Это страшно... любить

      Иногда мне кажется, что вернуться в столицу было плохой идеей и, несмотря на то, что всем теперь заправляют президент и парламент, по сути ничего не изменилось. Армия, как и прежде, творит то, что хочет, а другие закрывают на это глаза, потому что, какой бы народной властью ни обладал президент, она иллюзорна и лишь для отвода глаз, против армии и алхимиков никто не пойдёт. Самоубийц среди людей чертовски мало, к сожалению. Три года я проскитался по миру, чтобы меня не нашли, а теперь сам вернулся. Странно. Вон тот парень в армейской форме похож на малявку Элрика, хах. Точно, он и есть.       — Эй, мелкий, ты, что ль? — он оборачивается и смотрит, слегка склонив голову к левому плечу.       Раньше у него такой привычки не было. Взгляд у него странный. Такой у человека бывает, когда он долго что-то искал, а теперь нашёл и сам в это не верит.       — Энви? — вопрос.       Ну надо же, не узнал, я, вроде, не сильно-то напрягался. Так, цвет волос да одежда. Он что, глазам своим не верит? Странный пацан. Всегда таким был, странным. Но сильный, собака, и упёртый, как осёл.       — Ну, я. Что, арестовывать будешь? — моя язвительность будто приводит его в себя.       Элрик моргает и пожимает плечами. Такой привычки у него тоже раньше не было.       — А надо? Пошли, — вот такое впечатление, что я за ним пойду, хм...       А я всё-таки пошёл, хоть и не собирался.       Он не спрашивает и не говорит, а мне оно и не надо. Своих мыслей вполне хватает. А подумать есть о чём. Он изменился, повзрослел, что ли. Стал выше, это без сомнений, а часы всё так же на поясе носит, цепочкой всем в округе светит. Прям как раньше. И ботинки он такие же носит, другие, но фасончик тот же и, я готов поспорить, под армейским синим плащом у него чёрные брюки и чёрная майка. Про брюки и спорить не стану, вон они выглядывают. Косичку перестал заплетать, хвост носит.       Мы подходим к обычному многоэтажному дому, судя по всему, часы ему так, в качестве сувенира оставили. Ведь он тогда алхимией пожертвовал или вроде того, я до конца не понял. Эд поднимается на последний этаж и открывает квартиру, пропуская меня вперёд. Вот оглядывая её уже из прихожей, я понимаю, что парень не женат и даже девушки у него нет. Квартира — типичное пристанище холостяка. Книги разбросаны по полу, столы завалены рукописями и чертежами. Оглядываюсь на хозяина квартиры и подтверждаю свою догадку — чёрные брюки и майка. Странно это. Элрик кивает мне и идёт на кухню. Мне ничего не остаётся, как следовать за ним. А вот кухня у блондина крайне уютная: ни тебе грязной посуды, ни гор мусора из-под еды быстрого приготовления, ни грязи на плите. Чисто и как-то по-домашнему.       — Тебе чай или кофе? — я даже не сразу понимаю, что он спросил, а пока до меня доходит, передо мной уже чашка горячего чёрного чая.       Я пробую и понимаю, что там три ложки сахара и две дольки лимона. И откуда он только знал, какой чай я пью? Сам он смотрит в окно и пьёт крепкий кофе.       — Ты остался военным? — он поворачивает голову на мой голос и кивает, будто это всё объясняет.       Хотя, это не объясняет ни черта, вот правда. Я делаю глоток чая, удивляясь, что он сделан грамотно, будто Эд действительно знал.       — Все удивились, когда я вернулся в прошлом году, — говорит он, наконец, и пожимает плечами.       Это мне, правда, тоже ничего не объясняет.       — И кто ты сейчас? — Эд смеётся, будто я задал глупый вопрос, и это бесит, должен сказать, но вот только злости нет.       Поразительно, что он оказывает на меня подобное влияние, прям как Ласт на Глотани. Хотя, нет, это я уже переборщил.       — Всё тот же Стальной алхимик, полковник армии, — я приоткрываю рот.       То есть, как это, алхимик? Он же, вроде, не может больше использовать алхимию. Как же это? В этот момент звонит телефон, и Эд, вскинув бровь (такой привычки у него не было), выходит, однако говорить хоть сколько-нибудь тише не пытается, поэтому мне не приходится даже напрягаться, чтобы услышать то, о чём он говорит.       — Да-да, Рой, прошу тебя, не веди себя, как Хьюз. Я уже сто раз слышал, что Риза беременна, и что ты безумно ждёшь этого ребёнка. И только попробуй заикнуться о том, что мне и самому пора жениться. Ох, Господи, надеюсь, меня кто-нибудь убьёт до того, как я впаду в старческий маразм, как ты. И совершенно не обязательно так кричать. То есть, ничего серьёзного у тебя нет? Да, я знаю об этом. Хм... теряешь хватку, генерал, теряешь хватку. Я-то узнал о его возвращении первым. Не стоит, полагаю, это не в его интересах. Понятия не имею, хочешь, позвони и спроси. Арр, всё, достал, — на этом он положил трубку и вернулся.       Вид у него был какой-то весёлый и злой одновременно.       — Мустанг? — в общем-то, глупый вопрос, Элрик закатывает глаза и снова устремляет взгляд в вечернее небо за окном.       — Ты уже успел засветиться, вот он и звонил, а ещё, чтобы похвастаться, что у него скоро будет ребёнок, и что мне бы тоже пора остепениться. Он, почему-то, стал вести себя, как Хьюз. Вот только не знаю: то ли это маразм у него, то ли он пытается подсознательно компенсировать отсутствие друга, перенимая и копируя его поведение в отношении других, и проецируя его на того, кого давно знает и кто в точности скопирует или воспроизведёт его собственную реакцию, тем самым повторяя ситуации и замыкая круг. Так или иначе, я больше склоняюсь к тому, что, уйдя в тыл, бывший полковник, а теперь уже генерал, просто выпустил на волю все те давно скрываемые нежные чувства. Как-то так, — я приоткрыл рот, медленно переваривая полученную информацию.       Вот сколько я уже живу, ещё ни разу на меня не выливали столько непонятных слов в одном предложении. Люди, мать их.       Эд спокойно себе смотрит куда-то и о чём-то думает, странный он, всё-таки. Стальной, хм... а стальной ли он до сих пор? Вот так вопросик.       — И, хм... Ты снова алхимик? — он оборачивается ко мне и странно как-то улыбается.       Знал, что спрошу, да? Конечно, знал.       Мне, должен признаться, не хватало этого его знания в глубине золотистых глаз. Вот сколько бы времени ни проходило, а неизменным в нём остаются глаза и какое-то скрытое ото всех знание где-то на самом дне. Кажется, что близко, а на самом деле очень-очень далеко, потому что пропасть глубокая, а может, и бездонная, я никогда не решался это проверить. И сейчас не хочу, поэтому, после недолгого зрительного контакта, утыкаюсь в свою чашку чая.       — Ну, да, вроде того. Понадобилось два года, чтобы восстановиться, но у меня получилось, — я поднимаю на него глаза, и не хочу спрашивать, какой ценой.       Но он, кажется, и так понимает, потому что и сам опускает глаза, а улыбка становится грустной. Не его это улыбка. Точно.       — Поругался почти со всеми, кого знал: сначала с братом, потом с Уинри и бабулей, от учителя неплохо досталось, и даже Рой не сразу простил. Я ведь тогда и слова никому не сказал, просто собрал вещи и сбежал, — я его почему-то понимаю: нелегко выносить сочувствие в глазах, когда ещё вчера был самым молодым государственным алхимиком, одним из сильнейших.       Я вздыхаю. Да, и даже теперь жизнь его бросает из стороны в сторону, а якоря у него уже нет. По глазам вижу, что нет. С братом он так и не помирился.       — И как ты это сделал? — этот вопрос его, судя по всему, вдохновляет.       