Это страшно... любить

      Осень. Я не люблю осень. Мне кажется, что в это время года всё замирает: время, природа, сердца, люди и животные. Осенью случилось много неприятных событий, поэтому с этой порой у меня особенные отношения. Она, наверное, больше всех других меня не любит. Хм... Жизнь странная штука: вот, казалось бы, что я успел сделать за свою жизнь такого плохого, за что меня можно кидать в разные стороны, словно сломанную игрушку, которая отказывается работать как следует, но я и сам знаю ответ. В своё время я нарушил закон, табу, которое преступать не стоило, а теперь расплачиваюсь.       В такие вечера, как этот, мою голову всегда наполняли нехорошие мысли и воспоминания. Я думал о войне, о гомункулах, об исследованиях и своих приключениях. Тогда мне казалось, что всё это игра, в которой я должен, обязан победить, теперь я понимаю — это была война, в которой я проиграл. Хм... Как глупо, но люди вообще глупые существа и наивные, и я такой же. Грустно. Не люблю я такое своё состояние, и лучшим способом избавиться от него всегда была и остаётся работа. Вот ей и займусь, как только доберусь домой.       — Эй, мелкий, ты, что ль? — этот голос, его невозможно перепутать ни с чьим другим: уверенный, ехидный и немного насмешливый.       Я оборачиваюсь и не верю своим глазам. Энви. Изменился, волосы теперь угольно-чёрные и одет в брюки и белую рубашку. Но это он, безусловно. Глаза. Они прежние. Глубокие, лучезарные и затягивающие.       — Энви? — он смотрит пристально, и я не отвожу глаз.       Я хотел его найти, но разве меня кто-то отпустил бы на поиски сбежавшего гомункула? Да и объявлять начальству, что он жив-здоров, я не хотел. А теперь он сам появился, словно из сна.       — Ну, я. Что, арестовывать будешь? — он язвит так привычно, словно мы не виделись пару дней.       Я моргаю, приходя в себя, а он всё смотрит на меня, будто ждёт чего-то или просто анализирует поведение. Это странно, но не страшно, а значит, всё хорошо.       — А надо? Пошли, — я с удовольствием замечаю, как он идёт за мной следом, и выражение на лице у него такое, будто Энви и сам не понимает, зачем это делает.       Это так странно, снова идти рядом и молчать. Я не хочу говорить, потому что он, пожалуй, единственный, с кем мне комфортно молчать. Тишина в нашем случае громче и понятнее тысячи слов. Он думает о чём-то, бегая взглядом по моему телу, цепляясь за детали, но, как мне кажется, не понимая до конца. Мне любопытно, где он был, что делал, как жил. Но я не спрашиваю, и не спрошу. Этот вечер принадлежит ему, и в этот раз на вопросы буду отвечать я. Это честно, а между нами никогда не было лжи. Как странно осознавать, что тебе лгали многие: и друзья, и родственники, и близкие, но никогда не врал тот, кого ты считал своим врагом. Люди всё же на редкость глупы, хоть и не признают этого.       Мы подходим к моему дому и поднимаемся в квартиру. Прямо с порога Энви осматривается, отмечая какие-то детали и делая выводы. Он не любит спрашивать и показывать своё незнание. Он предпочитает просто констатацию, безошибочное попадание в цель и ничего другого. Но так часто ошибается, что иногда становится смешно. Я прохожу в кухню и слышу, как он идёт за мной, такой забавный и, почему-то, родной.       — Тебе чай или кофе? — он молчит, раздумывая о чём-то, но я и так знаю, что он пьёт только чёрный чай с тремя ложками сахара и двумя дольками лимона.       Сам мне когда-то сказал, а сейчас, наверное, и не вспомнит об этом. Себе я завариваю крепкий кофе без молока и сахара. Ставлю перед Энви его напиток, а сам забираюсь на подоконник. Это моё любимое место ещё с детства: отсюда открывается лучший вид на пейзажи за окном. Ал раньше, очень давно, обижался, что ему ничего не видно, и я помогал ему усесться рядом, а потом ему стало не до этого, а я всё так же сидел на подоконнике и смотрел вдаль, или читал. Ностальгия, будь она не ладна.       — Ты остался военным? — многие, кто давно меня не видел, задают этот вопрос, было бы странно не услышать его от Энви.       Я просто киваю, видя его озадаченное лицо в отражении, он, всё же, забавный. С ним уютно и комфортно, а это необычно и странно.       — Все удивились, когда я вернулся в прошлом году, — по его взгляду я вижу, что он мало какие выводы может сделать из такой информации и, если честно, специально его дразню.       Мне нравится это непонимание в его глазах. Он всегда поражал меня, хоть я старательно пытался скрыть этот факт. Энви в любой момент был собранно-расслабленным и насмешливо-серьёзным.       — И кто ты сейчас? — я смеюсь, видя, как в фиолетовых глазах с вертикальным зрачком загорается спокойная ярость.       Он не злится на меня, это видно по тому, как дёргается уголок его губ. Сама ситуация меня забавляет, хотя, по идее, он задаёт вполне логичный вопрос.       — Всё тот же Стальной алхимик, полковник армии, — с приоткрытым от удивления ртом Энви выглядит очень мило.       Он удивлён, а может, и шокирован, но это маловероятно. Звонок телефона вырывает меня из мыслей. Я даже напрягаться не буду, чтобы угадать, кто это.       — Здорово, Стальной. Как жизнь? — кто бы сомневался: Мустанг, чтоб ему чихалось.       Я даже не успеваю ответить, как он продолжает говорить:       — Риза уже на седьмом месяце, такая милая, хотя пистолеты я от греха подальше спрятал. Слушай, может, ты поможешь с родами, может, стоит тебе у меня пожить? Хотя, лучше вызвать более опытного врача. Я так переживаю, — достал.       Один-единственный раз присутствовал при родах, а он мне мозги вопросами выносит с самого первого месяца, будто я опытный врач. Это невыносимо просто.       — Да-да, Рой, прошу тебя, не веди себя, как Хьюз. Я уже сто раз слышал, что Риза беременна, и что ты безумно ждёшь этого ребёнка. И только попробуй заикнуться о том, что мне и самому пора жениться. Ох, Господи, надеюсь, меня кто-нибудь убьёт до того, как я впаду в старческий маразм, как ты, — перебить, это единственное, что мне остаётся.       Мустанг стал вести себя так сразу, как отошёл от постоянных полевых операций и политических интриг, а я с удовольствием и сожалением, что всё закончилось, вспоминаю те деньки, когда он был полковником и мечтал стать фюрером. Ох, и за что мне это.       — У кого маразм?! У меня?! Да ты совершенно обнаглел, Стальной, вот девушки с сильной рукой на тебя не хватает!!! — от его криков у меня сейчас голова взорвётся.       Почему он стал таким шумным? Я сейчас безумно жалею, что невозможно проводить алхимическую реакцию через трубку: разбил бы ему что-нибудь нахрен.       — И совершенно не обязательно так кричать. То есть, ничего серьёзного у тебя нет? — может, он успокоится и перейдёт к делу.       Одно в Рое неизменно: он просто так не звонит.       — Энви сегодня видели в Столице. Он теперь брюнет и одет, как обычный человек, — он говорит серьёзно, но меня это, почему-то, смешит.       Я сдерживаю смех, потому что Мустанг опять начнёт причитать, что я совсем его не ценю.       — Да, я знаю об этом. Хм... теряешь хватку, генерал, теряешь хватку. Я-то узнал о его возвращении первым, — я специально бью по наболевшему, а Мустанг нервно шипит в трубку: ну а что ещё ему остаётся.       Смешной он, а я, кстати, до сих пор иногда называю его полковником, он тогда безумно злится и пытается задеть меня, а не выходит: мало осталось того, чем меня можно зацепить, а запретные темы ни один из нас не поднимает.       — Хочешь сказать, что я уже стар? Может, тебе охрану направить, а то мало ли, вдруг твоему дружку захочется убить тебя во сне? — он это с иронией или серьёзно?       Энви? Убить? Меня? Глупости.       — Не стоит, полагаю, это не в его интересах, — само собой, не в его.       Убьёт меня, и ему скучно будет, а этот гад не из тех, кто любит скуку, уж я-то точно знаю.       — Как там Ал? — вот зачем он каждый раз задаёт мне вопрос, ответ на который ему заранее известен.       Всё надеется когда-то получить на него другой ответ, наверное.       — Понятия не имею, хочешь, позвони и спроси, — а что ещё я ему скажу?       Я же с братом не общаюсь. Слышно, как Мустанг что-то бормочет. Вряд ли это что-то хорошее и лестное в мой адрес.       — И всё-таки тебе пора жениться, Стальной, поверь моему богатому жизненному опыту... — не даю ему договорить.       Ну сколько можно. Иногда меня подмывает сказать ему, что я гей, но я держусь, пока.       — Арр, всё, достал, — ударяю трубкой по телефону и возвращаюсь в кухню.       