чешет подбородок и вдруг хватает Киллиана за порванное жабо, притягивая к себе: — Ну ча, гробик ещё не присмотрел? Чавось будем? Ах, молоденький ты наш да зелёненький совсем! Авось и кровушки не пробовал? Ну це негоже! Предлагаю, так скзть, обмыть знакомство бокальчиком-другим «Мясистого джулепа». Вставляет — во!       От безумной несуразности происходящего Джонса пробивает на истерический смешок, но героическими усилиями он сдерживается, давясь неловким кашлем. Это как выходит, локальный вариант «Мясного джулепа»? Но чего в нём столь «мясистого»? Впрочем, меньше знаешь — крепче спишь.       — Покорно благодарю, но вынужден отказать! Не голоден пока что, — мотает головой Киллиан и отчаянно пытается выбраться из мёртвой хватки длинных пальцев-корней.       — Эх… коли нет, и суда нет! — печально вздыхает Биф и бросает на Эмму невероятно жалостливый взгляд. — Может, ты чего-нибудь будешь?       — Спасибо, Биф, не надо, — неловко улыбается она, как вдруг к ним сзади кто-то столь резко прикасается, что душа чуть не вылетает из тела. Они оба испуганно оборачиваются и видят перед собой двух девушек. О боги, хоть кто-то тут похож на людей! Под их красными, подведёнными углём глазами пролегают глубокие синяки, кожа бледнее снега, а вместо нормального платья надеты какие-то дурацкие рваные балахоны. Незнакомки растягивают губы в хищной улыбке и обнажают острые клыки, отчего Киллиану невыносимо хочется перекреститься. Ну вылитые ходячие смерти!       — Эмми, кого это ты привела?! О, какой вкусный мальчик… — плотоядно шипит одна из них, высунув раздвоенный язычок и облизываясь.       — Прокляни меня лес, Шэрри, Джерри, зачем так пугать?! — Свон хватается за сердце и облегчённо выдыхает.       — Ой, милаш, мы так рады тебя видеть. Прости-прости, и с Хэллоуином вас! — близняшки внезапно бросает им в лицо конфетти, и Киллиан шокировано кашляет от такой наглости, пытаясь раздражённо отряхнуться от этой дряни.       — И вас, девочки. Упырь я новый, Киллиан Джонс, — он хочет улыбнуться, но выходит страдальческая гримаса, и вампирши скептически, оценивающе оглядывают его с головы до пят.       — Фи, а я уж понадеялась, что поживлюсь на ужин кем-нибудь. Ну чего ж ты, Эмма! Принца сладенького не нашла? — огорчённо надувает губы Шэрри и поправляет тёмный локон, а её сестра хихикает и похлопывает ошеломленного Киллиана по щеке.       — Где ты достала такого до безобразия очаровательного упырька? — она вьётся вокруг него и строит глазки, а Киллиан окончательно теряет дар речи.       — Да вот, случайно забрёл в лес… — растерянно начинает Эмма, ковыряя пол носком ботинка, но Джонс, подмигнув, перебивает её и решительно берёт инициативу в свои руки:       — Он меня и сожрал, душеньку забрал. Эмми подняла меня, привела сюда, а теперь мне ужасно хочется узнать, куда душа попала? Ну, может, там есть хранилище, или Владыка лесной съел безвозвратно? — абсолютно невинно, даже по-ангельски смотрит на них, растопляя девичьи мертвые сердца. Позади него раздается саркастический смешок Бифа:       — А чавось любопытствуешь? Усё, приятель. Баста! Коньки раз отбросил — не видать тебе ангельских ланитов, — и с наигранным сочувствием Биф хлопает его по спине. Свон сей же час бледнеет, но Киллиану удаётся сохранить невозмутимость. Или хотя бы её видимость.       — Как же молиться о спасении, мистер, если я даже не воображаю, где покоится моя грешная душонка! — ему удаётся обезоруживающе и доверчиво улыбнуться. Близняшки опасливо переглядываются с Бифом, какое-то время вся троица молчит, а затем Джерри и Шэрри осторожно окружают Киллиана с обеих сторон, берут под руки и лукаво шепчут:       — У нас не принято поминать Лесного Владыку, — следует недолгая пауза, показавшаяся Джонсу вечностью, — но чего не сделаешь ради такого милашки! — и Шэрри провела холодной, словно лёд, ладонью по его щеке.       — Какой… тёпленький.       