Катализаторы

У Леви был план, и он его придерживался. Главный закон выживания, который он усвоил от Кенни, — либо возьми быстро и силой, либо продумай план досконально и подготовься к тому, что всё пойдет через жопу. Третьего не дано. Это на поверхности можно было увиливать, ужом ползти между камней к заветной цели, плетя интриги и маскируясь в крови врагов. Народ подземелья, к которому себя относил Леви, прямой и суровый — никаких «если», лжецов быстро находили с пером самосуда под ребром. Проблему Леви силой не решить, так что приходилось готовиться долго, тщательно и основательно, выверяя мелочи и ища пути отступления, чтобы потом, пересобравшись, пойти на дело ещё раз. Потому что отступление тоже не нашло себе места в мировоззрении народа подземелий. Отступление — признак слабого. Проблема Леви была основательной. Высокой, как статуи трех божеств, в чью честь назвали стены. Голубоглазой, как самое чистое и глубокое июльское небо. Принципиальной, как законы подземелий, на столпах которых он вырос. Прозорливой, каким Леви никогда не был. Эрвин был воплощением всего, во что Леви верил, являясь к нему в самых стыдных фантазиях. Выучить расписание было нетрудно — капитан отряда ежедневно придерживался выверенного графика, менялись только люди. Сложнее было понять, как Эрвин относился к этим людям, какие тайны кто знал, чтобы потом, во время перерыва между совместными тренировками, в общей столовой или на вылазке узнать самую достоверную информацию. Разговоры всегда начинались с каких-то будничных тем, но заканчивались крупицами полезных данных: Эрвин любил яблочные пироги («Нанаба, у тебя УПМ барахлит».), читать самые пыльные и скучные манускрипты («Шадис, я бы хотел уточнить свои полномочия».), не прочь выпить виски («Пиксис, откуда мне знать, что ваши вечно пьяные солдаты не забудут открыть нам ворота?»), имеет странные комплексы по поводу бровей («Найл, как идут дела в вашем крысином королевстве?»). Самой ценной информацией, на взгляд Леви, могли обладать двое самых близких друзей — Ханджи и Майк. И с ними уже надо было быть осторожным: одно неверное слово, жест или интонация — и они обязательно выдадут его Эрвину с потрохами за приватным обедом на лужайке, за тренировочным полем (каждый вторник в два часа дня Очкастая приносит еду, а Носатый расстилает плед под ветвистым деревом, на которое можно бесшумно перейти с вечнозеленой ели). С Ханджи всё было просто — пару раз послушать лекцию с «невероятными фактами о титанах», рассказать всё, что о них знаешь сам, разок помочь с экспериментом — и готово. Вы братья навеки и вообще «родственные души, приходи за любым советом». Не заподозрив неладное, она выдала самые сокровенные тайны о том, на какой день непрерывной работы Эрвин может отключиться, какие газеты читает внимательнее остальных, кто ещё из Разведкорпуса положил на него глаз. Последнее было особенно полезным: немного подстроенных случайностей, и вот кто-то сломал ногу, поскользнувшись на мокрой лестнице, а кто-то лежит в лазарете с острым отравлением. Сложнее всего было выждать время, чтобы Ханджи не сложила факты в своей умной голове и не нашла преступника. Майк сразу показался мутным — он неохотно разговаривал после спарринга (наверное, песок в рот попал), за едой разговаривал только с Нанабой (она всегда откладывала Леви самый большой кусок яблочного пирога, ничего не подозревая), а на учениях всегда держался поближе к Эрвину, не давая повода переброситься парой фраз. Один раз он ляпнул что-то нелепое про помаду для волос, когда они вдвоем чистили лошадей, и больше ни на какой контакт не шёл. Видимо, Кенни преподнес мало уроков, потому что к такому он совсем не был готов. Всего через пару месяцев сбора дополнительной информации — Леви успел втереться в доверие уже к половине отряда — он увидел, как Майк обнимал Эрвина в коридорах офицерского этажа. Да, ему не положено было там находиться. Да, ему не нужно было каждый вечер слоняться у кабинета капитана Смита. Но это была самая надёжная дорога до офицерских душевых, которые были чище общих солдатских (по крайней мере, так считали дежурные). И вот Леви, стараясь задушить в себе жгучий порыв ворваться в этот акт прелюбодеяния с ноги точно в челюсть Майка, смотрел на разврат. А как ещё можно было назвать эти похлопывания по спине? Наконец, отлепив от Эрвина свои сальные руки, Майк ухмыльнулся Леви самым мерзким образом и, пожелав сладких (сладких!) снов, наконец ушёл. Как же сложно было не сбежать, не орать проклятия и не объяснять Эрвину, где он не прав. А просто кивнуть капитанам и чисто на автопилоте пойти дальше, к душевым. Как и предсказывал Кенни из воспоминаний, все пошло через жопу.