Я не злюсь на него, для Мустанга это способ проявить заботу, не задавая прямых вопросов. Он всегда так делал, лис.       — Мустанг? — слышал.       Зачем спрашивать? Я не отвечаю, занимая своё место, и смотрю в небо.       — Ты уже успел засветиться, вот он и звонил, а ещё, чтобы похвастаться, что у него скоро будет ребёнок, и что мне бы тоже пора остепениться. Он, почему-то, стал вести себя, как Хьюз. Вот только не знаю: то ли это маразм у него, то ли он пытается подсознательно компенсировать отсутствие друга, перенимая и копируя его поведение в отношении других и проецируя его на того, кого давно знает и кто в точности скопирует или воспроизведёт его собственную реакцию, тем самым повторяя ситуации и замыкая круг. Так или иначе, я больше склоняюсь к тому, что, уйдя в тыл, бывший полковник, а теперь уже генерал, просто выпустил на волю все те давно скрываемые нежные чувства. Как-то так, — я вижу его вытянувшееся лицо в отражении и вспоминаю, как у меня было такое же, когда нечто подобное мне сказал Ал, характеризуя моё собственное поведение.       Я тогда долго переваривал полученную информацию, а потом провёл много дней за справочниками и книгами, трактатами и рукописями по психологии. Вот и выучил много терминов и понятий. Интересная эта штука, психология: позволяет узнать о человеке так много, даже слишком много. Хотя, это зависит только от того, кто её использует.       — И, хм... Ты снова алхимик? — я знал, что он спросит.       Этот вопрос был очевиден для меня, а ему, как мне кажется, он только что пришёл в голову.       Почему, интересно, Энви никогда не смотрит мне в глаза дольше трёх минут? Вот и сейчас он отворачивается, утыкаясь в чашку, не глядя на меня. Может, я ему не нравлюсь, или он злится? Сложно сказать, но я ведь никого не держу рядом, я не заставляю говорить со мной. Он сам пришёл, появился из ниоткуда, будто и не было тех трёх лет одиночества и воспоминаний. А теперь он, как и раньше, не смотрит мне в глаза. Я помню, он говорил когда-то, что ненавидит их. Может, он не лгал. Вот с ним всегда так: много вопросов и ни одного ответа. Почему? Ох, если бы я знал... Он сложный, но поэтому такой маняще-важный.       — Ну, да, вроде того. Понадобилось два года, чтобы восстановиться, но у меня получилось, — ну вот, что ты на меня так смотришь?       И сам ведь всё знаешь, поэтому и не спрашиваешь. Не надо, я тебе и сам всё расскажу, только не смотри ты на меня так, словно я совершил нечто ужасное.       — Поругался почти со всеми кого знал: сначала с братом, потом с Уинри и бабулей, от учителя неплохо досталось, и даже Рой не сразу простил. Я ведь тогда и слова никому не сказал, просто собрал вещи и сбежал, — опять этот его взгляд.       Да-да, я знаю, о чём он думает, я и сам так думаю, но не говорить же об этом в слух, хотя хочется, потому что больно. Очень. И эту боль сложнее переживать, можно только злорадно не замечать, но кому от этого хуже, я сказать не могу, не решил ещё. А когда решу, будет поздно уже что-то менять, я это точно знаю. Наверное.       — И как ты это сделал? — хорошо, что он об этом спросил, это куда интереснее, чем то, что у меня в душе, да и его это, похоже, не особо-то заботит.       Хотя, я могу и ошибаться. Иногда я безумно скучаю по тем дням, когда совершал больше ошибок, чем правильных решений, поступков, действий. Это так странно: обычно все радуются, что становятся умнее, расчётливее, а мне как-то нерадостно от этого факта.       — Когда я возвращал брата, то отдал врата Истины: достойная плата не только за целого человека но и за мою ногу и... — тут я прерываюсь, ему рано ещё об этом знать.       Всему своё время, как говорила мой учитель. Изуми многому научила нас с Алом, а эта истина навсегда въелась мне в мозг, потому что именно мне она её долго объясняла. Я всегда хотел всего и сразу, а учитель говорила мне это из раза в раз, подкрепляя свои слова тренировками.       — И ещё кое за что, — он молчит, но в его глазах я читаю немой вопрос, который он не спешит задавать. — Врата Истины — это то, что позволяет алхимику направлять свою энергию в предметы и преобразовывать их, используя их силу, мы совершаем трансфигурации веществ, меняя их структуру. Без этих врат невозможно совершить алхимию. Я сознательно пошёл на это, но только потом, через месяц, я понял, что, по сути, их невозможно уничтожить, — я останавливаюсь, глядя ему в глаза, ища там искорку понимания, но он нем, образно выражаясь.       