Никого ближе

— Приди, защитник мой. Хиноэ, — требовательный голос отзвучал и умолк, возвращая склон холма к ночному покою. Несколько секунд ничего не происходило. — Хиноэ! — Тебе не говорили, что нарушать покой святилища криками в ночи неразумно? — послышался усталый вздох, а в воздухе появился терпкий аромат табачного дыма. — Бывшего святилища, — передернула плечами Рэйко, укладываясь на спину. — Даже из ваших не все помнят, что оно вообще существовало. Почему так долго? Снова этот недовольный тон и нетерпеливые нотки в голосе. Хиноэ сделала долгую затяжку и посмотрела на зв`зды. Не говорить же, что она из раза в раз пыталась побороть древнюю магию имени, отказываясь появляться на зов знающего его. Пусть и понимала, что это невозможно. Недаром даже неразумные людишки при рождении ребёнка давали ему два имени: истинное, которое не знал никто, кроме семьи, и прозвище, которым его называли при посторонних. Но была ещё одна причина, толкавшая Хиноэ на непослушание: она пыталась пересилить саму себя, свою одержимость Рэйко — по-другому у неё язык не поворачивался называть это щемящее чувство тоски, пронизывавшее всё существо, если они долго не виделись, и превращавшееся в поистине детский восторг, когда та всё же звала её. Хотя подобное не было редкостью среди аякаси, об этом старались не распространяться. Любить человека — позор! Поведение, достойное только низших ёкаев. Наверное, однажды Хиноэ смирится с этим чувством к Рэйко и примет его как данность, но пока что гордость не позволяла. — Потому что ты всегда зовёшь в самый неподходящий момент? — Хиноэ обернулась через плечо и выдохнула дым в сторону Рэйко, впервые с момента появления посмотрев на неё. В этих словах была доля правды — призыв действительно сорвал её с праздника ёкаев. Вот только она на нём скучала, но это уже дело десятое. — Что у тебя с лицом? Рэйко пристально смотрела на Хиноэ. В глазах её не было и тени детского, а взгляд словно бы пронизывал объект внимания насквозь. Она машинально дотронулась пальцами до синяка, наливавшегося на виске, и пробежала языком по разбитой нижней губе, после чего улыбнулась как ни в чём не бывало. — Мальчишки из соседней деревни камнями обкидали, когда я сражалась с ёкаем. Это не только на лице. — Рэйко похлопала себя ладонями по животу. — Зато у меня теперь есть ещё один друг, — она с улыбкой легонько пнула собственную сумку. — А этой мелкоте я задала трёпку! — Ненавистные людишки! — Хиноэ в мгновение ока оказалась на коленях возле Рэйко. Внутри неё клокотал гнев: если бы она была днём рядом с хозяйкой, то стёрла бы с лица земли эту недостойную мелочь. Она порывисто схватила Рэйко за руку и задрала рукав, натыкаясь взглядом ещё на две отметины. — Как смели они? Я их прокляну! — Не вздумай! Та резко села и посмотрела на Хиноэ не менее гневно. Секунду ёкай и человек сверлили друг друга взглядами, а затем живые губы коснулись холодных. Впервые Рэйко по собственной инициативе поцеловала Хиноэ, выплёскивая в этом жесте не столько желание, сколько своё отчаяние. Та остро чувствовала это и перенимала человеческое настроение — наверное, оттого поцелуй получился коротким и рваным: одной было больно, вторая боялась причинить лишнюю боль. — Покажи мне всё, — несколько резко попросила Хиноэ, прикасаясь кончиками пальцев к раненой губе Рэйко и прикусывая мундштук своей неизменной трубки. Та посмотрела на неё пронзительным взглядом и, дёрнув головой и уйдя от прикосновения, поднялась на ноги. Раздеваясь, она двигалась довольно порывисто, как, в принципе, и всегда. Не было ни в жестах Рэйко, ни в фигуре обычной женской мягкости и грации. Тело её больше походило на мальчишеское — никаких вам девичьих форм и приятных