***

— Эй, Леви, что-то случилось? Твоя физиономия еще кислее, чем обычно. Ханджи была внимательным, очень внимательным другом. Где это видано, чтобы её единственного слушателя не интересовали ни заметки о титанах, ни гипотезы для экспериментов, ни байки о молодости Эрвина, которые она использовала как козырь, чтобы «не потерять аудиторию». Ханджи была умна, но не настолько внимательна, как сам Леви. Ведь она не видела, как Майк постоянно сидит рядом с Эрвином в столовой, как они вместе с Шадисом уезжают в столицу, как они болтают во дворе, как они допоздна закрываются в одном кабинете, а расстаются всего за час до отбоя. Не замечала. — Может, немного старого доброго печенья поднимет тебе настроение? Вот Эрвину оно всегда помогает! Сина, Роза и Мария, как же сложно было самой Ханджи! Откуда ей брать миллион фактов об Эрвине? Они, вообще-то, кончаются, и она уже устала постоянно бегать к другу за новыми подробностями («Просто скажи, какой твой любимый цвет?! Да, это важно для экспериментов!»). Она уже могла написать биографический двухтомник про Смита, но видят Стены, ей нужен перерыв, чтобы взяться за продолжение. — Ханджи, ты же ученый? — Вроде того… — Тогда как ученый учёному, помоги мне разобраться в этой твоей химии. Сейчас надо было действовать аккуратно. Человек, который не способен отличить марганец от перца, начал говорить о науке. — Гипотетически, чисто гипотетически, что делать, если два вещества не взаимодействуют так, как надо? И весь твой эксперимент идет псу под хвост? — То есть не пошла химическая реакция? — Типа того. У тебя же постоянно здесь все наперекосяк. Не то чтобы Ханджи не понимала, что происходит, но было приятно получить прямое подтверждение старой теории. Как учёному, разумеется. — Обычно, если мне нужно, чтобы что-то произошло, а точнее, изменилась скорость химической реакции, я подбираю какое-нибудь дополнительное вещество, то есть катализатор. — Внимательный взгляд напротив придавал вдохновение. Наконец-то можно было поговорить о чем-то ещё. — Например, ты же не можешь поджечь сахар, он будет только плавиться при контакте с огнём. Но стоит тебе хорошенько обсыпать его пеплом от сигареты — и этот сладкий кусочек вспыхнет очень ярко. — Да ну, бред какой-то. — Никакой не бред, а ускорение реакции. Хочешь, покажу? После наглядного эксперимента — совсем несложного, учитель баловал весь класс мелюзги подобными фокусами — Леви словно немного подрос, расправив плечи. — А разделять предметы твои катализаторы тоже умеют? — Ну конечно! С помощью марганца… — Ханджи, спасибо! — Леви резко перебил ученую. Но ничего, она привыкла. — Прости, мне надо бежать по делам. — Да, конечно. Заходи, как будет минутка. — Обязательно. Оставшись одна, Ханджи влюбленно-грустно посмотрела на ряд колбочек и заметки с неудавшимися экспериментами. Сколько всего она ещё сможет показать своему наивному другу!

***

Запасной план был сырым и ненадежным и основывался только на волшебном горящем кусочке сахара. На самом деле, Леви было очень стыдно, что так быстро сдался — пригревшись на солнце нормального мира, он совсем забыл, что подземелья бы такого не простили. Всё, что ему было нужно сделать — лишь подобрать верный катализатор (или как его там?), и тогда Эрвин точно будет реагировать как надо. Осталось лишь подобрать нужный элемент, потому что сахар упорно отказывался гореть при любых других вводных. — Ой, Эрвин, у меня осталось немного засахаренной морковки. Моему Грому больше нельзя, но чего добру пропадать? Хочешь, забери для своего коня. А если нет, то и хрен с ним. Эрвин, покрытый дорожной пылью, ловко слез с лошади и с подозрением посмотрел на Леви. После вылазки, в которой погибли его единственные друзья, они так толком и не разговаривали. Леви лишь тяжело смотрел на него исподлобья, отчего шрам на ладони немного покалывало. — Спасибо, это было бы кстати. Мы провели в дороге… — Ага. Леви, не дослушав, бросил пакет с угощениями в Эрвина и поспешил уйти. О том, что нельзя перебарщивать с катализаторами, он понял на каком-то интуитивном уровне. Как и то, что он чисто физически не мог вот так сразу открыться и броситься в объятия капитана. В конце концов, он же не какая-то смазливая героиня сраного романа, которые Фарлан читал для Изабель между их порывами бандитизма. Леви не мог себе позволить показаться инфантильной барышней, которую всегда надо спасать. Он хотел быть надёжной опорой, а для этого необходимо держать лицо.

