Бродячие идолы

В ужас пришел под землею Аид, преисподних владыка;

В ужасе с трона он прянул и громко вскричал, да над ним бы

Лона земли не разверз Посидон, потрясающий землю,

И жилищ бы его не открыл и бессмертным и смертным,

Мрачных, ужасных, которых трепещут и самые боги.

Так взволновалося всё, как бессмертные к брани сошлися!

Гомер, «Илиада». Песнь XX, 61-66.

— Нет. Что угодно, но не дом. Страшнее наваждения, что не дает ни единого повода усомниться в его правдоподобии, лишь то, которое человек осознает как плод разбушевавшегося воображения, и от которого не в силах избавиться. — Это не дом, — полковник Вурнье дрожал всем телом и мог лишь бессильно улыбаться, стараясь как можно реже глядеть на свою «собеседницу». — Это огромный, сука, склеп, в котором можно похоронить весь Герат! «Это моя могила, — отдалось в голове голосом, безжизненным настолько, что невозможно было понять, кому он принадлежит, — А если так, то и впрямь дом. Последний.» Стоявшая неподалеку девушка лишь молча улыбалась, смотря во все глаза на Вурнье. Возможно, её что-то веселило – или события последних часов, или её собеседник, с крейсерской скоростью терявший как рассудок, так и самообладание, и которому только и оставалось, что ругаться и нервничать. Семён только сейчас обратил внимание на широкую улыбку, разрезавшую белоснежное лицо на две части, словно шрам от уха до уха. Он искренне не мог понять причин для подобных эмоций, тем более после всего случившегося, и потому закричал во весь голос: — Это нихуя не смешно, блять, хули ты лыбу давишь?! Девушка, не переставая улыбаться, чуть наклонила голову набок и уставилась на Вурнье, не отрывая глаз. — Жень, ну правда не смешно, ты разве не понимаешь? — парень тяжело вздохнул и осмелился ненадолго взглянуть девушке в глаза, после чего, запинаясь, продолжил: — А вот вообще… нахуй я тебе это говорю? Ты ведь уже мертва. Тебе со всей этой хуйней больше ничего делать не надо… Вурнье закрыл лицо руками и застонал: — Никаких больше плохих новостей и отмазок от Макса… «Извините, Евгения Александровна, у нас возможностей закупить запчастей нет, ебитесь как хотите, но чтоб летали…». Никаких тебе споров с другими механиками, никаких нервотрепок. У тебя теперь точно всё хорошо. Всё хорошо… Полковник говорил через силу, медленно, с паузами, пытаясь сдерживать внутренний порыв разнести себе голову из пистолета, дрожа и сдерживая слёзы. Он говорил и говорил, не пытаясь даже выпытать у себя смысла в подобных речах. — И вот всё, после смерти отдыхаешь, — парень вздохнул, вроде и с облегчением, но по факту не испытывая никаких положительных эмоций, — Слава был прав, реально как мученица, пиздец пережила – и баиньки. А мне тут ебись как хочешь, до конца вроде недалеко, а вроде и не знаешь, когда всё кончится. Стоявшая перед ним всё еще продолжала молча смотреть на него, не шевелясь. В неестественной белизне кожи, в искаженной улыбке, в пустых глазах смерть поставила последний росчерк. Пронзающий пустой взгляд был холоднее недостижимых звезд, и обжигал нутро, словно ветер, рыскающий по лётной палубе «Пандоры». Ни одна часть этого тела, давно уже размазанного в бледный пепел, не двигалась. Семён только сейчас заметил, что жизнь в этом великолепном создании рода человеческого остановилась. Он даже попытался интереса ради сделать шаг-другой в сторону, дабы проверить, повернет ли девушка голову вслед за ним – и едва не упал, поскольку не смог опереться на ногу. Парень был настолько увлечен иными мыслями, что только сейчас подметил изнывающее от боли тело, будто его долго охаживали ногами. И особенно сильно болела спина. «Только не говорите мне, что я взаправду откуда-то навернулся, — подумал он, — Надеюсь, ноги не поломал…» Вурнье вздохнул и схватился двумя руками настолько сильно, насколько позволяли дрожащие руки, за лямки противоперегрузочного костюма, после чего аккуратно приподнял правую ногу в сторону. Сердце отстукивало без перерыва, словно метроном, дышать было трудно. Парень даже испугался исполнять подобный маневр, поскольку риск упасть был как никогда велик, а в этом случае он даже не успеет