округлостей. Угловатое, под стать жёсткому характеру, оно, казалось, состояло из одних резких линий: острые ключицы, острые локти, острые коленки — одна была сейчас ободрана, — тонкие запястья и щиколотки, широковатые плечи и, в противовес им, узковатые бедра, маленькая, едва наметившаяся грудь. Даже треугольник тёмных волос внизу живота имел такой острый угол, что каждый раз, прикасаясь к нему, Хиноэ ждала укола. Сейчас она смотрела на Рэйко снизу-вверх и любовалась сочетанием всех этих несовершенных черт, облизанных лунным светом и превращённых в ожившую алебастровую скульптуру. — Ляг, — нетерпеливо выдохнула дым Хиноэ, когда ей надоело, что девчонка стоит, ничуть не стесняясь своей наготы, и демонстрирует многочисленные синяки. — Я хочу смотреть по-другому. Рэйко открыла было рот, чтобы сказать что-то колкое, как делала это обычно, но передумала и просто легла перед ней на траву. Хиноэ поправила упавшие на глаза той пряди волос своей длинной курительной трубкой, прикоснулась её металлическим концом к синяку на виске и повела линию вниз по лицу до ранки на губе и далее на шею, где у ямки между ключиц поселилась следующая отметина. Маленькая медная чашечка была тёплой от тлеющего внутри табака, и след её касания составлял приятный контраст ночной свежести. Рэйко прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям, пока Хиноэ чертила на её теле трубкой неизвестную траекторию, словно знаток, оценивающий нанесённый ущерб. Тёплая, почти невесомая точка двигалась по коже от одного синяка к другому, не забывая попутно скользнуть вдоль пульсирующей жилки на шее, обрисовать маленькую острую грудь и венчающий её тёмный бугорок соска, нырнуть в пупочную ямку и не единожды пройтись по нежной коже на бедрах. Хиноэ, не отрываясь, следила за путешествием собственной трубки, но при этом прекрасно слышала участившееся дыхание Рэйко, чувствовала её меняющиеся эмоции. Она уже поняла, что позвана сюда ради утешения, но не могла обвинять эту коварную девчонку в неумении открыто говорить о своей боли или разочарованиях. Потому что сама была такой. Потому что сама считала, что лучше отвлечь внимание от неприятного, чем успокаивать кого-то и убеждать, что всё не так плохо. Потому что предпочитала молчание слезам — она бы не смогла смотреть на них спокойно. Хиноэ отложила мешающую сейчас трубку и склонилась над Рэйко, накрывая её губы осторожным поцелуем, который по мере ответа становился всё более глубоким. Сплетая свой язык с человеческим и мешая два дыхания в одно, она думала о том, что это примитивное действие каждый раз имело свой вкус и оттенок. И так было только с Рэйко. Почему? Хиноэ оторвалась от нежных губ, укладываясь сбоку от той, и приникла поцелуем к часто пульсирующей жилке на её шее, заставляя запрокинуть голову и тихо застонать. Пальцы её в это время скользили вверх вдоль бедра, по боку, накрывая упругую грудь, начиная поглаживать и пощипывать сосок. Хиноэ никогда не умела быть сдержанной, вот и сейчас её нежность быстро перерастала в страсть, а жесты становились чуточку грубыми, добавляя остроты ощущениям Рэйко. Она перемежала поцелуи с лёгкими покусываниями, постепенно спускаясь от чувствительной шеи к груди. Пальцы её в то же время чертили замысловатые узоры на животе и бедрах Рэйко. Та сначала лежала, полностью отдаваясь даруемым ей ощущениям, только комкая судорожно пальцами траву. Но этого стало казаться мало, поэтому Рэйко осторожно прикоснулась к кимоно Хиноэ, скользя кончиками пальцев по холодному гладкому шёлку, подбираясь к его поясу. Сейчас она уже не была такой зажатой, как в первый раз, когда между ними произошло подобное, но её действия всё ещё были далеки от уверенных. Наслаждаясь ласками Хиноэ, Рэйко