***

Любимое лакомство коня Эрвина не сработало так, как этого ожидал Леви. Точнее, в его жизни ничего не изменилось. То ли с ним поделились недостоверной информацией, то ли этого было мало. Приходилось перебирать компоненты дальше, как это делала Ханджи, не останавливаясь после очередного взрыва. Всё же их дружба, начавшаяся с умышленного фарса, переросла в слабое доверие. — Ты представляешь, кто-то всерьёз думает, что у армии может быть целых девять состояний в зависимости от перемещения по вражеским территориям. Я бы их сократил: ты либо возвращаешься к семье живым, либо умираешь в пасти титана в полном одиночестве и боли. Эрвин с удивлением окинул Леви взглядом. Про девять состояний армии он слышал только раз, когда ещё не утонувший в депрессии Шадис впервые взял его с собой на важный прием в столице. Эту тему никто обсуждать не стал, а того, кто выдвинул такое предположение, он больше никогда не видел, хотя чувствовал, что этот человек мог бы открыть множество тайн ведения войны. Эрвин неоднократно пытался найти его: искал в других книгах, смотрел между строк в газетах. Но все ниточки обрывались. — Вот, возьми, почитай этот опус, чтобы развеяться. Понимаю, почему фолиант был таким пыльным. Леви протягивал сверток с очень старой книгой. Старше, чем вся известная история их мира. Древняя магия, которая может пролить немного света на теории его отца. Такие вещи хранить опасно. — Леви, а где ты взял эту книгу? — Просто нашел. Аккуратно проведя пальцами по оглавлению, Эрвин догадывался, где могла лежать книга и как простое «нашёл» ладно совпадало с недавним отгулом Леви. Голова немного кружилась от осознания, к чему он сейчас прикасался. Руки свело судорогой предвкушения. — Спасибо. Но Леви уже не было в коридоре. Мистический фантом исчез.

***

— Ох, Эрвин, ну и могучие же у тебя бровищи! Эрвин мог привыкнуть к тому, что Леви, игнорируя все правила субординации, прочно обосновался в офицерских душевых. Это был компромисс между его чистоплотностью и спокойствием остальных солдат. Но привыкнуть к тому, что его брови всегда будут объектом насмешек, не мог с самого детства. Обидное, но позабытое прозвище мелодичным юным смехом звенело у него в ушах. Мужчина устало потер брови, сделав себе заметку порефлексировать, почему это его до сих пор беспокоит, когда полевая тактика ближайшей экспедиции определённо важнее. — Если брови чешутся — это к деньгам. Молодец, что заставляешь этих столичных ублюдков раскошеливаться на нужды Разведкорпуса. Леви, определённо, был горд собой. В его шатком мире он смог переступить через себя и сделать первый в своей жизни комплимент, показать, что эти комплексы неоправданны. Да ещё и оценил, как много Эрвин делает для всей разведки — не то что Шадис, который удобно сваливает всю работу на своего капитана. Вдохновлённый головокружительным успехом, Леви покинул душевые, чтобы обдумать следующие действия.