среагировать и опереться о бетонку. Он выдохнул и закрыл глаза, решив, что будет не так страшно. После чего вытянул правую ногу как можно дальше в сторону и резко оперся на неё, после чего уже хотел сделать шаг и левой, но на этом моменте тело закачалось, и пришлось бороться за возможность сохранить равновесие. Руки всё еще крепко держались за лямки костюма, и выставить их в стороны парень даже как-то не додумался – не до того было. Лётчик решил на этом моменте остановиться и выровнять дыхание. Несколько резких глубоких вдохов и выдохов слегка привели его в чувство, после чего он просто переместил левую ногу к правой, не поднимая её от земли. «Надо же, настолько отвык от банального хождения ногами по земле!» — только и мог слабо усмехнуться тот. Полковник взглянул налево, дабы убедиться, что сместился достаточно далеко, дабы пропасть из взгляда девушки, после чего взглянул на неё. Увиденное не шибко его обрадовало — она смотрела на него. Голова держалась прямо, улыбка слегка померкла до состояния небольшой ухмылки. — Так, о чём я вообще говорил? — спросил Семён, не надеясь услышать ответа, — Вроде о том, что мои мучения еще не закончились? — А мне тут ебись как хочешь, до конца вроде недалеко, а вроде и не знаешь, когда всё закончится. Единственная живая душа в этом ангаре – хотя не так уж правильно называть её живой – произнесла эту фразу странным, неестественным голосом – он перемежался между женским и мужским, и при этом был лишен каких-либо эмоций. Полковник чуть не вскрикнул от неожиданности. Нет, всё же дежурными фразами из разряда «добро пожаловать домой, Лапа!» и гнетущим молчанием он не отделается. — Я ведь могу в любой момент покончить с этим, Женя, — Вурнье широко и искренне улыбнулся, предчувствуя возможную кончину, и достал пистолет. Реакция его собеседницы была незамедлительной: — У тебя… не получится, Лапа, — Виттра лишь улыбнулась. —А ты, а ты… ты словно сможешь чем-то мне помешать? Тебя ведь не существует! — полковник поспешил приставить пистолет к виску, но еще не силился нажать на спуск. — В этом мире как минимум… но я сейчас постараюсь как можно быстрее встретить тебя на том свете. Девушка никак не прокомментировала это замечание – только слегка покачала головой. Семён не медлил ни секунды – он знал, что делает. Но вместо того, чтобы погрузиться в глубокую, бесконечную тьму, чернее даже той, что окутала Герат снаружи, он услышал только сухой щелчок. Парень поспешил разобраться в причинах такой неудачи, и быстро обнаружил, что оба магазина к его пистолету пусты. — Что и требовалось доказать, — только и могла усмехнуться Евгения. — Да твою мать! — Вурнье в гневе швырнул пистолет куда-то в сторону, — Ты знала?! Виттра лишь кротко кивнула головой в ответ. — Я рада, что ты тоже знаешь. Семён крепко призадумался, пытаясь понять значение этих слов. «Знаю что? — молча вздыхал он, — Что именно? Что у меня пистолет без патронов? Что не получится сдохнуть так рано?» Бывший командир ИАС во все глаза смотрела на парня и лишь иногда мотала головой, словно в так его мыслям, так и не озвученным вслух. «Стой… а почему ты… а, видимо, ты слышишь мои мысли, не так ли?». Виттра молча закивала головой, улыбаясь. Вурнье соображал быстро, несмотря на свое физическое состояние, а потому сразу же начал обращаться в своих мыслях к Евгении, а не просто думать о чем-то отстраненном, что лишь едва касалось её. «Тоже экономишь слова? Надо же, — полковник хлопнул себя ладонью по лбу, — Жень, ты случаем не про то, что я знаю, что всё это не по-настоящему?». — Да. Но смотря с какой точки зрения на это взглянуть, — Виттра выглядела слегка обиженной этими словами, — Может быть я и не столь материальна сейчас, но я всё еще живу и существую в твоей голове. Семён резко замолк. Да, сейчас его взаимодействие с возлюбленной ничем не отличалось от того, что происходило ранее. Тем не менее, за всеми этими разговорами он поспешил даже отринуть мысль о том, что был беспомощным свидетелем её крайне жестокой смерти – и сейчас она снова встала на свое место, добавив солидный вес всему гнёту, что сейчас испытывала его психика. Эта мысль вальяжно