A (high pitch) cry for help.

Изуку очнулся в наморднике. Несколько секунд он паниковал, прежде чем понял, что намордник позволяет ему нормально дышать. Это было странно, он все еще чувствовал себя онемевшим и растерянным. Свет был выключен, и его комната выглядела очень грязной. Его блокноты валялись на полу, как и то, что он узнал как аптечку, которая всегда была у них в ванной. На самом деле было удивительно, что она была в его комнате, поскольку ему не разрешалось ей пользоваться. Все было немного нечетко, как будто вы просыпаетесь после очень долгого сна, но хуже. Как будто воздух был тяжелым, а постель липкой, он определил это как то, что произошло после того, как он съел что-то плохое, или когда он простудился, и никто не помог ему сменить одеяло. Может, у него жар? Он был один, но снаружи раздавались многочисленные бормотания, казалось, что он даже не должен был их слышать. Но он мог. Изуку попытался сесть прямо, а затем встать, однако его ноги подкосились, когда его спину пронзила внезапная боль. Тогда все это было не во сне. Это действительно произошло. Что именно произошло? Осторожно, так как повсюду были осколки стекла, он встал с помощью каркаса кровати. Первое что он хотел сделать – попытаться отодрать то, что было у него на лице, но его разочарование только усилилось, когда металлические части начали глубже вонзаться в его щеки и переносицу. Что это было? Почему он не мог его вытащить? Подойдя к единственному зеркалу в своей комнате (старому ручному зеркалу Всемогущего, которое он хранил годами), он изо всех сил пытался увидеть, что это за странная вещь на его лице. Его глаза выросли настолько, насколько мог открыть их шестилетний ребенок. Это было устройство, которое владельцы надевали на больших собак. Почему это было на нем? Он был неудобным и холодным, а также немного острым, если он пытался его пошевелить. Никто никогда не обращал на него внимания, зачем надевать намордник? Он не так много говорил, не так ли? Его родители были так расстроены из-за него? Словно на него вылили ведро холодной воды, он начал вспоминать события прошлой ночи. Отчаяние разлилось по его венам, и его глаза начали увлажняться. Он убил своих родителей? Нет, этого не может быть, иначе он был бы в тюрьме. Чей ропот он слушал? Он старался слушать внимательнее, и когда он очень старался сосредоточиться, разговор как будто становился более ясным. Они говорили о нем, он узнал свою маму и Хисаши, а при ближайшем рассмотрении третий голос, который звучал иначе. Кто-то по телефону? Стоп. Внезапно наступила тишина, и дверь открылась, оба его родителя смотрели на него с чем-то неописуемым в их выражениях. Высокий мужчина, которого он когда-то называл отцом, выглядел любопытным и слегка напуганным, но его мать, о, ему даже не нужно было смотреть ей в лицо. Она дрожала, ее руки двигались и оставались преградой между дверью и ее мужем. В другой руке у нее все еще был телефон. Хисаши посмотрел на него, не говоря ни слова, прежде чем схватить телефон у жены и снова уйти. Что-то в его глазах говорило ему вести себя прилично. Он осмелился сказать, что это почти лучшее общение с отцом за все годы. — Деку, милый, — начала его мама. Ему потребовалось мгновение, чтобы заметить, что она разговаривает с ним. С каких это пор она тоже звала его Деку? И милый? Было достаточно странно, что она вообще разговаривала с ним, но ее голос звучал неуверенно, как будто она сказала что-то, что могло навлечь на нее неприятности. — Здесь будут новые правила, и мне нужно, чтобы ты меня выслушал, хорошо? — он мог это сделать. Может быть, таким образом они сняли бы намордник.— Нет-нет, ты не снимешь это. — он даже не осознавал, что прикасается к нему, но руки матери убрали его от устройства. — Ты ведь знаешь, что у тебя нет причуды, верно? — как будто они когда-нибудь позволят ему забыть. — Ну… — Ты проклят. — ее прервал низкий голос. — Ты лишен причуды и проклят. — проклят? Его мама тоже выглядела растерянной, более уставшей, чем он мог сказать. — Твой голос проклят, и ты больше никогда не заговоришь. Я ясно выразился? Он больше не мог говорить? Это было глупо! Он чувствовал себя просто отлично! В горле ничего не болело, и о каком проклятии они говорили? С каких это пор он вообще с ним разговаривал? — Твой голос обидел папу прошлой ночью, Деку, — объяснила его мама, и в ее голосе было что-то противное. — И мне тоже было больно, — закончила она. Изуку забеспокоился, поэтому он так быстро заснул? Его болезнь прогрессировала быстрее? Может быть, именно здесь должна была начаться его мучительная смерть, но он все еще мог пережить 30 лет, верно? —Ты знаешь, как называют людей, которые причиняют боль другим людям, верно? — его глаза расширились, и, хотя в наморднике было невозможно разглядеть, его губы дрожали. — Ты же не хочешь быть злодеем? О, нет. Конечно нет. Это была их вина, как его родители позволили ему быть настолько плохим, что он собирался стать злодеем! Они должны были остановить его! Он хотел быть героем. — Я так и думала. — Она вздохнула, отпустив его руки, которые она так с трудом сжимала вместе, как будто отпустив бремя о котором ему нужно было знать. — Ты научишься говорить руками, и как только ты научишься, мы снимем эту штуку, и