развязала оби, добавляя к ночным звукам громкий шелест разворачиваемых витков ткани. Отбросив её, она нырнула рукой под распахнувшиеся полы кимоно, проводя ладонью по торсу, впитывая холод чужой кожи, чувствуя под пальцами полную округлую грудь, а затем плоский живот без единого намека на пупок. Рэйко безумно привлекал контраст между телом Хиноэ и собственным — словно алмаз и уголь. И вряд ли одно может стать другим, да и зачем? Улыбнувшись собственным мыслям, Рэйко запустила пальцы в чужие волосы, выпутывая из них заколки, чтобы освободить струящийся водопад. Она зажала пряди в руках, побуждая Хиноэ, проводящую вниз по её животу дорожку языком, прерваться и подняться. Посмотрев в её сверкающие возбуждённые глаза, Рэйко снисходительно улыбнулась и поцеловала влажно блестящие губы, не подозревая, что сама сейчас выглядит точно так же. Хиноэ перехватила инициативу в поцелуе, подавляя своим напором, покусывая уже припухшие губы, посасывая её язык, поглаживая его собственным. Одновременно она рукой добралась до волос внизу живота Рэйко, чуть потянула их, а потом накрыла ладонью, проникая пальцами между её ног. Та судорожно сжала бедра и приподняла их, застонав в поцелуй и подавшись всем телом навстречу новому прикосновению. Хиноэ провела несколько раз ребром ладони по горячим влажным лепесткам, проникая между ними, чуть надавливая и нащупывая бусинку клитора. Рэйко тихо всхлипнула от этого прикосновения и прервала поцелуй, отвернувшись и прижав тыл ладони к приоткрытым губам. Она трепетала от каждого движения пальцев, пытаясь сдержать стоны. Было видно, как истома ломала линию её бровей, как румянец вспыхивал на её щеках. Хиноэ приподнялась на локте, не желая пропустить ни мгновения этого прекрасного зрелища: всегда жестокое и насмешливое человеческое создание в такие моменты под её ласками плавилось и превращалось в беззащитное, бесконечно нежное существо. Еще несколько движений умелых пальцев, и Рэйко вскрикнула, задерживая вдох, а потом учащённо задышала. Хиноэ снова легла на бок рядом с ней, положив ладонь на её подрагивающий от внутренних судорожных сокращений живот. — А как же… ты? — хриплым шёпотом спросила Рэйко, выровняв дыхание, но ещё не до конца придя в себя, чтобы водрузить на место свою обычную маску. — Мне не так много нужно после твоих эмоций, — усмехнулась Хиноэ, снова нависая над Рэйко и целуя её. — Подними одну ногу. Та послушно выполнила просьбу. Хиноэ поставила одно колено между её ног, зажимая её бедро между собственных, и принялась ёрзать, снова приникая к зацелованным губы. Рэйко сначала не могла понять, что происходит, но потом пришло осознание. Она скорее интуитивно, чем осознанно, подняла руки, касаясь груди Хиноэ, и принялась ласкать её соски, потирая и пощипывая большим и указательным пальцами. Той хватило нескольких секунд, чтобы рухнуть с тихим стоном. Она прижала Рэйко к земле, утыкаясь носом в её ключицы. Они лежали так довольно долго. После пережитого оргазма у обеих словно заново открылся слух. Тёплая летняя ночь больше не казалась тихой: вовсю пели цикады, внизу в долине тянулся гудок поздней электрички, шелестели трава и листья от прикосновений шаловливого ветерка. Рэйко внезапно обняла Хиноэ и потерлась щекой о её висок — та замерла, боясь пошевелиться и спугнуть. Не было сказано ни единого слова, но даже этот короткий жест говорил больше самой пышной речи. Это был жест маленького ребенка, взятого на руки матерью. Жест влюблённых, переживших долгую разлуку. Жест человека, для которого нет никого ближе и дороже. Теперь Хиноэ знала: для нее Рэйко отвела не только листок в Тетради друзей, ей досталось нечто большее. А значит глупую гордость можно было отбросить подальше.