распласталась где-то посередине, но без явного намерения удерживать баланс – и потому душу кренило то влево, то вправо, не опрокидывая, но заваливая на такой угол, при котором удержаться в адекватном состоянии было крайне непросто. Вурнье задумался, насколько же реальна сейчас та, что стоит подле него и ведет с ним диалог. Можно ли посчитать этот оживший изъян его разбушевавшейся, искорёженной психики той, кого он знал и любил раньше? Ведь та самая, реальная, настоящая Виттра уже давно была обращена в прах, перед этим пережив мучения, которые, по его мнению, точно не заслуживала, пусть даже её репутация в «Пантеоне» и не была из лучших. «Ты жива в моей памяти. Ты жива в моей голове. С этих пор я всё же не имею права сказать, что ты нереальна», — только и мог он произнести в своих мыслях. Он не мог не восхититься тем, что его психика, застывшая в одной жесткой, бесформенной позе, столь изящно нашла способ минимизировать ущерб для себя после утраты любимого человека. Хоть он и прекрасно осознавал, что это не более, чем очередной выверт человеческой психики, он не хотел давать реальности ни единого шанса, дабы раздавить его окончательно. Полковник заскрипел зубами от гнева – он не находил приятным то, как отношение к Евгении среди большинства оставшегося в живых личного состава соединения резко изменилось от нейтрально-отрицательного к положительному после всего случившегося, от едких слов в её адрес, вплоть до проклятий и угроз, и высказываемого как бы невзначай желания её покалечить, до благоговейного, лебезящего трепета. От одной только мысли об этом, от одной только попытки представить все эти полные фальшивых слёз соболезнования в его адрес его буквально начало подташнивать. Сейчас только Семён мог полностью прочувствовать это омерзительное ощущение, и уж точно не разделить его с кем-то еще. Он потихоньку зашелся слезами, скатывающимися по щекам – его раздирала боль за несправедливость всей этой ситуации. Вурнье был готов обвинить всех в лжи и лицемерии, а руки зачесались от желания набить всем морду, приговаривая, что стоило всё-таки относиться к Виттре получше, пока она была жива. Тем не менее, больше всего сейчас парень винил только себя – за то, что не смог быть с ней рядом, когда ей это было нужно, и что не мог поддержать её; за то, что находил какими-то глупыми и необязательными все эти ритуалы и слова, которыми она щедро осыпала его при всякой встрече. И уж тем более ему хотелось как можно больнее ударить себя по лицу за каждый раз, когда он выражал неудовольствие используемым Женей в его отношении лексиконом. Да, может, если бы Семён слегка почаще отвечал ей тем же приятным словом в тех случаях, когда она при разговорах называла его так через раз, а не говорил, насколько это вообще постыдно и нелепо… это бы вряд ли отвернуло те события, которые произошли не столь давно в Эрбиле – но хотя бы его возлюбленная встретила смерть в несколько лучшем самочувствии. Немного лучше - но это было единственное, на что он вообще мог повлиять. «Даже если они относились к тебе плохо – ты всё равно этого не заслужила». Он утёр слёзы рукавом. Помимо злости на всех своих сослуживцев в голове сейчас кружили только воспоминания из последнего разговора с Виттрой, который Вурнье принялся переживать еще раз: — Что же это получается, Семён Осипович, скоро снова полетите на Эрван? Практически всему лётному и техническому составу «Пантеона» было известно, что замкомандира по ИАС «Авроры» перебарщивала с вежливостью и официозом, будучи в хорошем расположении духа. Тем не менее, её привычки работали диаметрально противоположно с близким кругом общения – с ними так она общалась, только сильно волнуясь. Тогда командир 905-ой эскадрильи уже собирался отбыть обратно на «Пандору». Они успели обсудить свои проблемы – связанные, само собой, с состоянием лётного парка соединения, и с путями их решения, вплоть до бунта. До разговора о более личных вещах и планов на будущее, коими обычно так богаты диалоги между теми, кто уже практически стоял в одном шаге от свадьбы, дело не дошло. Едва только Семён прознал про готовящийся бунт, так