Сердце замирает от волнения. Киллиан не видит Эмму, но готов побиться об заклад, что она уже белее снега, прямо подстать имени своей матери. Героическим усилием он заставляет себя скорчить самодовольную мину разгульного повесы и, перехватив изящную кисть вампирши, громогласно заявляет:       — Полно, дамы! Тело ещё остыть не успело. Часа не прошло, как Эмми меня подняла. Однако, извольте, для вас готов пылать жарче геены огненной!       Вампирские леди уточённо посмеиваются, оценив шутку и скверный каламбур его положительно. «Куй, пока горячо!» — думает Джонс и продолжает опрос:       — Всё ж ответьте, к чему бессмертные души Владыке? Али ваш Владыка сам Сатана?       — Владыка бесспорно страшен, но до Сатаны ему всё ж далеко, — хихикает Джерри.       — То не значит вовсе, что тебе, милок, стоит его недооценивать, — вторит сестре Шэрри, — Владыка хуже всякого, кого ты тут успел повстречать. Ему подвластно менять облик по желанию, между тем его скорее обнаружишь в спячке.       — Но в шабаш он пробуждается на поклон своему лорду… Сатане.       — Что ж вы меня дурите, — мгновенно возражает Киллиан, — коли так, на Канун всех святых лес бы лишался своего повелителя. Стало быть никто и не боялся.       — Ловко ты нас раскусил, — Джерри подмигивает сестре и отпускает его руку. — Твоя правда, Владыка никуда не уходит. души людей, пленённые им в сих чащах, питают его жизненные силы. Пока жив он, они существуют. Покуда они здесь, он жив. Проклятый круг, ураборос.       — Единственный способ обрести бессмертие состоит в том, чтобы похитить нечто уже бессмертное?       — Умный мальчик! Думаешь, к чему нечисти сыны Адама? Ничем же не примечательнее своего прабатюшки.       — Если не считать дарованной Господом души…       — Слыхал о русалке, которая влюбилась в принца из людского племени? Дурочка умоляла ведьму сменить хвост на человечьи ноги… И ждала бы её незавидная судьба, но принц молился о ней, пускай и раз. И вместе с ногами она получила душу. Её тело превратилось в морскую пену, но ангелы забрали её в сонме блаженных пировать среди райских кущ. А ведьма так и осталась ни с чем.       — Так и Лесной Владыка. Цепляется за чужое бессмертие. Но, в отличие от ведьмы, дело у него идёт спорее.       — Не хотел бы я с ним увидеться… Постойте! Выходит, все тут некогда были людьми? — Киллиан ошарашенно мотает головой, в ступоре смотрит в пустоту и массирует виски. Этот факт меняет всё и ужасает во стократ сильнее.       — Большинство, да, — с неловкостью добавляет Эмма, кусая губы. Джонс выходит из оцепенения и сбивчиво, торопливо спрашивает:       — Но Белоснежка-то померла… ну, во второй раз! Если бессмертная душа и в самом деле.       — Эх, ты! Простофиля! — с полной непринуждённосии встревает в разговор Биф, словно речь шла о пуддинге на завтрак, а не человеческих смертях. — Тоже мне наука! Душа душою бессмертна, но сама по себе ничейна. Где нет благодати и разумной составляющей, там что? Верно, и «образа» нет. О как! Поглощая душу, Владыка ж не растоворяет её! Ни-и! Но благодать-ка тю-у! Ручкой машет. А там и тот, чья душа была, возвращается во прах, гхе.        Киллиан боковым зрением замечает испуганную Эмму, так и вытаращившуюся на корень. Он буквально каждой клеточкой тела чувствует её напряжение и страх, подбирающийся к горлу и начинающий медленно душить маленькими, но проворными лапками. Всевышний, ну конечно же! Что ещё может случиться? Лес просто избавится от бесполезных объедков и туши создания, забрав от него всё, включая даже благодать. А сколько ещё протянет Свон, учитывая, что она далеко не отрочица? Возможно ль она уже на пределе?       — Где Владыка хранит души? — нервно сглатывает Киллиан.       — Доподлинно никому неизвестно: никто так далеко не заходил. Но, поговаривают, что находится оно в самом старейшем дереве, в центре леса. Однако путь туда нелёгок: по преданиям, он лежит через лабиринт Безвременья. Жуткое местечко, поверьте старине Бифу! Но попытка авось не пытка, как говаривал тут один товарищ! — корень аж хрюкнул от удовольствия.       — И что с ним сталось? — осторожно уточнил Джонс.       — Разорвали на лоскуты, прежде чем прошёл хоть два ярда! — говорит Шэрри и зловеще улыбается, вновь обнажая острые зубы.       