Прекрасное чувство неумолимой ярости

Казутора пришёл сюда впервые за очень долгое время уже после кровавого Хэллоуина. После того, как Баджи выписали из больницы. После того, как Баджи восстановился достаточно, чтобы хотя бы быть способным имитировать жизнедеятельность и принимать гостей. Это было впервые за очень долгое время, потому что последний визит до этого он наносил ещё до того, как его отправили в колонию для несовершеннолетних. Прошло два года, даже больше. А тут всё также, практически ничего не изменилось. Казутора мог поспорить, что тут действительно ничего не поменялось с тех самых пор, когда они ещё могли называться закадычными приятелями. Доверять друг другу на всю тысячу процентов. Могли без задней мысли ляпнуть что-то несоизмеримо личное в присутствии друг друга и избежать осуждения. Всё та же комнате Кейске, те же книжки по природоведению и биологии. Энциклопедии про животных, птиц, рыб и прочих божьих тварей, даже тех, что вымерли ещё до появления динозавров. Ничего не поменялось, разве что появилось больше книжек, художественной литературы в виде комиксов и школьные учебники тоже стали серьёзнее. Корм для кошек, от неё отдаёт не самым приятным запахом, ну правильно, не розы же с фиалками кошки будут жрать. Хотя насчёт травоядности кошек Баджи готов поспорить. Игрушка для кошек, лежащая на комоде рядом с кормом. Вот чем парень отвлекает себя от учёбы, в отличие от других подростков. Пока другие играют в игры, гуляют с друзьями, шалят с девчонками и делают много других вещей, Баджи избегает собраний Тосвы, деятельности Тосвы и каждый божий день ждёт, что очередной представитель семейства кошачьих заглянет к нему в гости, чтобы полакомиться и поиграть с хозяином этого маленького убежища. А потом снова берёт себя в руки и садится за книги. Когда Казутору ещё не посадили, Кейске было плевать на учёбу. Он интересовался только борьбой, друзьями и мордобоем. И Казутора прекрасно его тогда понимал. Сам наслаждался мордобоем, когда хотел убежать от реальности и почувствовать себя хоть чуточку свободным. Он и не понял, когда начал даже в этих своих простых желаниях обвинять других людей. В частности, Майки. До появления Майки в его жизни было легче что ли? Ни радужно, ни красочно, но понятно и просто. Когда появился Кейске, стало лучше, красочнее и ярче. Было хорошо. Но потом появился Майки. Майки, которого все, почему то, считали чуть ли не центром вселенной, главной движущей силой всего сущего. И Ханемия, будто поддавшись общему настроению, принял это. Ради Майки он был готов пойти даже на преступление. Странно. Ведь его самого никто и не заставлял. Даже сам Майки. Просто он ворвался в жизнь так неожиданно, и от такой внезапности снесло крышу. Стоило ли обвинять его во всех своих бедах? Казутора теперь не уверен… Он понимал лишь, что глава Тосвы являлся слишком сильным по сравнению с ним самим, по сравнению с окружающими его людьми. Своим характером, своей харизмой он мог поглощать волю других людей. И, если человек слаб волей, он неизбежно попадал в эту ловушку, которую Майки поставил неосознанно, непроизвольно. Люди сами тянулись к нему, и Манджиро не знал, что с этим делать, пустив всё на самотёк. А Казутора лишь оказался слишком беспомощным, самостоятельно загнав себя в эту ловушку. Кейске стал его первым настоящим другом, и было обидно, что до Ханемии у него самого уже были другие, такие же близкие друзья. В особенности Майки. Казутора думал, как было бы круто, будь он для Баджи лучшим другом, самым лучшим из всех, что у него есть. Но таковым сам Баджи считал… Манджиро. Они были друзьями детства как никак. Иногда Казутора жалел, что не встретил его первым, первее лидера Тосвы. Тогда мог бы и побороться за своё место рядом с Баджи как лучшего друга. Так странно. После выхода из колонии выяснилось, что Баджи теперь ходит с другим человеком, с человеком, который готов преследовать его по пятам. Выполнять любые его приказы, слушаться во всём. Они постоянно ходили