сразу же высказал свое мнение: затея глупая, ничего путного из этого не выйдет, только навредите таким образом своим же, и своей репутации – и старался заверить Евгению, что ситуация скоро выправится в лучшую сторону. Он даже стал чаще прибывать на «Аврору» в свободные моменты, столь редкие, что пришлось жертвовать сном - лишь бы поговорить с Евгенией о бессмысленности бунта. Вурнье, конечно, было приятно видеть, что Виттра от разговора к разговору всё больше соглашается с ним, и всё меньше выказывает негативной реакции по отношению к его мнению, и особенно его радовали её обещания поговорить с остальными, дабы отговорить их от исполнения этого плана. Тогда полковник не догадывался, что это зажженное когда-то пламя было уже невозможно загасить никакими способами, пусть даже его и пытается потушить тот, кто его породил. Да, Виттра пыталась их остановить – но парень об этом ничего не знал. Как минимум потому, что больше всем этим не интересовался, равно как и Волков. Этот почти сразу же утерял интерес к этой теме, едва только в самом начале Евгения взяла вопрос под свой личный контроль. Вурнье же просто отмахивался от разговоров о готовящемся бунте - его и без того не лучшее психическое состояние лишь сильнее омрачалось от подобных тем. В итоге Виттре оставалось только и сделать, что потихоньку отойти от дел и лишь молча наблюдать со стороны. Её мнение, когда-то столь важное, потеряло всякий вес, и над ней в лучшем случае доброжелательно насмехались. Семён так и не узнал, исполнила ли его невеста данное ранее обещание, или же нет, а потому был уверен в том, что она просто обо всем умолчала. И он был полностью прав в этом мнении - вот только если бы знал, почему... Вурнье поспешил прерваться и спросить Евгению об этих словах – и получил утвердительный ответ. Она смутилась и поспешила извиниться, признавая себя виновной в этом ужасном событии. Впрочем, какой сейчас с неё спрос, если это уже случилось? Тем более что какой спрос будет с него, если он даже не знает правды, а все, кто имел к этому хоть какое-то отношение, уже сгинули? — Да, Жень. Что-то навроде того, — Вурнье сильно замялся, словно чего-то недоговаривал. — Ты в порядке, Лап? — Да знаешь, — Семён тихо вздохнул, в очередной раз услышав излишне ласковое обращение к себе, — Я не хотел бы особо оглашать детали. Макс попросил быть потише, операция всё-таки секретная. — А, ты про это! — Евгения громко засмеялась. — Волков себе не изменяет до сих пор. «Это не надо с кем попало обсуждать, это секрет», — прогундосила она с зажатым носом, изображая командира соединения. — Да не слушай ты его, и не говори ерунды, уже все всё знают. И Собрание в том числе. Не думаю, что каждый день у них есть возможность воочию наблюдать, как на них сбрасывают ФотАБы. — Слушай, мы ведь не только над Эрваном фотки делаем. Виттра лишь глубоко вздохнула: — Не прикидывайся дураком, Лап, тебе это не к лицу. Уже по всему соединению ходят слухи, что где-то в Эрване имеется уцелевший завод. Как уже говорилось ранее, Собрание в курсе, что у нас с авиацией всё очень плохо. — Ты… — Вурнье сильно смутился, — Так в этом уверена? Девушка прыснула от смеха, поняв, что Семён за полётами слишком многое упустил из виду. — О, слушай, тебе точно надо чаще общаться с людьми! Во-первых, они прекрасно видят, что наша авиация работает не в полную силу, и делают из этого выводы. Во-вторых, им точно кто-то сливает данные – уже были вести, что за жопу принца Фазиля крепко взялась наша контрразведка, якобы он Собранию передает всю информацию. Диспозиция, планы, моральный дух личного состава, количество исправной техники. Полковник мог в ответ на это кивнуть и многозначительно промолчать, пытаясь осмыслить сказанное Евгенией. — Слушай, — она решила перебить внезапно наступившую тишину, — Тебе не кажется, что ты слишком давно меня не навещал? — Я был здесь на прошлой неделе, Жень. — Хватит врать, — Виттра усмехнулась, — Тебя не было почти месяц! — Полёты, — поспешил отбрехаться полковник. — Угу. Я смотрела журнал, ты как минимум две недели никуда не вылетал. Твоя пташка всё это время была на техобслуживании. Мог