***

— Ты либо сядь, либо уйди и не загораживай мне солнце. Каждую субботу Эрвин выходил из своего кабинета (час пятьдесят), спускался в общий холл (час пятьдесят семь), перекидывался парой фраз с дежурными (два часа рово), выходил во двор (минутой позже) и окидывал взглядом просторы, принадлежавшие Разведкорпусу, выбирая оптимальный для его раздумий маршрут (два часа пять минут). После этого вариантов было три, самый короткий (двадцать минут) предусматривал осмысленное шатание по роще, самый длинный (сорок минут) был с видом на ближайшую деревушку. В любом случае, Эрвин дополнительно тратил от пяти до пятнадцати минут на раздумья с умиротворяющим видом на природу. В любом случае, все маршруты заканчивались недалеко от основного здания корпуса на небольшой поляне, усеянной земляникой. Это давало Леви двадцать четыре минуты на то, чтобы незаметно сбежать с общего обеда, захватив с собой все, что можно было унести в руках, добежать до поляны и определиться с непринужденной позой. И максимум полчаса на то, чтобы собраться с мыслями и отвлечься на тихое пение птиц. — Прости. Я думал, все ещё на обеде и не ожидал здесь кого-либо увидеть. — Индюк тоже думал. Кто такой индюк, Леви не знал. Скорее всего, это был какой-то наивный ученый, который случайно забрел к каннибалам, изучая сырые горные пещеры. Ханджи рассказывала про Сони и Бина — вождей этого племени, а Леви умел складывать два и два. — Ты не против?.. Вместо ответа Леви лениво махнул рукой. Где-то стрекотали кузнечики, соловьи бойко декларировали свои трели, вдалеке падали толстые сочные яблоки на землю. Атмосфера была обволакивающей. Взгляд Эрвина был устремлен вдаль, куда-то в сторону Стен, где лениво копошились сотни мерзких тварей. — Леви, что ты видишь? Но Леви смотрел на своего капитана и видел всё. Темные круги под глазами, пятна чернил на кончиках пальцев, усталую складку между бровей, выбившуюся прядь из аккуратно приглаженных волос, пробивающуюся светлую щетину на высоких скулах, и белую стойку воротника. Широкие плечи, сгорбившиеся, чтобы обхватить колени. Поднимающуюся в такт дыханию грудь; траву, прилипшую к грубой коже армейских сапог. Легкий румянец уходящего летнего зноя, еле заметную россыпь веснушек и таинственное мерцание голубых глаз, спрятанное под густой щеткой ресниц. Он видел человека. — Я вижу человека, который помрёт от голода, если будет так же часто пропускать приёмы пищи. В ответ на удивлённо поднятую бровь Леви отломил и протянул кусок хлеба с мокрым сыром. — Возьми, чтобы сохранить хоть какое-то достоинство на завтрашнем спарринге. Эрвин молча забрал еду, а глаза всё также загадочно переливались голубым.

***

— Ой, Эрвин, ты снова пропустил ужин. Прийти в кабинет капитана Смита было тяжело. Не то чтобы дорогу было сложно найти, или на пути встречались хоть какие-то опасные препятствия. По этому коридору он ходил не раз, а дверь практически никогда не запиралась. Сложно было игнорировать заинтересованные взгляды, которые кидали на поднос с яблочным пирогом и травяным чаем (рецепт он подсмотрел у Нанабы) по дороге сюда. Сложно было переступить через себя и приспустить маску замкнутости, оказаться очевидным — практически голым — перед самыми дорогими глазами. — Чем ближе экспедиция, тем время летит незаметнее. — Типа. Ещё немного — и ты на этой самой экспедиции полетишь в глотку титана. Обессиленный. Видят Стены, Леви старался. Он понимал, что Эрвин пропускает ужины не из привередливой прихоти, присущей разбалованным богатеям, а потому что пытается придумать какой-то очередной стратегический трюк, который спасёт на одного солдата больше. Благодаря которому офицеры будут писать на одну похоронку меньше. Чтобы после экспедиции во сне пришло на одного демона меньше. Проблема была в том, что Леви привык говорить прямо. — Или так окосеешь, что перепутаешь два отряда местами в своих схемах. В конце концов, мы все рабы привычек. Неловкую тишину прервал скрип открывающейся двери. Майк — как же не вовремя! — прятал свою мерзкую ухмылку в густых усах. — Как у вас тут сладко пахнет яблочным пирогом. Леви, а у тебя не найдется ещё одной порции? Глаз дернулся. Было сложно не начать драку. Было невозможно взять свои слова обратно и не кочегарить чужое чувство вины.

