реквием (милая пустота)

«Умирать почти не больно, — думает Сказитель. — И совсем… Совсем не страшно».

Реквием по любви

Если бы у отчаяния существовало имя, оно звалось бы Сказителем. И сказывало бы оно истории о разбитых сердцах и потраченном впустую времени, о ложных идеалах и запутавшихся людях, о нескончаемом поиске и предательствах, об одиночестве и ненависти, о ноже у горла или о другом таком ноже — но уже вонзенном в спину. О том, что у смерти есть лицо, что она не стучится в дверь дважды, что постичь ее тайны невозможно. О болезнях, о казнях, о брызгах крови на лице, о пустых, безжизненных глазах, выкаченных из орбит. Об оценивающих взглядах матерей и о холодных, величественных женщинах, предлагающих избавиться от новорожденных, о дыре в груди, о непонимании… О темноте и вечности, в которой нет ничего, кроме боли, боли, за которой скрывается всё: страх, ярость, блеск безумного оскала и стеклянные злые глаза, глядящие на все вокруг с ужасом, проводящим черту у точки презрения. Отчаяние бы так и зародилось — в первый раз брошенное, оно бы бродило с надеждой и верой внутри. У него не было сердца, но оно мечтало бы жить, как остальные люди, окружавшие его. Собственная ограниченность пугала бы его и удручала… И с каждым днем разница становилась бы все ощутимее. Проросшее семя. Потом Отчаяние, разумеется, столкнулось бы с чем-то таким, что окончательно выбило бы его из колеи — потеря, горе, зубоскалая смерть. Брошенный дважды. Ведь оно никогда не было таким, как другие… как бы ни стремилось ими стать. Будучи Отчаянием, легко быть съеденным Яростью, переваренным Ужасом, выплюнутым Безумием. Нескончаемое странствие и всепоглощающее одиночество — и маленькое пёрышко в маленькой ладони — обретенные вновь, любовь и надежда. Только смерть правда что не стучится в одну дверь дважды — от одной она стремительно и беспощадно переходит к другой. И маленькие перья превращаются в догорающий пепел — одно за другим. Стеклянные глаза от непролитых слез становятся злыми — и смотрят с презрением, застывая в безжиненной пленке навсегда. Так зародилось бы Отчаяние — зачаток смерти. Так появился Сказитель — воплощение отчаяния.