бы хоть и ко мне разок заглянуть, поговорили бы за всякие житейские дела. Парень вздохнул, покивал головой и поспешил извиниться. Всё-таки обижать возлюбленную он не особо горел желанием. Тем более сейчас. Не факт, что эти слова Евгению устроили – может, не совсем то, что она хотела услышать. — Лап, — поспешил начать Вурнье, сам не понимая, как он мог позволить себе подобные слова, — Я просто боялся, что ты будешь злиться. Столь незначительные нововведения в его лексиконе весьма сильно оживили девушку. Она посмотрела на него удивленными глазами, чуть улыбаясь, и спросила: — Охохо… да о чем ты вообще? Семён поспешил закрыть лицо руками, переживая некий постыдный момент, пока еще не облаченный в хоть какие-то слова. Он вздохнул, собрался с духом и сказал: — Короче, я в очередной раз ёбнул «Лагуну» о палубу, пока на посадку заходил. Её ведь ты в прошлый раз самолично крепила, вот я и... Даже Захарову проставил пару бутылок местного вина, попросил его в журнале это не отображать…

***

Поисковые группы, наспех собранные из пилотов и десантников, а также из пополнения, прибывшего с «Артемиды», успели в достаточно короткие сроки осмотреть все здания на поверхности. Большинство из них даже оказались относительно целы – их не слишком сильно зацепило ударной волной от ядерных взрывов. Тем не менее, романи проявляли исключительную осторожность — хотя бы на всякий случай. Черных откровенно паниковал – времени оставалось немного. Несмотря на то, что была возможность поддерживать связь с «Ёрмунгандом» с помощью радиостанции, установленной в броневике, и быть в курсе всех передвижений противника, это не решало главную из проблем – он всё также неумолимо двигался вперед. Помимо этого, для командира 85-ой эскадрильи крайне ужасным оказался тот факт, что вместе с подкреплением с эсминца прибыл также его капитан. Вячеслав Анатольевич успел испытать широчайшую гамму эмоций, когда увидел Крезона вживую – от стыда за сказанное ранее вплоть до ненависти и желания хорошенько набить ему морду. Нельзя сказать, что Крезон не был того же мнения о Черных — но им обоим хватило ума принести обоюдные извинения – с подачи, как бы то ни звучало странно, Крезона – и забыть об этом конфликте до лучших времен. Если эти лучшие времена, само собой, настанут. Андрей Павлович поспешил заметить, что подполковник был излишне оптимистичен, говоря о будущем суде над ним. Он также был свято уверен, что Эрван станет для них всех одной большой могилой, и что вся поисково-спасательная операция не имеет ровным счетом никакого смысла. Тем не менее, Крезон находил достаточно благородным общую сплоченность пилотов «Пантеона» — тех, кто уже, вероятно, больше никогда не поднимутся в воздух, управляя своими стальными монстрами — а потому принял решение присоединиться для содействия. В конце концов, если уж и помирать – то хотя бы вместе. Но Андрей Павлович не без боли в сердце покидал «Артемиду», которую искренне считал своей дочерью. Она – единственная для него родная душа, которая сейчас могла запечатлеть последние минуты его жизни. А всей остальной его семье придется довольствоваться лишь скупой похоронкой. — Ну не мог же он убежать так далеко, твою-то мать! — раздался чей-то раздраженный голос. — Да кто вообще знает, куда его занесло? Он ж всё, ку-ку! Ищем его тут, а он где-то в пустыне уже дозу подхватил и загибается. — Может, здесь еще куда сныкаться можно? — предположил один из десантников, размазывая луч фонаря по округе. Кто-то из пилотов обнаружил проход под землю — он располагался поодаль от зданий. Никаких тебе дверей – только спуск вниз, во тьму и неизвестность. — Всё осмотрели? — гаркнул Крезон, — Если да, то нам можно будет и вниз спуститься. Пятеро человек с рациями остаются снаружи – возможно, под землей будет плохо со связью. Десантники с оружием пошли вперед, за ними вслед отправились Черных, Крезон и несколько пилотов – в том числе и командир ныне расформированной эскадрильи «Балдахин», Кирова. Прямой, тёмный туннель с высокими потолками переходил в небольшую комнатку, напрочь забитую металлическими стеллажами с бумагами и хламом настолько, что