Джонс разочарованно поглядывает на взволнованную Эмму, чешет за ухом и вздыхает: ну вот, одной возможностью сыграть в ящик больше. Хотя… наверное, жизнь Свон стоит того, чтобы побороться. С другой стороны, он оказался прав! Вот так сходу попал в яблочко. И пусть даже слухи — опыт теперь доказал ему, что не всегда они — ложь.       — И откуда же начинается дорога до того древа? — как бы невзначай интересуется Эмма, наматывая локон на палец.       — На старой тропе за городом! Но я не проверяла, — сдуру болтает Джерри и вдруг осознаёт, что натворила, когда сестра недовольно пихает её в бок. Она спохватывается, подпрыгнув на месте, и испуганно тараторит: — Вы же не собираетесь туда идти?!       — Ой, уродинка ты моя, какой там! Мы же не хотим умереть снова. Мы же в своем уме, да? — Свон криво улыбается и прожигает Киллиана пристальным взглядом, и он вынужденно кивает, ещё не отойдя от странных обращений к жителям Изнанки… Ну правильно, в этом месте всё вверх тормашками.       — И в уме, и в добром здравии! Мистер Биф, леди, с вами… очень увлекательно, однако ж нам необходимо откланяться. Очаровательное знакомство, благодарю! — Джонс спешно хватает под руку опешившую Эмму и тянет её к выходу.       — Ча? Ужоль?! И даже не попробуете новый коктейльчик? — сокрушается Биф и обиженно выпячивает нижнюю губу.       — Прости нас, милый, но мы ещё не поздравили всех друзей с Хэллоуином, а времени мало. Хочется разделаться с любезностями, дабы потом спокойненько развлечься… До встречи! — Свон выкручивается и подыгрывает Джонсу, а после салютует им и пулей вылетает из таверны.       Как только они оказываются на улице, в самой гуще разномастных чудовищ, то облегчённо выдыхают. Эмме до сих пор кажется, будто происходящее не более чем сон, мираж, что вот-вот развеется. В висках лихорадочно бьётся мысль: «У неё есть шанс?! Неужели она может спастись и выбраться отсюда?» Эйфория едва ли не заставляет кружиться её в праздничном безумии от ликования. Даже одно маленькое предположение открывает в Свон второе дыхание и дарит ей зыбкую, но такую спасительную надежду. Она готова благодарить кого угодно, что небеса послали ей Киллиана — её поглотило бессилие. Она бы никогда не додумалась сама, что возможно как-то справиться с властью чёртова леса и сбежать. Но сквозь пелену радости просачиваются и назойливые сомнения: «А если ничего не выйдет? А если лес почти выкачал все силы? Перемолол и сожрал, как остальных?»…       — Господи-и! Не верю! — она радостно всплёскивает руками и даже приятельски хлопает Киллиана по плечу, отчего тот чуть не падает. — Правда! Всё правда! Да где такое бывает! Чтобы твои выдумки да оказались всамделишными! Неужели… Боже, неужели у нас получится?! Я раньше и верить боялась, а теперь…       — Да я и сам потрясён. Это случайность на миллион! Надеюсь, что у нас всё-таки выйдет предприятие, — вкрадчиво говорит он и оглядывается: — И до чего ж здесь беззаботна жизнь. «Подружки» у тебя… Весьма специфический контингент!..       — Потому-то и говорила: не подружки они мне! Ты погляди, дурочки, ни взять, ни отнять. Всё-то у них через пень-колоду, — саркастически усмехается Эмма и крутит пальцем у виска.       — По мне скорее наивные и чересчур болтливые. За последнее винить не имею права — сам грешен. Не суть, впрочем, скажи-ка лучше: не знаешь, где тропа находится? — в голосе Джонса на секунду проступает тревога. Дело ясное: времени в обрез.       — На наше счастье — отлично знаю. Чай не хочешь проверить, кто из нас окажется целее? — деловито сообщает она и горько улыбается.       — Предлагаю лучше поставить на то, не лишится Изнанка последней живой кровушки, — хмыкает Киллиан и тут же вздыхает: — Не хотелось бы проверять, конечно, но какой у нас выбор? Давай же искать это «древо жизни»       Он на миг удивляется, что Эмма в который раз сама берёт его за руку, будто не в силах насытиться обычными человеческими прикосновениями, но решает промолчать. Путники растворяются в бушующей карнавальной толпе.