Вот и Рой не сразу понял, хотя Мустанг и после объяснений не совсем понял, но Энви же поймёт. Я, по крайней мере, надеюсь на это.       — А можно чуть подробнее? — ну а что с тобой делать?       Я поднимаюсь с подоконника и начинаю расхаживать по комнате, это помогает сосредоточиться и собрать мысли в одну кучку. Это сложно, если честно, потому что Энви не сводит с меня глаз и мне кажется, что в моей душе появляются огромные выжженные дыры, его метки, чтобы я не смел забывать, что он был, есть и будет в моей жизни. Они появляются безболезненно, но ощутимо, будто так и надо.       — Дело в том, что Врата — это часть человека, любого человека, частица его души, понимаешь?       Я должен знать это, и он кивает. Что ж, это хорошо.       — Когда Истина берёт плату за особенные знания, она не уничтожает ту частицу человека, которую забирает, она оставляет её скитаться там, в своём мире, а, значит, её можно вернуть. То же самое произошло и с моими вратами. Они просто зависли, но, так как врата — это не часть тела, а часть души, то преобразовать или переместить их фактически невозможно, только теоретически. Проще говоря, можно заблокировать доступ к ним. А если доступ можно перекрыть, то и в обратном направлении это работает. Я долго пытался найти способ пройти через врата без использования алхимии, целый год. И нашёл. В горах, далеко от Аместриса. Там есть монахи, которые постигают искусство самосовершенствования через медитации и физические нагрузки. Это сложно, но возможно. У многих на это уходит вся жизнь, мне понадобилось полгода, — я замираю и смотрю в его удивлённые глаза.       Он необычный, красивый. Мне нравится просто смотреть на него, но я уже знаю, что кожа у него тёплая, губы сладкие и со вкусом лимона, прикосновения жёсткие, но желанные, а сам он сильный и заботливый. Эти воспоминания выжжены на подкорке мозга, на сердце и на душе. Это что-то важное и необычное, но нужное и дорогое. Я не могу и не хочу забывать, наверное, так и надо.       — Как ты смог пройти к вратам, не используя трансмутацию? — я опускаюсь на стул, потому что стоять перед ним я не могу.       Энви скользит взглядом по всему телу и там, где он коснулся, кожа вспыхивает и загорается. Я впервые себя так чувствую.       — При трансмутации алхимик переносит к вратам всё тело, а при медитации только сознание. Истина и Врата всегда находятся с тобой и внутри тебя, достаточно только заглянуть. Она была удивлена, увидев меня, но согласилась, что Врата снова мои. Я вернулся настоящим алхимиком и потратил ещё полгода, чтобы полностью восстановиться и узнать новые свойства и возможности, — я вспоминаю то время в горах, и становится так легко.       Там было спокойно, как-то даже умиротворённо и совершенно по-другому. Я не привык находиться в таких местах, но те горы вдруг напомнили мне дом, где ты в полной безопасности, где тебя ждут, где ты необходим. Это было так странно и непривычно, но необходимо.       — А плата? — странно, что он об этом спрашивает.       Я прикрываю глаза, вспоминая запах хвойного леса и чистого воздуха, вспоминая облака и чистое небо, даже осень там была другой. Там было легко и сложно одновременно.       — За свою жизнь я усвоил, что плата, цена и равноценный обмен понятия относительные, даже очень. Я достаточно заплатил, чтобы забрать то, что и так принадлежит мне. Я и в тот раз заплатил сполна, но был ещё ребёнком, который полагается на писаные законы и идеалистические правила. В этот раз я уже знал, что лжи в мире больше, чем правды, и что, когда вокруг тебя грязь, нельзя не запачкаться и получить при этом желаемое. Мир не перестанет существовать, даже если в нём нет справедливости. Это логика взрослых, — это выражение я когда-то услышал от Ризы и запомнил на всю жизнь.       Я знал, что, когда сам произнесу его, то буду уже не ребёнком.       Истина улыбалась, когда я говорил с ней, но не так, как всегда, а по-другому, как мать или отец, гордый за своего ребёнка. Эта улыбка была как стимул двигаться дальше, не останавливаться и идти вперёд, несмотря ни на что.       — Логика взрослых? Звучит любопытно. Хм... Почему с братом не помирился? — я перевожу взгляд на небо и вспоминаю встречу с братом, его холодные глаза и безразличные реплики.       Мне обидно, ведь он не понял. Так странно и непривычно. Но факт, а факт самый надёжный свидетель, как ни прискорбно.       — Он не смог понять.       Я не готов говорить об этом, но и молчать я больше не хочу. Мне хочется сказать ему. Не кому попало, а ему, потому что он поймёт, так мне кажется.       — Я говорил, что никому ничего не сказал. Я сбежал, если честно. Сбежал от понимания и непонимания одновременно. Мне опротивело сидеть и ничего не делать, не бежать, не сражаться, не исследовать и не создавать. Было скучно, и среди своих я чувствовал себя чужим. Они будто могли понять, каково это: потерять всё, чем ты жил. А я метался в Ризенбурге, как в темнице, и не мог этого выносить. А сказать... Говорить не хотелось. Мустанг отправил бы вслед за мной кого-то, Ал бы требовал постоянно писать. Я просто исчез, растворился в толпе и появился однажды на экзамене. Вот тебе и вся история. Рой кричал, долго и качественно, а брат, он просто не понял, зачем. Зачем было уезжать, зачем снова становиться армейским псом, зачем вообще мне снова понадобилась алхимия. Он не понимал, что я с двенадцати лет был государственным алхимиком, что не чувствовать часов, не ходить в библиотеку, не слышать на каждом углу своё имя и даже не исполнять глупые приказы, мне было странно. Он-то всегда был свободным. Да, Альфонс ездил со мной, но был свободен, не нёс службу, а просто путешествовал. Это всё же разные понятия. И брат не понял, а я не стал объяснять, — мне странно это, но я доверяю Энви, как никому.       Он знает, каково мне было, каково мне сейчас. Это необычно, но радостно. Как-то так.       — А кто-то вообще понял? — да, поняли, так немногие, но и это вызывает улыбку.       Главное, что он понял. Я это вижу в его глазах, которые переливаются чем-то необычным, чем-то, что я никогда не видел в его глазах.       — Рой понял и бабуля. Она, конечно, кричала на меня, но больше для приличия, чем от злобы. Пинако поняла, даже сравнила с отцом, сказав, что я весь в него. Может, она и права. Уинри не поняла, обиделась и не разговаривает со мной. Да я и не звоню особо, а в Ризенбурге я был последний раз год назад, сразу после экзамена. Вот, с тех пор тут и живу. Езжу на проверки, помогаю в зачистках и занимаюсь исследованиями, — мне так хорошо рядом с ним, тепло.       Сейчас мне кажется, что между нами не было этих трёх лет, этого одиночества, этих битв, этих прощаний. Кажется, что не было этого холода ожидания. Сейчас тепло, уютно. Сейчас я впервые ощущаю эту квартиру, как дом, как место, где я кому-то нужен, где меня ждут.       — И что исследуешь? — ох, зря ты спросил.       Я предчувствую, что ответ вызовет бурю эмоций. Эх, Энви, ты ещё не знаешь, во что ввязался, задав этот вопрос.       — Гомункулов, — как я и ожидал, он в шоке.       Ты станешь моим главным материалом, Энви, можешь и не сомневаться, хотя ты, похоже, и так это понял.       — Что? — мне смешно, и я тяну его за собой в комнату, показывая материалы исследований, рисунки и фотографии.       Но он, похоже, ничего не понимает. Я так люблю ему что-то объяснять. Энви в такие минуты похож на ребёнка, жадно впитывающего знания. Я улыбаюсь ему.       — Гомункулы — это искусственно созданные люди, у которых нет души. Но я считаю, что у гомункулов есть душа и собственное сознание. Понимаешь?       Он мотает головой и приходится объяснять, показывая на материалы, чтобы было понятнее.       — Вот видишь, — я указываю на овал вокруг человека, — это магнитное поле любого человека, создаваемое его душой, а это, — я указываю на фотографию человека в кругу разноцветных линий, — фото гомункула под магнитом. Это Грид. Единственное, что меня настораживает, это то, что это магнитное поле может принадлежать душе Линга Яо. Но вся теория строится не на этом.       Я убираю картинки и подсовываю ему собственный трактат об особенностях гомункулов, который вызвал волну переживаний в обществе алхимиков.       — Ты был перед Вратами, ты видел Истину, ты разговаривал с ней, и ты попадал за Врата. Правильно? — он кивает, и я улыбаюсь. — Врата, как я уже говорил, это часть души, а, значит, их не может быть у существа, не имеющего душу. Вывод: у гомункулов есть душа, потому что есть Врата Истины. Но отсюда возникает вопрос, почему тогда они не могут пользоваться алхимией? Могут. Каждое ваше преобразование не что иное, как алхимия, понимаешь? — он отрицательно мотает головой, но я ни на секунду не виню его.       Энви просто шокирован, это очевидно, и я не хочу давить на него.       — Ваш Отец, когда создал вас, вложил вам в головы некоторые установки и правила, которые вы не могли нарушить, даже Грид не смог, хотя и пытался. Эти правила гласят: гомункулы не спят, им не нужен отдых, у них нет души, они зависят от философского камня. Они только частично правда. Да, вы зависите от камня, так как он привязывает ваши души к телам так же, как печать на доспехах Ала, но на самом деле вам нужен сон, еда и отдых. Вы такие же люди. И вы, видевшие Истину, можете пользоваться алхимией, но рамки этого устанавливает ваш Создатель, так же, как он определяет ваш характер, однако, если просто поместить душу в сосуд-тело, связав при этом камнем вместо печати, чтобы избежать отторжения, можно сохранить полностью все черты характера и нормальное функционирование организма, — он смотрит прямо перед собой и моргает.       Такой забавный и родной, во мне поднимается желание коснуться его, но я не могу. Я боюсь, на самом деле.       — Процесс обратим? — он совсем ничего не заметил за эти годы, как странно.       — Для обращения нужно совершить обратное действие и повторить прикрепление. Ничего в последние года три странного за собой не замечал? — в его глазах отражается понимание и волна чего-то необузданного.       Он весь похож на стихию, такой же непредсказуемый, шальной и кружащий голову. Я люблю его, так странно и невероятно. Просто и неожиданно приятно.       — Гад, а меня ты тогда спросить не хотел? — он тянет меня на себя, а я и не против.       Так давно я этого хотел, так страшно было об этом попросить, так необычно теперь чувствовать его тёплые руки, а в ноздри бьёт запах осени. Теперь я её люблю. Она подарила мне его. Такого нужного. Сейчас. Всегда. Я неотвратимо чувствую эту подчиняющую энергию стихии. Он сильнее, и это будоражит сознание. Мне хочется подчиняться.       — А что бы ты мне сказал? — я сажусь к нему на колени и обнимаю ногами за талию, вдыхая его запах, воскрешая в памяти его всего.       Он близко. Я ему нужен. Эти мысли съедают и зажигают. Раны медленно затягиваются, а он смотрит на меня.       — Я скучал без тебя, — я трусь носом о его нос, чувствуя, как он вздрагивает и напрягается.       Энви целует меня, и этот поцелуй — самое долгожданное событие в моей жизни. Я отвечаю, выгибаясь в его руках, и начинаю медленно расстёгивать рубашку, касаясь горячей бархатной кожи. Она волшебная и бледная. Он укладывает меня на пол, сдирая майку, и покрывает всё тело поцелуями, облизывает и прикусывает соски, а мне остаётся только стонать, царапая его спину, сжимая ногами талию и притягивая к себе. Ближе, острее. Когда он умудряется лишить меня брюк, я не замечаю, но его взгляд обжигает тело, а я прогибаюсь сильнее.       — Ты невероятен, — я готов орать, лишь бы он уже трахнул меня.       Я хочу его, но он, судя по взгляду, и сам не готов ждать. Энви стягивает с меня боксёры и медленно начинает растягивать. Я готов кончить от ощущения его пальца внутри, но ещё больше я хочу чувствовать его самого. Он прекрасен и нетерпелив.       — Будет неприятно, — можно подумать, в первый раз.       Когда он, наконец, проникает в меня, я подаюсь назад. Это волшебное чувство наполненности и контрастов.       — Энви, пожалуйста, я прошу тебя... Я сейчас с ума сойду, — я сдаюсь, и он начинает двигаться быстро и жёстко.       Как же я скучал по нему. Мне не нужно много времени, потому что ощущения бьют по нервам. Это прекрасно. Я чувствую, как во мне разливается его семя и выдыхаю.       — И что дальше? — это так забавно, но мне большего не надо, мне этого достаточно.       — Душ и спать, — он улыбается.       Мне не нужно говорить ему, что я люблю его, он это и так знает, поэтому у нас всё будет хорошо. Это страшно... любить, но оно того стоит.