свет от фонарей не мог достать до противоположной стены. Слой пыли на полках был такой толщины, что позволял утверждать – это помещение заброшено весьма давно. Крезон неосторожно схватил один из журналов с толстым переплетом с полки и принялся его изучать, закрыв нос и рот рукавом шинели. Впрочем, это не сильно спасло его и остальных – они то и дело заходились кашлем и чихом от поднявшейся пыли. — Андрюха, ёбаный твой рот, вот тянет тебя всякую хуйню творить! — закричал Вячеслав, то и дело прерываясь на то, чтобы чихнуть. Тем не менее, он продолжал держать фонарь так, чтобы капитану «Артемиды» было удобно читать, и сам пытался подглядеть из-за плеча содержимое этих документов. — Интересно… — отвечал Андрей, словно не замечая агрессивное высказывание в свой адрес. Черных поспешил поинтересоваться, что же интересного в этих бумагах. — Ничего особого, Слав, это журналы регламентных работ по авиации. Они датированы 206 годом от Династии, — Крезон слегка помрачнел, — Здесь указана одна очень интересная фамилия… а точнее даже несколько. — Это же за год до восстания, так? Ну давай, не томи уже! Время дорого, — Вячеслав сильно оживился. — «Второй месяц 206 года от Династии… регламентные работы… «Т-7, борт «295 красный»… старший лейтенант Вурнье». — Опа, а мне никогда не рассказывали, что он служил в Герате до восстания! — Черных был несказанно удивлен и в некоторой степени даже обижен тем фактом, что его обделили подобным знанием. — Семён рассказывал, что служил на одной из авиабаз в Герате до бунта, — подала голос Кирова, — После восстания им отдали приказ в срочном порядке уходить в метрополию. — Тут еще пара интересных фамилий. И все на «В», — Крезон помрачнел лишь сильнее, — Виттра, Волков… Кать, а ты что-то об этом знаешь? — Вот про это мне уже не говорили, — сухо ответила командир «Балдахина». — Ага, корешились вместе, значит… ну теперь ясно, где Вур такую даму на пару калибров выше положенного к себе на подвес прицепил, — командир 85-ой эскадрильи аж присвистнул, — Царствие тебе небесное, Жень... ну а в остальном я даже не удивлен. Но про Волкова не знал. Крезон с улыбкой захлопнул журнал, поднимая в воздухе пыль. Черных с удовольствием легонько огрел его фонариком по голове – в целях профилактики, словно то был дружеский подзатыльник. Благо, что капитан эсминца не посчитал это за посягательство на свою жизнь, коими были полны угрозы от Черных в эфире полчаса назад. — За ним был закреплен авианосец «Тесей», — чихая, продолжил Андрей, — А уже ближе к середине журнала указано, что ему выдали корабль покрупнее. — Да, про отход «Минотавра» на юг в его исполнении многие слышали, — Вячеслав, хоть и успел отойти подальше, но всё же тоже был застигнут пылью, а потому также чихал без остановки, — Думаю, ты тоже – говорили, что это была лучшая операция, которую только мог Максим Сергеевич провернуть, выше – некуда. Кто-то из десантников решил пошутить, сказав, что у Волкова лучше получилось идти на юг, нежели на север – шутка пришлась большинству людей по душе, и они рассмеялись. — Однако, эта троица знакома гораздо больше времени, чем я мог предполагать, — подвел итог Андрей. — И двое из них уже погибли, — мрачно произнесла Катя, — Давайте лучше поспешим, пока Вурнье не стал третьим. — Если он жив, — вздохнул командир «Артемиды», — Но вообще правильно всё говоришь… только идти нам есть куда? Черных отошел куда-то в сторону и поманил за собой остальных. У одной из стен стоял массивный деревянный шкаф, ныне небрежно откинутый в сторону. За ним – железная дверь с кодовым замком, открытая внутрь. — Сюда он и пошел, судя по всему, — подметил Вячеслав, — Видимо, память ему не до конца отшибло, раз код подобрал. Десантники пошли вперед. Их взору предстало пространство без какого-либо работающего освещения, пустое, с редкими столами, заставленными кучами бумаг и письменных принадлежностей. Лучи фонарей не доставали до противоположного края комнаты. Три прохода куда-то в глубину подземного комплекса образовывали развилку, которая грозила растянуть поисковую операцию по времени до непозволительного – впрочем, им всем в