вместе, наверное, даже делили лапшу на двоих. Хотя, эта глупая привычка преследовала всех гопников — делить еду на всех без исключения, негласный закон или традиция, коей подчинялись абсолютно все они. Наверное. Но от мысли, что Баджи делил лапшу или что-то ещё с этим человеком только на двоих… становилось действительно не по себе. Казутора не будет врать, если скажет, что ему было приятно наблюдать за тем, как Кейске выбивал из того парня всё дерьмо. Даже если самому Кейске это не нравилось. Даже если ему было неприятно от этого, противно. Казутора просто был счастлив, вот и всё. Ведь ради него, Ханемии, Баджи избил своего нового лучшего друга, бросил Тосву и непобедимого Майки, присоединившись к Вальхалле. Чёрт возьми. Как же на нём смотрелась куртка Вальхаллы. На белой ткани его роскошные волосы было видно ещё лучше. Когда он только успел их отрастить? Как он заботился о них, какими средствами для волос пользовался? Но как бы ни был он преисполнен восторгом в тот момент, кажется сам же всё и запорол. Обидно. Теперь обвинить в чём-то Майки становится всё труднее и труднее. Ведь как мудак себя в этой истории повёл себя именно Ханемия. Тем не менее, Баджи от него не отвернулся, принял, почти что, с распростёртыми объятиями. Даже взял на себя какую-то пресловутую вину, непонятно, за что. Понятно стало только, когда он начал извиняться. За то, что хотел как лучше, а получилось совсем как можно хуже. Тогда Казутора уверял его, что могло быть и хуже. — Да куда уж хуже? — не унимался друг. — Ну так ведь ты чуть не умер, а мог и не очнуться, понимаешь? — Ханемия знал, что для Баджи это не то, чтобы аргумент, поэтому добавил, — и я мог сесть за убийство, уже как рецидивист. Баджи честно не знал, что ответить, что-то хотел, но не знал, что именно. Рот на его переполненном отчаянием лице открывался и закрывался обратно, периодически высвечивая его острые клыки. Глаза упёрлись в пол, наполненные такой болью, будто собирались утонуть в слезах. Он поджал губы, поэтому Ханемия позволил себе продолжить. — Я чуть не убил тебя, и Майки имеет полное право меня ненавидеть. Но если бы ты умер, разве у него не было бы ещё больше причин для ненависти? Он был прав. Совершив однажды то, что нельзя исправить, повтори он это ещё раз — точно не отмылся бы. Его руки уже в крови, одна жизнь уже оборвана и теперь тлеет в чьих-то редеющих воспоминаниях. Но несмотря на всё вышеизложенное, Ханемия не мог отделаться от мысли, что тоже многое теряет. Как будто у него тоже отобрали что-то важное, и продолжают отбирать. Он смотрит на Кейске, который не желает более продолжать этот разговор, отвлекаясь на сообщение в телефоне. Ханемия догадывался, от кого оно. — Это Майки, пишет, что зайдёт сегодня после школы, — Баджи не нужно было договаривать, чтобы Казутора понял — пора валить. — Тогда я загляну как-нибудь в другой раз, бросает он, честно недоумевая, почему из двух ролей — мужа и любовника — ему досталась именно вторая. — Хорошо, — кивает Баджи, массируя покрасневшие глаза. Такой сильный в драках, но такой беззащитный в выяснениях отношений. Высокий, широкоплечий, мускулистый, с низким и грубым голосом, совсем не похожий на слабака, сейчас он выглядел уставшим и истощённым. На нём сказалась не то травма, не то эта безвыходная ситуация, не то всё сразу. Но вспомнить того же Дракена — после выписки из больницы выглядел как огурчик, если даже не лучше. Вот что значит человеческая анатомия — повреди один орган, всё срастётся, повреди что-то ещё, можно скопытиться за пару минут. Страшно. Казутора внезапно захотел обнять его на прощание, влить чуточку своих собственных сил, почувствовать его в своих руках и убедиться, что тот достаточно тёплый, что не замёрз. Уходя, улыбнулся слабо на прощание, зная, что скоро снова встретятся. Нужно торопиться, чтобы случайно не встретиться с другим человеком. С тем, кто забрал себе роль «мужа». Как же по ублюдски звучит, думает Казутора. Будто они персонажи дешёвой драмы для домохозяек.