A (high pitch) cry for help.

Спустя слишком много времени дело Инко Мидории продвинулось вперед. Не тот прогресс, на который надеялся Айзава, но хоть что-то. Наконец нашли тело. Не из-за собственных заслуг, а потому что дали на блюдечке с голубой каемочкой. Ее тело было найдено в том же месте, где когда-то была ее голова, почти в идеальном состоянии и очень холодным. Очевидно, его держали в замороженном состоянии, чтобы избежать разложения, но полиция забрала тело и соединила его с головой, теперь готовая к надлежащему вскрытию. Как и предполагалось, она умерла от асфиксии. На ее теле также не было никаких признаков борьбы, и они не нашли никаких других доказательств, которые можно было бы использовать, на самом деле это было отсутствие чего-то, что дало им двусмысленную подсказку.За неимением гвоздя. Гвоздь. Сообщение было ясным, что бы они ни искали, люди, убившие ее, чувствовали себя некомфортно.Они были близки к раскрытию чего-то и решили вернуть тело, чтобы отвлечь внимание от того, что происходило за кулисами. Наконец-то они куда-то попали. Но все быстро стало еще хуже. После того, как тело было найдено, Мик вернулся домой поздно после смены радиостанции и нашёл чисто-розовый гвоздь на матрасе. Он бы пропустил его, если бы он не лежал поверх белой бумаги. Ни записки, ни угроз, ничего. Справедливо рассудить, что Мик взбесился, возможности были очевидны. Это была либо угроза благополучию Изуку из-за его связи с жертвой, либо угроза Шоте из-за его связи с этим делом. В любом случае это были плохие новости. Очень плохие новости. Хуже того, пришло время сообщить Изуку, что его матери больше нет. В ту же ночь пара заключила сделку, чтобы не пугать своего маленького мальчика. Они связались с Наомасой, и он пришел, чтобы забрать гвоздь и бумагу в качестве улики. В ту ночь у них была пара героев, чтобы избежать каких-либо проблем, но после той первой ночи они взяли отпуск и договорились о безопасности. Тем более, что речь шла о ребенке, все решили, что это правильное решение. Тогда они решились. Они должны были сообщить новость маленькому Изуку. Мик сначала попросил у Айзавы несколько минут, чтобы успокоиться, отметив, что его муж, вероятно, тоже нуждался в них, но просто не хотел этого признавать. Он заварил подпольному герою кофе, поставил его на кофейный столик и как бы упорядочил диванные подушки в нервном пространстве головы. Мысль о плачущем Изуку разбила ему сердце. Он догадался, что Шота велел ему прийти в гостиную, когда он прибыл и нервно сел в средней части дивана, маленькая плюшевая игрушка всемогущего в его руках была насмерть раздавлена ​​между его пальцами. Он посмотрел на Мика, который сидел рядом с ним, а затем снова на Шоту, его глаза были полны нервозности и… вины? ¨ У меня неприятности, ¨ — он кивнул, отпуская плюшевую игрушку, как будто он принял приговор, прежде чем узнал о своих обвинениях. Это был первый раз, когда Хизаши понял, что они никогда его не ругали. Очевидно, они время от времени корректировали некоторые привычки и манеры (например, как пользоваться палочками для еды и столовым серебром), но никогда не чувствовали необходимости ругать его. Он действительно был отличным ребенком. — Нет, зайка, ты не в беде. — сказал Мик сладким и мягким голосом. — И даже если бы ты был, у нас нет причин нервничать, мы всегда защитим тебя. — он увидел, как его маленькие плечи немного расслабились, Хизаши глубоко вздохнул и посмотрел на Шоту, в конце концов, он был тем, кто лучше всех знал о деле его матери. — Изуку, — позвал черноволосый мужчина, стараясь говорить тихо. — У нас есть новости о твоей матери. — он объявил, и ребенок снова напрягся. — Мне очень жаль, детка, — сказал он, швырнув в него бомбу с комком в горле. — Но полиция нашла ее мертвой. Все замолчали, ожидая реакции. Но действительно ничего не произошло. Изуку посмотрел на него широко открытыми глазами, но не более того. Затем он посмотрел на Мика, как будто чтобы убедиться, что то, что он сказал, действительно правда, затем перевел взгляд на плюшевую игрушку в своих руках, уже не сжимая ее так сильно. Спустя то, что казалось слишком долгим, блондин забеспокоился, зная, что у ребенка была история диссоциации. Он посмотрел на своего мужа, который выглядел не менее взволнованным, и осторожно положил руку ему на плечо. — Это нормально — быть грустным или злым, маленький слушатель, это… — но прежде чем он успел сказать что-то еще, Изуку показал имя по буквам: ¨ Был ли это Хисаши? ¨ Что? Он спрашивал, убил ли он свою мать? Какого? Прежде чем громкий герой успел запаниковать из-за нехарактерного обвинения, Айзава прервал его. — Правда в том, что