Он поднимает на меня взгляд и улыбается:       — Когда я возвращал брата, то отдал врата Истины: достойная плата не только за целого человека, но и за мою ногу и... — он замолкает, опуская взгляд, — ещё кое за что.       Я не вмешиваюсь в его рассказ, потом спрошу.       — Врата Истины — это то, что позволяет алхимику направлять свою энергию в предметы и преобразовывать их, используя их силу, мы совершаем трансфигурации веществ, меняя их структуру. Без этих врат невозможно совершить алхимию. Я сознательно пошёл на это, но только потом, через месяц, я понял, что, по сути, их невозможно уничтожить, — он смотрит на меня так, словно я должен всё понимать, только я ни черта не понимаю из всей его теории, которую, судя по его теперешнему положению, он доказал на практике.       — А можно чуть подробнее? — он кивнул и стал расхаживать по комнате.       Видимо, эта тема вызывала в нём какие-то особенные чувства или просто сильно его занимала.       — Дело в том, что Врата — это часть человека, любого человека, частица его души, понимаешь?       Я киваю, и Эд продолжает:       — Когда Истина берёт плату за особенные знания, она не уничтожает ту частицу человека, которую забирает, она оставляет её скитаться там, в своём мире, а, значит, её можно вернуть. Тоже самое произошло и с моими вратами. Они просто зависли, но так как врата — это не часть тела, а часть души, то преобразовать или переместить их фактически невозможно, только теоретически. Проще говоря, можно заблокировать доступ к ним. А если доступ можно перекрыть, то и в обратном направлении это работает. Я долго пытался найти способ пройти через врата без использования алхимии, целый год. И нашёл. В горах, далеко от Аместриса. Там есть монахи, которые постигают искусство самосовершенствования через медитации и физические нагрузки. Это сложно, но возможно. У многих на это уходит вся жизнь, мне понадобилось полгода, — он останавливается и смотрит на меня.       Если честно, я находился под впечатлением от всего этого. Попасть к вратам без преобразования? Как?       — Как ты смог пройти к вратам, не используя трансмутацию? — Эд садится на стул напротив и подпирает щёку кулаком.       — При трансмутации алхимик переносит к вратам всё тело, а при медитации только сознание. Истина и Врата всегда находятся с тобой и внутри тебя, достаточно только заглянуть. Она была удивлена, увидев меня, но согласилась, что Врата снова мои. Я вернулся настоящим алхимиком и потратил ещё полгода, чтобы полностью восстановиться и узнать новые свойства и возможности, — я удивлён.       Мальчишка гений, это несомненно, но что-то в его глазах сейчас другое, далёкое не только от этого разговора, но и вообще от всего этого города.       — А плата? — он пожимает плечами и прикрывает глаза, будто вспоминает что-то или чего-то ждёт.       Я не совсем его понимаю, однако меня переполняет сейчас какое-то чувство, смутно похожее на удовлетворение и гордость. Необычное, по моим меркам, чувство.       — За свою жизнь я усвоил, что плата, цена и равноценный обмен понятия относительные, даже очень. Я достаточно заплатил, чтобы забрать то, что и так принадлежит мне. Я и в тот раз заплатил сполна, но был ещё ребёнком, который полагается на писаные законы и идеалистические правила. В этот раз я уже знал, что лжи в мире больше, чем правды, и что, когда вокруг тебя грязь, нельзя не запачкаться и получить при этом желаемое. Мир не перестанет существовать, даже если в нём нет справедливости. Это логика взрослых, — он замолкает.       