Реквием по вечности

У отчаяния появилось имя, когда его воплощением стала брошенная людьми кукла, мечтавшая о любви, заботе и нежности, кукла хрупкая и наивная, прекрасная и жестокая, столкнувшаяся с испытаниями, которые оказались ей не под силу. Будучи другой, отличающейся, она никогда и ни в ком не могла найти понимания. Будучи лишенной чувственной опоры, она ощущала себя ограниченной, ведь многие двери были перед ней закрыты. Поэтому презрение, охватившее его, даже не граничило с безумием — оно было безумием. Сокрушительным и беспощадным. Рожденное ненавистью к самому себе — это всегда было ненавистью к самому себе, — оно поглощало его, поедало, сжимая в колючих объятиях. Будучи Отчаянием, легко быть съеденным Яростью, переваренным Ужасом, чтобы в итоге оказаться выплюнутым Безумием. Нескончаемое странствие и всепоглощающее одиночество — и маленькое сердце в маленькой ладони — обретенные вновь, любовь и надежда. Чтобы получить их, Отчаянию нужно приобрести статус божественности. Всего один шаг отделяет его от точки невозврата. И тогда мучения наконец закончатся, а он обретет смысл. Но… — Люди… Перед глазами Сказителя сотни размытых сердец. Они кричат и плачут, смеются и умирают. Лица, улыбающиеся ему: дети и старики; кузнецы, мертвые тела и море крови, море, в котором он однажды захлебнулся, его друзья и светлое пятно с красной прядкой — не Кацураги, а кто-то ещё, такой же жалкий и ничтожный, тряпичная кукла… Опавшие лепестки сакуры, маленькие перышки и догорающий пепел. — Жалкие люди… Больно. Как же больно… Снова он чувствует эту боль, от которой не спрятаться, которая дышит прямо в спину, улыбаясь беззубым ртом, а он вдыхает зловоние жадно и отчаянно, стремясь причинить себе как можно больше боли, в ненависти к себе утопиться. Ему больно постоянно — физически, ведь он был бионической куклой, способной ощущать. А после всех экспериментов Дотторе он вообще разучился понимать, где болит, что болит и когда перестает болеть, если переставало болеть вообще. Боль, боль, боль, боль, непрекращающаяся боль, и доктор, улыбаясь с презрением, разбирает его по частям, словно не живое существо, а механизм, ведь жертва сама положила себя на операционный стол. Ведь жертва сама захотела стать винтиком. Все ради одного момента… Отчаяние достигло своего апогея. Поэтому теперь боль от трубок его успокаивала — она значила, что он близок к концу, за которым так гнался… Который должен стать его новым началом. За этой же болью не стояло ничего, кроме страха. Да… Это был он. Он почувствовал страх, тонкой иглой пронзающий сознание и, кажется, все его существо. Существо? А он существует? — Монстр! Пока есть смысл. Пока у него есть сердце, в его существовании есть смысл. Он… должен выполнить своё предназначение, он был рожден, чтобы стать сосудом, он растоптал свою гордость, он согласился терпеть эти боль и унижения, он готов снова низвергнуть самого себя, бросив под ноги человеку, его презиравшему. Но ни за что и никогда Сказитель не вернется к тому, с чего начинал. Не вернется к той боли… не вернется к предательствам. К ужасу. К крови, в которой он захлебнулся.

Реквием по мечте

Сила, с которой Отчаяние потянулось за ним, порвала трубки. Его глаза были широко распахнуты, а пальцы беспомощно щупали воздух. Мудрость смотрела на него с удивлением в глазах — она не ожидала такого глубокого проявления чувств, а он кричал, пытаясь достучаться до неё, и этот крик вырывался из самых глубин его существа, царапая горло. Презираемый всеми, он знал, что никто ему не поможет, и ему было абсолютно все равно, кем стать, в чьи ноги броситься на этот раз и какую боль стерпеть ради того, чтобы сохранить своё сердце. В этом весь смысл. Не отбирайте у Отчаяния игрушку — там, где не пролилась кровь, прольются горькие слезы и разобьется не одна мечта. Он был готов на все, что угодно, лишь бы не возвращаться к уродливому, такому безобразному себе, которого отчаянно презирал за слабость и бессилие перед простым и сугубо человеческим. Голос рвался и метался, загнанный в угол, а он дрожал, охваченный ужасом — Мудрость не прислушалась к нему, поворачиваясь спиной. Ей не было дела ни до его боли, ни до его готовности пожертвовать все, что угодно, ведь отчаяние потому и отчаяние, что это всё, что оно заслуживает и заслуживало всегда. — Это моё! Даже не пытайся! Я никогда… Нет, нет, нет, нет! Называя себя добряками, как могут они поступать так жестоко? В этом все люди… Они лицемерят, даже когда смотрят в зеркало. За это он их презирает. Крича о всепрощении и любви, об идеалах и смелости, они всегда повернутся спиной к тому, кто страдал не меньше, чем они — ведь он был воплощением зла. — Никогда не вернусь! Больно. Дыра в груди постепенно увеличивалась в размерах, будто разъедая его оболочку. И дикий ужас, липкий, как паутина, лишал его жизни. Только смерть не стучится в одну дверь дважды — от одной она стремительно и беспощадно переходит к другой. И маленькое сердце в груди, что ещё мгновения назад согревало его, будто ладони матери, превращается в всепоглощающее ничего. Стеклянные глаза от непролитых слез становятся пустыми — и смотрят безжизненно, застывая перед точкой невозврата. Куклу уронили. Она упала, разбившись вдребезги.