очередной раз повезло. — Закрыто, — один из пилотов держал в руке сломанную ручку от двери. — Здесь тоже не открывается! — О! Добро пожаловать в мой дом! Вы только аккуратнее, и не судите строго, я редко прибираюсь, даже когда ко мне приходят гости, — усмехнулся десантник, проходя дальше, — Тут лестница! Поисковую группу далее, после спуска вниз, ожидала страшная картина — двое десантников-романи лежали на полу, не подавая никаких признаков жизни. Вокруг них тлел костер, собранный наскоро из деревянной мебели и множества бумаг. — Они тут не так давно, — сказал старший десантной группы. — Судя по лужам крови… они вряд ли умерли своей смертью, — подметила Екатерина. — Видимо, та дверь за шкафом не была заперта изначально, — Крезон мрачно оглядел место преступления, — Иначе как они сюда вообще попали… — А как они вообще додумались заглянуть за шкаф? — задумался Черных. — Хрен его знает, но че имеем – то имеем, — сказал один из десантников, оглядывая трупы, — Эти оба с «Махаона», судя по их жетонам. Из пистолета стреляли. В одного раза три попали, в район грудной клетки, сердце зацепил. А в другого – два, сбили с ног и потом добили выстрелом в голову. — Да, за такие кувырки ротмистр Ерофеев, царствие ему небесное, за яйца бы пилота вашего подвесил, — вздохнул другой, — Ну он и стрелял, больше некому. Вы лучше аккуратнее, он может быть еще при оружии… и с крышей набок. Черных возмутился, и чуть было не полез на солдата с фонарем в руках, желая как следует ему вмазать – но был остановлен Кировой, которая едва смогла удержать сослуживца от очередного братоубийства. — Ваше высокопревосходительство, — обратился к Крезону старший из десантной группы, — Что будем делать, если он по нам стрелять начнет? Мало ли… — Выбора нет, придется стрелять в ответ, — Андрей тяжело вздохнул, понимая, что выбора в самом деле никакого и не предоставится, — Желательно по ногам и рукам, чтобы жив остался, а там как повезет. Либо он нас, либо мы его. — Ну и хуйня, — в сердцах выпалил Вячеслав, сплёвывая на землю, — Да не стал бы он этого делать! — Слав, он всё, — тихо ответил Крезон, — У него крыша потекла, как ты уже сам говорил. — Само собой потекла! — Черных был против такого отношения к своему товарищу, но всё же был вынужден согласиться со словами по поводу его психического состояния, — Вряд ли бы нормальный человек начал слышать голос умершей невесты. — Жаль мужика, конечно, — с грустью в голосе произнес старший из десантников, — Я не удивлен, что с ним такое случилось, тем более, когда он всё это слышал… — Да, но за наших ребят ему всё же придется ответить, — сказал иной солдат, стоя в стороне, — Хотя бы на суде. Бить его никто не будет, больной человек, какой с него спрос? — Я пытался его отвлечь! — вскрикнул подполковник, — Хуево, видимо, постарался! Простите, блять, великодушно! — Полно тебе себя винить, не ты ж Виттру пытал, — несколько неуклюже попытался разрядить повисшее в воздухе напряжение Андрей, — И ты сделал всё, что мог. Ты же не мог к нему в кабину залезть и отрубить к херам всю радиосвязь? Вячеслав скрипел зубами, не шибко оценив потуги Крезона в юмор. Он сжал кулаки и уже хотел было всё-таки исполнить свою не столь давнюю мечту – а именно сломать капитану «Артемиды» челюсть – но, завидев еще раз трупы, быстро осознал, что в таком случае он бы был ничем не лучше Вурнье. Он выдохнул, собрался с силами. — Нет. Я не мог. Даже если бы очень хотел. — Тогда и не вини себя за это, — слегка отстраненно произнес Андрей, — Как я уже и говорил, ты сделал всё, что было только в твоих силах. Ты молодец. А с Вурнье мы как-нибудь разберемся. Надеюсь, что он останется жив. Черных всю дорогу не покидало ощущение, что Крезона словно подменили – да, хоть он и остался таким же неумелым шутником, да, хоть он и был резок, и не выбирал слова – но сейчас проявлял такие редкие для него качества, как сочувствие и понимание. Подполковник еще не осознавал, что подобные перемены в характере Андрея были проявлением смирения перед неизбежной гибелью. Крезон смирился со своей участью. Черных же слишком хотел жить, и дать жить тем, кому только возможно.