Я смотрю на него и сейчас впервые чётко осознаю, что он уже не ребёнок, что он повзрослел и перестал носить те свои розовые очки. Эд смог понять Истину и первым смог разговаривать с ней на равных. Забавно, как меняют людей обстоятельства, а может, он всегда таким был, просто не мог принять этого. Одно в этом парне меня всегда поражало и восхищало одновременно: он никогда не сдаётся, будто где-то в подсознании боится, что стоит остановиться, как упадёшь, а упадёшь — уже не поднимешься. Хотя, кто ж его знает, этого Элрика.       — Логика взрослых? Звучит любопытно. Хм... Почему с братом не помирился? — вопрос скорее риторический и в ответе не нуждается, но задать, почему-то, жизненно необходимо.       Всё-таки он странно на меня влияет. Эд смотрит в небо за моим плечом и долго молчит.       — Он не смог понять.       Голос звучит тихо, будто он не хочет говорить, хотя, может и не хочет, по нему сложно сказать наверняка.       — Я говорил, что никому ничего не сказал. Я сбежал, если честно. Сбежал от понимания и непонимания одновременно. Мне опротивело сидеть и ничего не делать, не бежать, не сражаться, не исследовать и не создавать. Было скучно, и среди своих я чувствовал себя чужим. Они будто могли понять, каково это: потерять всё, чем ты жил. А я метался в Ризенбурге, как в темнице и не мог этого выносить. А сказать... Говорить не хотелось. Мустанг отправил бы вслед за мной кого-то, Ал бы требовал постоянно писать. Я просто исчез, растворился в толпе и появился однажды на экзамене. Вот тебе и вся история. Рой кричал, долго и качественно, а брат, он просто не понял, зачем. Зачем было уезжать, зачем снова становиться армейским псом, зачем вообще мне снова понадобилась алхимия. Он не понимал, что я с двенадцати лет был государственным алхимиком, что не чувствовать часов, не ходить в библиотеку, не слышать на каждом углу своё имя и даже не исполнять глупые приказы, мне было странно. Он-то всегда был свободным. Да, Альфонс ездил со мной, но был свободен, не нёс службу, а просто путешествовал. Это всё же разные понятия. И брат не понял, а я не стал объяснять, — он встряхнул головой и вздохнул.       Да уж, Элрик, вот смотрю на тебя и думаю: как же долго ты держал это в себе, что теперь так легко говоришь мне, неужели доверяешь?       — А кто-то вообще понял? — он кивает и улыбается, хоть что-то хорошее.       — Рой понял и бабуля. Она, конечно, кричала на меня, но больше для приличия, чем от злобы. Пинако поняла, даже сравнила с отцом, сказав, что я весь в него. Может, она и права. Уинри не поняла, обиделась и не разговаривает со мной. Да я и не звоню особо, а в Ризенбурге я был последний раз год назад, сразу после экзамена. Вот, с тех пор тут и живу. Езжу на проверки, помогаю в зачистках и занимаюсь исследованиями, — я смотрю на него, и воспоминания трёхлетней давности медленно мелькают в голове, как будто это произошло вчера.       Странно снова его видеть так близко, а может, ради него я и вернулся. Я сам пока не знаю, но он смотрит на меня всё так же, а значит, что-то всё же осталось.       — И что исследуешь? — не то чтобы меня сильно заботила алхимия, но это просто возможность поддержать разговор и получить новую порцию непонятных слов.       Когда разговариваешь с учёным-психом, по-другому не получается. Эд, конечно, не псих, но это, на самом деле, с какой стороны посмотреть, ведь, по сути, он своей алхимией одержим просто. Вон, и месяца без хлопков в ладоши не протянул.       — Гомункулов, — это звучит так, словно он сказал мне какой-нибудь общеизвестный факт, простую истину и очевидное понятие.       По тому, как он сверкает глазами, я пониманию, что это не шутка, а я рискую стать подопытным кроликом. Ну что за жизнь?       — Что? — он смеётся и тянет меня за руку в комнату, усаживая на пол и показывая какие-то рисунки.       — Гомункулы — это искусственно созданные люди, у которых нет души. Но я считаю, что у гомункулов есть душа и собственное сознание. Понимаешь?       Я отрицательно мотаю головой, и Эд, закатив глаза, тыкает меня носом в рисунок:       — Вот видишь, — он указывает на овал вокруг человека, — это магнитное поле любого человека, создаваемое его душой, а это, — он указывает на фотографию человека в кругу разноцветных линий, — фото гомункула под магнитом. Это Грид. Единственное, что меня настораживает, это то, что это магнитное поле может принадлежать душе Линга Яо. Но вся теория строится не на этом.       Эд убирает картинки и подсовывает мне трактат, написанный от руки.       — Ты был перед Вратами, ты видел Истину, ты разговаривал с ней, и ты попадал за Врата. Правильно?       Я киваю, и он улыбается:       — Врата, как я уже говорил, это часть души, а, значит, их не может быть у существа, не имеющего душу. Вывод: у гомункулов есть душа, потому что есть Врата Истины. Но отсюда возникает вопрос, почему тогда они не могут пользоваться алхимией? Могут. Каждое ваше преобразование не что иное, как алхимия, понимаешь?       Я ни черта не понимаю, на самом деле, поэтому только мотаю головой.       — Ваш Отец, когда создал вас, вложил вам в головы некоторые установки и правила, которые вы не могли нарушить, даже Грид не смог, хотя и пытался. Эти правила гласят: гомункулы не спят, им не нужен отдых, у них нет души, они зависят от философского камня. Это только частично правда. Да, вы зависите от камня, так как он привязывает ваши души к телам так же, как печать на доспехах Ала, но на самом деле вам нужен сон, еда и отдых. Вы такие же люди. И вы, видевшие Истину, можете пользоваться алхимией, но рамки этого устанавливает ваш Создатель, так же, как он определяет ваш характер, однако, если просто поместить душу в сосуд-тело, связав при этом камнем вместо печати, чтобы избежать отторжения, можно сохранить полностью все черты характера и нормальное функционирование организма, — я, не веря, смотрю в одну точку.       Выходит, я человек, не совсем обычный, но человек, и способен чувствовать намного больше, чем просто зависть. Невероятно.       — Процесс обратим? — он кивает и улыбается совсем весело, будто я просто чего-то не замечаю.       — Для обращения нужно совершить обратное действие и повторить прикрепление. Ничего в последние года три странного за собой не замечал? — мелкий, гад же, а.       Замечал. Вот с тобой поговоришь и с ног валишься. А я голову ломал, с чего вдруг всё это, думал, Отец как-то фиксировал эмоциональный спектр, а выходит, я просто стал самим собой.       — Гад, а меня ты тогда спросить не хотел? — тяну его на себя, понимая всё и до конца.       Я тогда рассыпался, а потом резко вернулся, да ещё и в самую обычную человеческую форму. Я не хотел самому себе признаваться, что соскучился, а теперь своими действиями признаюсь ему. Твою же Бога мать. У нас была одна единственная ночь, а память о его теле всё ещё в голове, всё ещё на кончиках пальцев и где-то на подсознательном уровне. Это случилось прямо накануне той странной войны, как я сам её называл, учитывая, что замешан в ней был только штаб. Все основные действия происходили именно там.       Я случайно его увидел, он, наверное, не случайно, меня поцеловал, а потом всё было как-то не по сценарию, как-то по-особенному и впервые в душе разгорелось что-то кроме зависти и жажды убийства. А за эти три года это что-то получило чёткое название и смело, дерзко, а главное, прочно пустило корни в самые глубины сердца, которое, как выяснилось, у меня всё же есть.       — А что бы ты мне сказал? — он садится мне на колени, и в нос бьёт запах кофе, апельсинов, корицы и чего-то совершенно особенного, только его, Эда.       