ты пойдешь в школу. Хорошо? Когда началась школа? Они просто уехали в отпуск! Он должен был пользоваться этой штукой следующие 40 дней?! Это было безумие! Даже такой ребенок, как он, знал, что это далеко не нормально! — Ты не будешь говорить ни в доме, ни за его пределами, отныне ты немой и представляешь себя таковым, — слова Хисаши были резкими и не оставляли места для возражений. — Ты скажешь всем, что это был несчастный случай, связанный с пожаром, спорим, ты не хотел бы, чтобы люди знали, что ты злодей, верно, сынок? Верно. Он будет врать. Вот и все. Маленькая ложь, которая убережет его от тюрьмы. Как милы его родители, чтобы прикрыть его. Может быть, они беспокоились за него. Может быть, он все еще может быть хорошим. Даже у злодея есть что-то хорошее внутри. Верно? Верно. С того дня все стало немного иначе. Милая дама каждый день учила его «языку жестов», как его мама говорила, «говорить руками». К счастью, она учила его в том же здании, где находился его детский сад, в конце концов, это была государственная школа. На блейзере у нее была нашивка правительства, и Изуку подумал, что, раз он так молод, возможно, правительство пытается сделать его хорошим, пока не стало слишком поздно. Он немного боялся, что его сначала посадят в тюрьму, но дама сказала, что она не милиционер и не имеет никаких контактов с таким отделом, она просто дама, посланная за «управление причудами» или за отсутствие их, подумал он. Полиция была в какой-то степени вовлечена во весь инцидент, но, поскольку Изуку не имел причуды, они просто взяли то, что сказал глава семьи, и записали это в протокол, как если бы они сами проводили расследование. Статус причуды Изуку никогда не менялся по закону. Следующие несколько недель были настоящей пыткой. Личные классы были трудны для понимания для ребенка его возраста, а все время находится в одиночестве становилось все хуже. Его родители ни разу не проверили его и исчезли, как пыль. Шкафы с едой вскоре полностью опустели, и Изуку пришлось искать еду в другом месте. Изуку жил не в самом лучшем районе, но он знал, что в нескольких кварталах от него есть круглосуточный магазин, и если он будет осторожен и молчалив, то найдет запечатанные пакеты с едой, срок годности которых истекает или срок годности которых истек, и он заберет их домой. Сначала ему приходилось разламывать пищу на очень маленькие кусочки и маневрировать через морду, чтобы доставить кусочки в рот. Аппарат был тугой, но он к нему привык и всего через три недели милая дама сняла его навсегда. Хотя у бедной женщины сложилось впечатление, что его засунули туда только для их сеансов. Она сказала ему, что он чувствует себя довольно хорошо, но все же рекомендовала пока не говорить или начать говорить, когда он останется один. Молодой Изуку подумал, что это ловушка, возможно, чтобы доказать, действительно ли он понимает, что может причинить вред. Он хранил молчание, всегда имея при себе блокнот и карандаш для общения с другими, хотя ему было не с кем поговорить. Даже когда он снова начал ходить в школу. Дети издевались над ним еще сильнее, так как он был беспричудным и немым, он мало что мог сделать, он даже боялся икоты. Он не хотел никого обидеть, он до сих пор помнил кровь в маминых ушах. Он действительно скучал по ней. Он просто хотел ее увидеть. Совсем не общаться с людьми было тяжело. Изуку было так одиноко, но он находил некоторое утешение в блокнотах с анализом героев, просматривая их быстрее, чем успевал получить новые припасы для следующего. Достаточно хорошо, что милая дама, которая научила его языку жестов, дала ему тетради для занятий, и, поскольку он стал настолько хорош, у нее не возникало вопросов каждый раз, когда он просил новую тетрадь. Он все равно был лжецом, поэтому он добавил ложь о том, для чего он использовал так много тетрадей. Через несколько месяцев после начала учебного года дама перестала приходить его учить. Изуку был уверен, что у него достаточно знаний, чтобы сообщить о своих потребностях, а когда сомневался, он мог просто произнести слово, которое хотел сказать, но он не был уверен, что нескольких месяцев хватит, чтобы научить его целому языку. Хотя он не был уверен, было ли это полезно, когда даже его учителя не знали, как использовать этот язык. Большую часть времени ему приходилось использовать свой неуклюжий почерк, чтобы ответить на вопросы на доске, даже когда учителя все равно игнорировали его и просили говорить громче. Все в порядке, они не знали. Они не знали, что он проклят и может причинить им вред. Он был лжецом. Он всегда был лишним. Он больше не был уверен, сможет ли он стать героем. Он действительно надеялся, что сможет, но сомневался в себе. Однажды холодной ночью, прогуливаясь после того, как принес пакет жевательной резинки из местного магазинчика, он увидел героя. Впервые за несколько месяцев Изуку был взволнован. Каждую ночь он начинал думать о том, как поговорить с ним, как привлечь его внимание, не раздражая его, как подойти к нему, не подвергая работающего героя опасности. Он мог бы сказать ему, может ли он быть героем, верно? Он бы знал. И если герой всегда ждал, что он наконец наберется смелости подойти к нему, ну, так или иначе, он бы ни за что не признался в этом.