***

Все-таки еда сработала очень хорошо оба раза: Эрвин мимолетно улыбался ему в коридоре, мог переброситься парой фраз в холле и иногда приглашал на совместные прогулки. Но Леви беспокоило, какое впечатление он о себе оставлял. Путь к сердцу лежит через желудок — старая поговорка, которую он часто слышал от Изабель, и в Подземном городе она работала хорошо: наличие пропитания на двоих выводило человека в ранг богатеев, а торговцы овощами всегда имели самые выгодные связи. Но на поверхности этот закон почему-то исполнялся слабо, либо дежурные по столовой очень хорошо прятали свои гаремы. Надо было скорректировать свой подход, дать понять Эрвину, что на Леви можно положиться не только в голодное время для выживания — на него просто можно положиться. Всегда. Леви был прямым, честным, надёжным — готовым на всё, что необходимо важным для него людям. Он всегда спасал Изабель от хулиганов, учил Фарлана тому, что сам узнал от Кенни — жаль, учитель из него был хреновый. Леви был уверен, что Эрвин восхищался его боевыми навыками. Мог доверить ему спину свою и всего отряда на экспедициях. Что он рассчитывал на способности Леви. Но нужно было больше. Нужно было показать свою поддержку не только на поле боя, но и в относительно мирное время. Что Леви может быть внимательным, прикрыть, когда нужно время на то, чтобы пересобраться для нового рывка. Подтолкнуть, если сил на этот рывок недостаточно. Леви хотел и искал полное взаимное доверие. Ему нужен был человек, для которого на минуту — всего на одну минуточку! — можно не быть сильнейшим воином человечества. А просто Леви. Вчера Эрвин снова вырубился, корпя над документами для Шадиса. На это ему пожаловалась Ханджи, чьи слова со временем приобретали всё больший вес. А это значит, у Леви оставалось около четырёх дней до того, как Эрвин снова уработается до изнеможения. — Иди спать. Эрвин вздрогнул. Переведя взгляд на Леви, Смит пытался оценить, как давно он стоит у его стола, скрестив руки на груди. Если бы почти догоревшие свечи не светили так тускло, можно было бы увидеть, что часы на стене показывали «глубоко за полночь». — Я, конечно, глубоко ценю твою заботу, Леви, но мне нужно удостовериться, что я никого не перепутал местами. В этой усмешке не было обиды, но она подначивала и ковыряла мягкий бок упрямства. Увидев, как Эрвин вернулся к своей работе, Леви обогнул стол и посмотрел в пергаменты из-за плеча своего капитана. — Думаю, отряд Майка будет прекрасно смотреться на левом фланге. Все же, второй сильнейший воин человечества. В каком-то другом мире он с Майком мог бы организовать прекрасную боевую единицу. Их навыки неплохо сочетались, и они могли бы отбивать солдат у десятка титанов. Они бы даже весело перебранивались через стол Эрвина. При совершенно других обстоятельствах, конечно. Но сейчас шла война. — Это также ослабляет позиции Несса. — Там рядом Дирк, на него можно положиться. Рассматривая аккуратные подписи отрядов, Леви слишком поздно почувствовал чужое дыхание на своей щеке. Все же он стоял очень близко, низко наклонившись к столу, машинально опираясь рукой на тёплое плечо Эрвина. — Возможно, ты прав. — Прав? — Этим стоит заняться утром на свежую голову. Мысли уже путаются… Эрвин медленно встал, отчего кисть Леви соскользнула с крепкого плеча, провела по всей руке капитана и безвольно повисла вдоль тела. Тишина окутывала зачарованного Леви, пульсируя в ушах. Лицо Смита снова было слишком далеко, высоко так, что хотелось встать на носочки. И либо он всё же не сдержал порыв, либо Эрвин наклонился, но их губы наконец-то встретились на полпути. Поцелуй был невозможным. Немного влажным, тёплым, как что-то, что может однажды перерасти в нечто родное. Привыкнуть к этому можно было сразу и никогда одновременно. Глаза закрылись, потому что они больше не могли ни на чём фокусироваться. Сильнейший воин обмяк, ухватился руками за широкие плечи, чтобы не рухнуть сразу. Всё же Леви искренне ненавидел бабские романы, и все эти глупые обороты вроде «растаять теплой лужицей» применить к себе категорически не мог. Он не мог позволить, чтобы сердце «пропускало удары через раз» — через три минимум! Леви крепкий и сильный. Сильный настолько, что ткань форменной куртки опасно затрещала под его цепкими пальцами. Но все хорошее в его жизни однажды заканчивалось. Целоваться хотелось еще и долго. — Завтра в два у поляны? Голос Эрвина был хрипло-тихим, и никаким солнцем уже нельзя было объяснить легкий румянец на его щеках. — Ага. Но потом надо будет уйти подальше в лес. А то нашу землянику уже всю общипали. «Нашу» грело сердце. Совсем немного.