***

Старший помощник Кошкин не спеша подошел к Перову, сидевшему в своем кресле – согнутый, руки уперлись в колени со стороны локтей, и закрывали лицо. — Что на этот раз, Артур Савельевич? — поспешил поинтересоваться он, — Вы какой-то мрачный сегодня. — Пётр, в пизду иди, ради бога, — злобно прорычал командир «Аякса», — Ты не очень вовремя со своими сентиментами. — Я серьёзно, Ваше высокопревосходительство. Вы только-только бегали по всему мостику, усиленно чем-то у всех интересовались… Перов поднялся из кресла и посмотрел старпому в глаза — в зеленых глазах Кошкина читались только любопытство и обеспокоенность, после чего сообщил, что на связь буквально несколько минут назад выходил Ровлеев с плохими новостями. — Я весь внимание, Артур Савельевич, — старший помощник кротко покивал головой, понимая, что командиру следовало бы поговорить с кем-нибудь, обсудить тревожные вести. — Эвакуация займет хер знает сколько времени. Говорят, они где-то проебали Вурнье, старшего из всей кодлы с «Пандоры». Сейчас вот поиски ведут, там даже Крезон присоединился. — Звучит плохо, — покачал головой старпом, — Как это вообще могло произойти? — Говорят, шарахнулся башкой, ему что-то начало мерещиться. Голоса мертвых, силуэты, он убежал, проклиная всех как демонов, и говоря, что ждет нас всех геенна огненная, да полымя адское. Кошкин замолчал, пытаясь осмыслить услышанное. Артур улыбнулся, увидев столь озадаченную мину на лице своего помощника. — Николаич, дели надвое, спокойно. Эту информацию изначально передал Черных Крезону, а уже Крезон переформулировал это как только смог для Ровлеева. И уже Ровлеев передал эту информацию мне. Понимаешь? Пётр Николаевич покивал головой и сказал, что вся эта ситуация напоминает ему сломанный телефон. — Именно, где-то вот на пункте с Ровлеевым половину информации дополнили всякой хуйней. С Валерой точно работать нельзя, он всю информацию так оформит – волосы дыбом встают! В плен бы его сдать, честное слово – он бы таких небылиц Собранию на уши навесил, они бы завтра же сами сдаваться пришли! На какое-то время командир «Аякса» замолк, переводя дух. — Честно, я не знаю, во что верить. Одно точно понятно, пилота где-то потеряли. Отказ в эвакуации, остальные без него никуда. Что поделать, раз надо – пусть делают. Надеюсь, им хватит времени. Где-то с аппаратуры внешней связи послышался треск. — Слышишь? — поинтересовался Перов. — О чем вы? Вроде тихо… Артур кивнул головой и подметил, что ему, вероятно, показалось. «Вот именно поэтому я тоже заинтересован, чтобы Вурнье остался жив и невредим, — подумал Перов, вслушиваясь в слышимый только ему треск, — Мне бы было о чем с ним поговорить за голоса мёртвых». Шум нарастал с каждой минутой, превращаясь из треска в какофонию – залпы крупнокалиберных орудий, эхом разносящиеся по всему капитанскому мостику; суматошные крики людей обращались в мольбы о помощи и какие-то нечленораздельные звуки, словно Артур снова услышал ту самую радиопередачу из восставшего Эрбиля. Все эти звуки отдавались в сердце капитана корабля, заставляя на некоторое время замирать, останавливая все жизненные процессы. Всё это Перов уже когда-то пережил. Слышал своими ушами, видел своими глазами. Всё это – эхо произошедших с ним и его сослуживцами по соединению событий, после которых какая-то часть его души просто испарялась, словно влага из кувшина в жаркий полдень. Он знал, что произойдет дальше – и всем своим нутром этому сопротивлялся. Испытывать подобные слуховые галлюцинации он начал не столь давно, через некоторое время после того, как его назначили капитаном «Аякса». Вполне вероятно, что самоубийство Регины Реммен оставило в его сердце какой-то неизгладимый рубец, который время от времени кровоточил. Изначально он слышал лишь тихий голос Регины, но со временем наваждение обросло новым звучанием, которое было способно разорвать его душу на части. Весь этот вал шумов и звуков из недавнего прошлого, преисполненный страдания, горечи и боли, для него служил предвестником роковых, трагических событий. И более странно было стать его единственным свидетелем именно сейчас. Не в тот момент, когда ему передали приказ о наступлении на Уркеш, и не в момент перед восстанием в Эрбиле. Именно сейчас. Извращенная мелодия боли прекратились, и только приглушенный помехами голос, до ужаса знакомый Артуру, возвестил: «Перов! Перов, приём!» Командир «Аякса» вздрогнул и замотал головой, безмолвно умоляя Ишу прекратить это откровение. Но он прекрасно понимал, что эта зловещая радиопередача не прекратится, как бы он того ни хотел. У Ишу в очередной раз были свои планы. «На связи «Аид»! Мы горим, нам срочно нужна помощь!»