Он проводит пальцами по моей щеке и смотрит внимательно, пристально, и в его взгляде мелькает огонёк. Странный такой огонёк, какого я раньше не видел.       — Я скучал без тебя, — Эд трётся носом о мой нос, и меня бьёт током от его прикосновений.       Мне кажется, что никого, кроме него, мне не хотелось прижать к себе и защитить, не хотелось любить. В этот раз я целую его первым, а он улыбается в поцелуй, обвивая мою шею руками и поддаваясь, прогибаясь под моими пальцами. Я не хочу отрываться от его губ, таких мягких, тёплых и нежных, но шея у него сладкая, а голос звонкий, стоны чувственные и горячие, руки сильные, а ногти острые. И я получаю просто нереальное удовольствие, соприкасаясь с ним кожей, когда майка и рубашка уже на полу, когда он выгибается мне навстречу, словно кошка, и тает от каждого прикосновения рук, губ и языка. Провожу пальцами по заметному бугорку в штанах, и Эд захлёбывается стоном, закрывая глаза и разводя ноги.       Сейчас он особенно прекрасен в лучах заходящего осеннего солнца. Золотой огонь волос, будто ореол, расплывается вокруг его головы, а пухлые губки алеют на немного бледном лице, золотистая кожа манит прикоснуться к ней, пара засосов на тонкой шее свидетельствуют о том, что он мой, а тяжёлая пряжка ремня требует, чтобы её расстегнули, что я и делаю, отбрасывая его штаны в сторону вместе с боксёрами.       — Ты невероятен, — шепчу ему и прикусываю мочку уха.       Он сжимает ногами мою талию, а ногтями царапает спину. Отстраняюсь и смотрю на него, такого красивого, еле сдерживающего стоны, и моего. Грудь тяжело вздымается от сбившегося дыхания, а на члене блестит капелька смазки. Эд всегда был невероятно чувствительным к ласкам, а вот боль научился практически не воспринимать. Просто поразительный парень. Провожу пальцами по его губам, и он ловит их язычком, всасывая в рот и лаская. Чёрт, я готов кончить только от этого ощущения, только от понимания того, что сейчас происходит. У меня просто нет сил и дальше терпеть это, поэтому я развожу его ноги шире и приставляю палец к входу в его шикарное тело.       — Будет неприятно, — говорю ему тихо, он хмыкает и тянется за поцелуем, в то время как мой палец скользит внутрь.       Это действительно нереально: чувствовать его тесноту и жар, слышать стон и сжимать в своих руках. Приятно осознавать, что за эти три года у него никого не было. Я медленно ввожу второй палец, чтобы не причинить ему боль, чтобы не ранить. Всего этого и так было достаточно в его жизни, так я считаю. Эд подаётся назад и стонет.       — Энви, пожалуйста, я прошу тебя... Я сейчас с ума сойду, — меня не нужно просить дважды, золото.       Вхожу в него одним сильным толчком, и на этом моменте мозг отключается. Я двигаюсь сильно, быстро и жёстко, слыша стоны и чувствуя, что моя спина скоро превратится в полигон для точения когтей, но всё это сейчас не имеет значения. Я хочу его. И это не просто страсть, это то, что обычно называют любовью. И это страшно. Любить. Эд выгибается сильнее, кончая себе на живот и сжимая мой член внутри. Я помню только его стон и звёздочки перед глазами, а потом сознание уплывает куда-то в рай, потому что это даже лучше, чем в первый раз. Я открываю глаза и слышу биение его сердца возле моего уха.       — И что дальше? — сейчас, наверное, стоило сказать, что я люблю его или что-то ещё, но я говорю это, а Элрик гладит меня по волосам и улыбается.       — Душ и спать, — такой ответ меня устраивает, потому что в его глазах я вижу ответное чувство, а на губах самую откровенную улыбку.       Это страшно. Любить. Но, мне кажется, это приятно.