мы не знаем. — он сетовал на то, что ему приходится рассказывать что-то настолько болезненное такому юному ребенку, но нет ничего хорошего в том, чтобы приукрашивать что-то вроде смерти. — Мы ничего не видели и не слышали о твоем биологическом отце, но это может быть возможно. — Айзава подошел ближе, даже не дожидаясь, пока ребенок отреагирует и посадил его к себе на колени. — Я знаю, что это не делает ситуацию лучше, но мы верим, что это было безболезненно и отдаем ей должное, несмотря ни на что. Ох, его отец. Его биологический отец. Он не мог справиться с тошнотой, которая мешала ему говорить от одной лишь мысли о том, что его собственный отец убьет свою жену. Господи, ему всего шесть лет, какими они были родителями, чтобы он сам пришел к такому выводу. На этот раз он не стал ждать, он тоже приблизился к Изуку и обнял их обоих, чувствуя, как его сын дрожит от его прикосновений. — Можешь выпустить свои эмоции. — прошептал он, но Изуку еще было, что сказать. — Она меня не любила. — они услышали его шепот. Его голос медленный и полон эмоций, которые просто невозможно описать. — Я люблю ее. — продолжил он и разразился безмолвным криком. И разве это не было самой душераздирающей вещью, которую он когда-либо мог сказать. Это было, вероятно, самое большее, что он когда-либо говорил, и Мик как бы жалел, что он этого не сделал. Он хотел склеить это сердце, такое разбитое, такое юное и полное дыр, которые должны были заполнить его родители. Есть ли книга для родителей о том, как вылечить разбитое сердце ваших малышей? Как кто-то из них мог скрепить его части, когда он чувствовал себя песком в их руках? Но он не мог лгать себе и не хотел лгать их сыну. Изуку имел полное право злиться и грустить из-за отсутствия родителей, которых он заслуживал с самого начала. — Иногда, — сказал он, даже не пытаясь сдержать слез. — Родители не знают, как любить своих детей так, как они того заслуживают. — он изобразил свою лучшую улыбку, когда зеленые глаза посмотрели на него снизу вверх, проливая слезы литрами. — И иногда люди скучают по людям, которые были к ним не добры, и это тоже нормально. Тебе не обязательно не любить кого-то, кто не любил тебя. Зеленые глаза слезились еще больше, губы дрожали от боли, которую ребенок никогда не должен был чувствовать, и Мик позволил ему выпустить всё, пока он плакал, прижимаясь еще ближе, превращая их троих в одно грязное объятие. — Я не знал ее, поэтому я не могу сказать тебе, что она сделала или чего она не сделала, но это нормально — хранить память о ней, даже если она причинила тебе боль, и ты чувствуешь, что не можешь ее простить. — сказал Айзава слегка неровным голосом. — Мы здесь не для того, чтобы заменить ее, — заявил он. — Мы здесь для тебя любым способом, которым ты готов принять нас. — он потер ребёнку спину, пытаясь вызвать у него тот глубокий крик, который тот сдерживал. Так он и сделал. Он закричал. Долгий, глубокий, громкий крик, в который он вложил свое маленькое сердечко. Он позволил слезам течь, потому что не мог знать, что еще делать. Его мать ушла. Единственный человек, кроме Мика и Шоты, который в какой-то момент смотрел на него с уважением. Человек, который любил его, пока он не лишился причуды, человек, который нарушил свое обещание любить его, несмотря ни на что, человек, которого он любил, несмотря на то, как много она лгала ему и игнорировала его. Человек, которого он ненавидел, но которого любил. Он плакал часами, пока не устал и не был настолько опустошен, что заснул на коленях Айзавы, который не переставая водил кругами по его спине. — Она может взять мою прощальную коробку, папа. — пробормотал он, держа Айзаву рубашку, мокрую от слез. Это был горько-сладкий момент как для Айзавы, так и для Мика. Они не особо придерживались высоких стандартов к Мидории Инко, но тот факт, что этот маленький ребенок открыто признался в любви к ней и в то же время принял их как своих родителей, заставил их задуматься, должны ли они быть ей благодарны. За то, что оставила их с благословением, которым был их маленький ребенок. Все они оставались там еще долго после того, как малыш заснул. Держали его так, будто он сделан из стекла, раскаявшись в том, что не встретили его или не помогли ему раньше, благодарные за то, что он есть сейчас. Что они были друг у друга. Айзава пообещал себе, что похоронит Мидорию Инко как можно лучше и даст своему ребенку последний шанс попрощаться с женщиной, которая пыталась, но не смогла найти в себе силы воспитать его. По крайней мере, он заслужил это. Это его безопасный дом, в который всегда можно вернуться. Они могли бы дать ему это и многое другое. И они дали.